Said things

 Он видит, как она с заливистым смехом бежит к воде. Поднимает подол длинного сарафана, вступая в море, одной рукой держа в спешке снятые босоножки. Теперь загоревшая, ее и без того смуглая кожа напоминает ему растаявший молочный шоколад. Волны ластятся к ее ногам. Целуют ступни. Она оборачивается, мягко улыбаясь. Морщит нос от бьющего в глаза солнца, нависающего над ними ярко оранжевым воздушным шаром. Кажется, кричит его имя, но он настолько заворожен этой картиной, что не может двинуться с места.     Ей так идет быть счастливой, как будто это ее призвание. Словно каждая секунда ее жизни должна была быть пропитана этим счастьем, чтобы сделать счастливыми других. Как будто было только оно, это прирученное как котенок счастье, а всего, что было до, никогда не случалось.     Он боится прикрыть веки. Боится отвлечься хотя бы на секунду, будто стоит сделать это, и все окажется сном. Он проснется в темном Мэноре или в Азкабане. Почувствует прелый запах подземелий и разлагающейся надежды, и все вернется на круги своя. Он так отчаялся верить в реальность и возможность счастья, что поверить в то, что сейчас происходит, почти невозможно.     Он вспоминает, как она беззащитно жалась к нему в темноте во время их коротких встреч в лесу, отчаянно обнимая. Ее стоящие в глазах слезы и избитую надежду, врезающуюся в сердце осколком, каждый раз, когда им приходилось прощаться. Когда осознание, что они могут больше не встретиться, гранитной плитой вбивало надежду во влажную почву.     Она нашептывала ему свою большую мечту. Как бы Драко ни хотел в нее верить, он сомневался, что она сбудется, но никогда не смел ей это сказать.    — Когда это закончится, — она никогда не называла войну войной, будто та была негласным Волдемортом. Недаром эти два уродливых слова начинаются на одну и ту же букву. — Мы обязательно поедем к морю. На мне будет легкий сарафан и соломенная шляпка. Солнце будет печь так сильно, что я почти забуду о том, как сильно о нем мечтала. Ты сгоришь и, как всегда, будешь чем-то недоволен. Мы будем есть немытые фрукты, сидя на пляже, и ты наверняка проворчишь, насколько это негигиенично, пока я не закрою твой рот поцелуем, а потом не заставлю полезть в воду, чтобы не дать еще больше сгореть. По вечерам мы будем ходить по набережной, ужинать в местных кафе и пить домашнее вино. А по ночам – смотреть на звезды.  Не те, что нависают над нами сейчас, похожие на привязанные к небу пуговицы, а настоящее, мерцающие драгоценными камнями. Ты покажешь мне созвездие Дракона и расскажешь все, что про него знаешь, пока я счастливая не усну на твоем плече.     Ее слова всегда оставляли на сердце порезы как что-то, чему никогда не сбыться, но он всегда выслушивал ее, путаясь пальцами в волосах, стараясь проглотить вставший в горле ком.     Как поверить, что то, что она шептала ему, оказалось реальностью?     В то, что она сейчас, — настоящая, счастливая и живая — улыбалась так, как не улыбалась никогда. Что смеялась над тем, что он, сгоревший, походит на выброшенного из воды рака, мстя за то, что он, как всегда, забыл нанести на кожу солнцезащитный крем, и действительно заставляла есть немытые фрукты, затыкая возмущения поцелуем?    Как поверить в то, что эта девушка, сейчас походящая на воплотившееся в человека счастье, была с ним, выбрала его, продолжала выбирать каждый день?    — Если ты сейчас же не пойдешь со мной в воду, я затащу тебя силой, — слышит он пронизанный деланной угрозой голос.      Наваждение сходит.     Он улыбается в ответ, снимая ржавчину неприятных воспоминаний, которые навсегда останутся в прошлом. Бежит ей навстречу, резко поднимая на руки, и шепчет в висок:    — Не успеешь, Грейнджер. Потому что первым это сделаю я.   И от осознания, что эта единственная угроза, которая нависает над ней сейчас, хочется выдохнуть так сильно, что треснут ребра.