Аркан смерти

За месяц до основных событий Запах скипидара въелся в кожу так, что, кажется, я насквозь пропиталась им ещё до того, как сняла халат. В мастерской было холодно: Берт никогда не включал отопление, говорил, что так краски сохнут правильно, не трескаются, и я сидела на старом бархатном кресле, подобрав под себя ноги, пока он смешивал на палитре что-то тёмное, почти чёрное. — Не шевелись, — буркнул он, не поднимая глаз. — У тебя плечо ушло из света. Я замерла. Свет от лампы падал ровно на ключицы, и где-то в глубине души мне всё ещё нравилось, как Берт смотрит на меня в такие моменты: не как на женщину, а как на линию, на тень, на пятно, которое нужно поймать и остановить. Он был талантлив. По-настоящему. И я когда-то влюбилась именно в это — в его способность видеть красоту там, где остальные видели только хаос. Холст стоял ко мне тыльной стороной, но я знала: он пишет меня обнажённой, хотя сегодня я этого не хотела. Вернее, хотела, но не так. Последние недели мы почти не разговаривали — он пропадал в своей студии, возвращался под утро, от него пахло травой и чужими сигаретами, и каждый раз, когда я пыталась спросить, что происходит, он отделывался «я просто устал, Селена, не начинай». — Берт, — позвала я, не меняя позы. — Ты обещал лечь сегодня по-человечески. Завтра мне нужно быть в парке в шесть утра. Если я опоздаю, организатор с меня шкуру спустит. Он не ответил. Только кисть заскрипела быстрее. Я смотрела на его ссутуленную спину, на спутанные волосы, на пальцы, перепачканные охрой, и чувствовала, как внутри закипает знакомая горечь. Когда-то он обещал мне целый мир. Не в пафосном смысле, а просто жизнь, в которой есть место нам двоим. А теперь… — Всё, — сказал он вдруг и отложил кисть. Потянулся, хрустнув шеей. — Иди сюда. Я встала, закуталась в халат и подошла к холсту. С полотна на меня смотрела женщина. Красивая, чужая, со слишком острыми скулами и слишком тёмными глазами. В ней была какая-то надломленность, которую я не узнавала в себе, но, видимо, именно её видел Берт. — Нравится? — спросил он хрипловато и встал за моей спиной. Его ладони легли мне на плечи, спустились ниже, стянули халат. — Ты замёрзла. Давай я тебя согрею. Я не сопротивлялась. Мне хотелось тепла, хотелось простого человеческого контакта, того, что когда-то было между нами. Он целовал мою шею, его руки бродили по телу, и на мгновение я почти поверила, что всё ещё можно исправить. Почти. А потом он замер. Отстранился. И я услышала то, что боялась услышать: — Чёрт. Селена, прости… я, кажется, слишком много выкурил перед этим. Не встаёт. Я закрыла глаза. Сосчитала до пяти. До десяти. Потом подняла халат, запахнулась и отошла к окну. За стёклами моросил дождь, и где-то внизу сигналили машины. — Ты обещал, Берт. Ты обещал мне, что завяжешь с этой дрянью до выставки. А теперь ты даже… — Это не связано! — перебил он с раздражением. — Я просто устал. Ты же знаешь, какой был заказ. Я почти не спал. — Конечно, — усмехнулась я. — Ты всегда устал. Ты устал, когда мы должны были ехать знакомиться с моими школьными друзьями. Ты устал, когда мы планировали ужин. Ты устал, когда твои дружки заваливались сюда и устраивали притон. Ты даже трахаться устал. — Селена… — Нет, Берт. Дай мне сказать. — Я обернулась. — Завтра у меня праздник. Мой шатёр — единственное, что сейчас приносит мне деньги. И я надеялась, что хотя бы в этом ты мне поможешь. Хотя бы довезёшь меня до парка. Хотя бы сделаешь вид, что я тебе не чужая. Он опустил взгляд. И в этом «опустил взгляд» было больше правды, чем во всех его словах. — Я помогу, — сказал он тихо. — Обещаю. Я не стала отвечать. Собрала джинсы, свитер, натянула их прямо там, не глядя на него. Завтра будет долгий день, и я хочу провести ночь не в ссорах, не в выяснении отношений, а в своём салоне, в тишине, среди бабушкиных свечей и карт. — Я в шатре сегодня, — бросила уже с порога. — Там куча работы. — Селена… Но я закрыла дверь.

***

Дождь кончился, когда я добралась до территории парка. Здесь уже стояли первые палатки — ремесленники, кондитеры, какие-то лотки с бижутерией, — и мой маленький шатёр, тёмно-бордовый, с выгоревшими буквами «Арканум», сиротливо жался у старой липы. Я попросила у организаторов место в глубине аллеи, подальше от шумной сцены. Гадания — это не ярмарочный аттракцион. По крайней мере, для меня. Внутри было холодно и сыро, пахло старой тканью и лавандой, которую бабушка когда-то зашивала в подкладку. Я скинула коробки с картами, расстелила скатерти, развесила гирлянды на батарейках — те самые, что дают мягкий, тёплый свет, и ровно к полуночи села прямо на пол, глядя на то, как колышутся тени от веток за стенками шатра. Спать не хотелось. Внутри было пусто. Я достала телефон, посмотрела на пропущенные от Берта — три штуки, — и нажала «сбросить». Не сейчас. Может быть, завтра. Вместо этого я открыла бабушкин дневник — потрёпанную тетрадь в кожаной обложке, которую нашла в её вещах после похорон и больше никогда никому не показывала. Там, среди записей о клиентах, о снах, о раскладах, были рисунки. Тонкие, почти дрожащие линии изображали арканы, но не такие, как в колоде Уэйта. Другие. Тени лежали иначе, фигуры смотрели не туда. «Перевёрнутые значения истинной колоды», — было подписано её рукой. Я провела пальцем по одному из рисунков и почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Ну что, бабуль, — прошептала в пустоту, — завтра твой салон выходит в свет. Надеюсь, ты там не будешь краснеть за меня там, наверху. Никто не ответил. Только ветер тронул ткань шатра, и где-то далеко заиграла музыка. Завтрашний праздник должен был стать началом. Я ещё не знала, что для кого-то он станет концом.