Tobacco Vanille

Родители — это сложная для тебя тема. Невыносимая. И иногда ты думаешь, что, вырвавшись из этой обители благочестия и порядка, ты или пустишься во все тяжкие (или с Мансоном уже считается?), или будешь спускать все на психотерапию (хотя из Эдди и психотерапевт неплохой). Ты сидишь и улыбаешься маме Мелиссе. Ты сидишь и улыбаешься папе Джорджу. Вы играете в правильную дружную семью. Но у вас на самом деле все идеально: работник городской мэрии, домохозяйка, сын — будущий психолог и дочь — будущая преподавательница в колледже или университете. Разумеется, никакой школы: в школах работают только неудачники. Вы никогда не едите бургеры, острые куриные крылья или пиццу. Это еда для плебеев. Все только полезное, диетическое и приготовленное заботливыми руками мамочки. Пиво или газировка? Какая дрянь! Разрешенный максимум — бокал красного за ужином. Папе можно виски, потому что папа занят в политике города. Виски — это престижно. Не жизнь, а сраный блевантин. Ты спрашиваешь, как прошла поездка. Загорелая мама довольно рассказывает о чистейших пляжах Калифорнии на территории дорогих отелей. О том, то она видела Тома Хэнкса (мамочка, конечно же, обожает «Всплеск»). О том, что она ужасно скучала по тебе и Теодору. Она всегда зовет его только полным именем. И тебя тоже. Они не для того вам дали имена, чтобы коверкать. А Эдди зовет тебя принцессой, и это в сотни раз лучше твоей благородной клички. Ты бы назвала Патрисией собаку. Какую-нибудь сраную болонку. Тебе все так осточертело, что ты готова, когда в следующий раз Мансон кончит тебе на живот, хорошенько обмазать спермой пару пальцев, засунуть их в себя поглубже и молиться всем богам, чтобы ты залетела. Чтобы мамочка с папочкой охуели от вида твоего беременного живота, от бунтарского облика виновника торжества (который, признаться, и сам охуеет от таких чудес анатомии) и от твоего твердого намерения жить с малолетним (почти) уголовников в трейлере приблизительно в жопе Хоукинса. Пока ты думаешь обо всем этом, тебя потихоньку отпускает, и едва подрумяненный тост с тонким слоем арахисового масла, которое, между прочим, полезно, уже не кажется тебе таким отвратительным. — Мамуль, можно мы с Тео съездим в центр? Мне нужны новые тетради в школу. Ну и разное там, по мелочи, — ангельским голоском произносишь ты и умоляюще смотришь на маму. — Конечно, милая. Мы с папой пока разберем чемоданы и немного поспим. Ты же знаешь, я в самолете и глаз сомкнуть не могу. Джорджу пришлось разговаривать со мной весь перелет. — Спасибо, мам, — ты целуешь ее в щеку и незаметно подмигиваешь Тео, который прекрасно понимает, в какой магазин и за какими тетрадками вы поедете. Ты убираешь со стола, мамина помощница, и спешишь в свою комнату, перебирая все летние платья и выбирая минимально отвратительное из них — голубое, чуть ниже колена и с очаровательным кружевным воротничком, который тебя душит на моральном уровне. Когда вы с Тео оказываетесь наконец в машине, ты нервно одергиваешь подол и выжидающе смотришь на брата. — Ведешь себя, как влюбленная дуреха, — ласково говорит Тео и заводит авто. — Мы поедем за тетрадками, Триш. — Серьезно? А наряжалась я зачем? — ты в пяти секундах от того, чтобы приложить его носом о руль. — Ну повезу я тебя сейчас к Мансону. Он гарантированно дрыхнет, потому что всю ночь был у тебя. Его дядя дома. Ты в платье и на каблуках. Или он с тобой пойдет за всякой канцелярской фигней, Триш? Как думаешь? — Я думаю, что вряд ли нас кто-то должен видеть вместе… — ты выдерживаешь паузу и соглашаешься. — И знаешь, что еще, сестренка? Ты молча смотришь на брата и ждешь. — Это дорога в никуда. Я не против, чтобы ты встречалась с Эдди. Но я не уверен, встречаетесь ли вы. Вы просто классно проводите время вместе. Возможно, дотянете до выпуска из школы. А потом вам придется разойтись и жить дальше — каждому самому по себе. И никакая любовь, если у вас до нее вообще дойдет дело, не изменит этого факта, — он протягивает руку и вытирает непрошеную слезинку, скатившуюся по твоей щеке. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, Триш. Не привязывайся к нему сильнее, чем это нужно. И вот еще что, — Тео хитро улыбается и склоняется к твоему уху, переходя на шепот. — Возле твоего окна растет очень удобное дерево. И на месте твоего Ромео я бы им воспользовался. Спорим, он сегодня к тебе наведается? — Ты его подговорил, да? — улыбаешься ты. — Я не настолько филантроп, малышка. Зато немного, но знаю Эдди. Ну что, едем за тетрадями с котятами? — Тео! — ты смеешься в голос и нежно стукаешь брата по плечу. — Хотя можно и с котятами. Маме понравятся. Слушай, как там вышло, что мы у них нормальные? — У нас слишком нормальный пример перед глазами, Триш, — уверенно отвечает Тео, и вы наконец трогаетесь. В мелких лавочках вовсю идет торговля и много говорят о том, что на окраине города будут строить молл с кучей магазинов и даже с кинотеатром, совсем как в Индианаполисе. И у тебя появляется шальная мысль съездить с Эдди в центр штата. Дорога — всего каких-то 130 километров. Но тебе нужно алиби для мамы с папой. Железное и нерушимое, как Эйфелева башня. — Тео… — зовешь ты брата, перебирая тетрадки на полке книжного магазина. — Ты можешь что-нибудь придумать, чтобы сбежать из дома на целый день? — Ты опять думаешь об Эдди, а не о тетрадках, Триш. Мансону на весь год хватает одной толстой тетради, да и в той он в основном дракончиков рисует. — Тебе не пофиг ли? — Я уже все сказал утром, сестренка. — Тогда придумай. Ты же умный. А я куплю тебя бургер. — Острая курица. — Договорились. — И кола. — Без проблем. Накупив всякого бумажного барахла, вы идете есть куриные крылья. Пища богов, острая на входе и на выходе. И дьявольское изобретение — ледяная сладкая газировка, попивая которую можно легко умять целое бумажное ведерко курятины на двоих. — В общем, план такой. Сегодня и завтра я подготавливаю почву. Буду твердить маме, что мне срочно надо занести какой-нибудь реферат на кафедру. На занятия мне дней через 10, кажется, так что попрет. И послезавтра я иду тусить с друзьями на весь день, а вы… ну, сама понимаешь. И не нарушайте традиций — пососитесь, что ли, у Черепушки. Все равно будете шариться по лесу и карьерам… — Тео, вот скажи мне, за что небо послало мне такого замечательного брата? — За родителей, Триша, за родителей. И ты забираешь последнее крылышко, показав Тео язык. Когда вы возвращаетесь домой, время превращается в какую-то бесконечную жвачку. В 10 ты уходишь в свою комнату, достаешь пару непрочитанных еще комиксов и валяешься с ними на постели. В целом, там тоже есть интересные мужики. Да тот же Джокер или Лекс Лютор. Хотя Пенниуорт тоже сгодился бы, если б не был хорошим парнем. А плохие парни стучат в окно на втором этаже ближе к полуночи. Ты подскакиваешь сначала от неожиданности, потом к окну и поднимаешь раму. Эдди Мансон собственной персоной сидит на толстой ветке, свесив ноги, а через плечо у него перекинут рюкзак. — Привет, принцесса, — улыбается он. — Плохие драконы спят? — Эдди!.. — ты ему рада и, кажется, подпрыгиваешь от нетерпения. — Ты же тоже мой дракон. — Тогда торжественно переименовываю их в демогоргона. У него как раз две башки. — Ты мне о таком не рассказывал. — Пустишь — расскажу. Держи пиво, — Эдди протягивает тебе рюкзак и забирается в окно, закрыв за собой раму. — Ничего не забыл, Мансон? — смешливо щуришься, ожидая приветствия. — Понимаешь, Триш, сидя на ветке и молясь всем богам, чтобы не навернуться с нее и не упасть задницей обязательно на бутылки, которые обязательно разобьются, герой сосредоточен, но им движет желание достичь своей цели. А моя цель — такова, — он приподнимает тебя за подбородок и сладко целует, и от этого поцелуя ты таешь, как кусочек льда на горячей ладони. Эдди обещал, что все дни до школы вы будете заниматься сексом, курить, гулять, купаться в озере и смотреть дурацкие фильмы из проката. И если считать ночи, то Мансон держит свое обещание. — Чем занимаешь, детка? — он без церемоний плюхается на кровать и сует нос в первый попавшийся комикс. — Так вот что у тебя вместо Толкина, да? Надо заняться твоим воспитанием. — Рискни, — ты садишься на него сверху и обнимаешь за плечи, то и дело щуря левый глаз, в который лезут пушистые волосы парня. — Принцесса, ты, кажется, что-то перепутала. Это я должен быть сверху, — тихо смеется Эдди. — Мне ради тебя пришлось бандану стирать, между прочим. — Это зачем, дракон? — ты натурально заинтригована. — Чтобы ты не разбудила криками своих глубокоуважаемых родителей, детка. Я же обещал тебе много секса… — Это лишь один пункт из озвученного тобою плана. — Но самый вкусный, — Эдди выбирается из-под тебя, дотягивается до рюкзака, ключами виртуозно, без единого звука открывает пиво и протягивает тебе бутылку, — впрочем, и пиво тоже отличное. — У меня есть к тебе предложение, дракон, — ты торопишься рассказать Мансону про Индианаполис, потому что очень скоро вам будет вообще не до разговоров. — Весь внимание, детка, — парень подпирает свободной рукой подбородок и едва сдерживает улыбку. Если бы ты не знала Эдди, это выглядело бы как насмешка. Но он не такой. — В общем… ДавайпослезавтрапоедемвИндианаполис? — выдаешь ты на одном дыхании и умоляюще смотришь на Эдди. — На целый день? — Мансон задумчиво крутит прядь волос, и лицо его озаряется улыбкой. — А поехали. Возьму гитару… — Ты смотришь на него как на идиота, и он с тяжелым вздохом объясняет: — Акустическая у меня тоже есть. Соберем немного деньжат, сходим в кино, посидим в какой-нибудь пиццерии. — Эдди, ты знаешь, что ты просто чудо? — ты нежно кусаешь его за ухо и издаешь звук, который, по идее, должен быть хотя бы отдаленно похожим на кошачье мурчание. — Меня называли фриком, уродом, мудаком, еще пару тысяч раз фриком, ублюдком, — методично перечисляет парень, загибая пальцы, — но вот чудом — первый раз. Эдди хочет сказать, что, вполне вероятно, его так называла мама, когда он был милым карапузом с кудряшками, но не решается. Меньше всего на свете ему нужна жалость к его нескромной персоне. Любите, ненавидьте, дружите, гнобите — а жалеть не надо. — А зря, — мурлычешь ты ему в ухо и ныряешь ладонями в пушистые волосы, накручивая прядки на пальцы и получая от этого процесса несказанное удовольствие. И кажется, не ты одна: Мансон чуть ли не растекается под тобой от блаженства, закрыв глаза. — Черт, Пристли… — он, разомлевший и откровенно наслаждающийся процессом, наконец подает голос. — Обещай, что будешь делать так почаще... По шкале от одного до 10 — это девять с половиной. — Для моего Мастера — все, что угодно, — ты нежно кусаешь его за ухо, и Эдди чуть слышно рычит. — Скажи мне, что твои родители уже уснули, принцесса. Мне срочно надо заняться с тобой сексом. Ты нехотя слезаешь с кровати и высовываешься в коридор. Прислушиваешься и беззвучно закрываешь дверь. — Да. — Но придется быть нежным, как облачко? — скептически уточняет Мансон. — Или лучше все-таки завязать тебе рот, чтобы ты не перебудила весь дом? Хотя твои крики, детка, — это почти что музыка. С тобой вообще круто заниматься сексом, Пристли… Как будто настраиваешь гитару. Подкрутил одну колку, другую… провел по струнам — и выдал такое соло, что аж сам себе завидуешь. — Это комплимент? — недоверчиво переспрашиваешь ты. — Еще какой, принцесса, — он встает с кровати и продолжает уже едва слышным шепотом. — Кажется, пора раздеваться. У тебя под легким домашним платьицем только розовые трусики, так что разоблачение много времени не занимает. Эдди возится подольше не только потому, что на нем и джинсовая жилетка, и футболка, и джинсы, и обувь: он не может отвести от тебя взгляд, и ему очень нравится, что ты не стесняешься своей наготы в его компании. Так обычно ведут себя пьяные вусмерть девицы, которые торопятся заглотить член и отсосать, не дожидаясь, пока парень толком возбудится. А с тобой по-другому. Как-то легко и естественно. Тебе и самой странно, что ты не отводишь взгляд и не стараешься спрятаться, когда Эдди смотрит на тебя — так. Как голодный зверь на лакомую добычу. Голый Мансон стоит и разглядывает тебя. И улыбается, как дурак. Вкупе со стояком смотрится это довольно забавно. И ты улыбаешься ему в ответ. — Ты охуенная, — Эдди сообщает тебе об этом, будто раскрывает страшную тайну, и садится посередине кровати, поманив тебя к себе. — Сегодня будет так… — Он целует тебя в губы, долго и сладко, и притягивает тебя к себе, чтобы ты села на него и скрестила щиколотки у него за спиной. Он входит в тебя невыносимо нежно… На мягком матрасе удобно покачиваться, и вам почти ничего не приходится делать. Зато очень удобно целоваться, пока Эдди мягко ласкает твою грудь. Ты теряешь счет времени — и немножко голову, потому что то, что происходит между вами, — это не секс. Вы занимаетесь любовью. Но первой не выдерживаешь ты: — Хочу сильнее… — Слово дамы — закон, — Мансон нежно заставляет тебя прогнуться, чтобы ты коснулась лопатками пледа, и крепче берет тебя за бедра, резко и часто насаживая тебя на свой шикарный стояк. В этой позе ему даже не надо ласкать клитор: тебя и так уже трясет в подступающем оргазме, и Эдди закрывает тебе рот ладонью, потому что прекрасно уже знает — как — ты умеешь кричать, и едва успевает вытащить член, чтобы кончить тебе на живот. Влажная челка падает ему на глаза и мешает, но Мансон настойчиво пытается сдуть ее и растягивается рядом с тобой, предусмотрительно захватив пару салфеток с тумбочки и протянув их тебе. — Я уже говорил, что у тебя просто потрясающая киска, принцесса? — хрипло уточняет он. — Ага… дословно не вспомню, но что-то такое припоминаю, — улыбаешься ты, на ощупь вытирая живот и отбрасывая салфетки на пол. — Но точно знаю, что это было взаимно относительно твоего члена. — Идеальное совпадение, — Эдди довольно улыбается и притягивает тебя к себе, глубоко и развязно тебя целуя. — Дракону пора лететь или можно остаться? — Не хочу тебя отпускать. И не знаю, как встать до 6 без будильника. Отец просыпается рано… — Не хочу уходить, детка. — Тогда давай ложиться спать? Вам приходится встать, чтобы снять дурацкий розовый плед и устроиться в постели. Эдди обнимает тебя так крепко, будто боится, что ты можешь куда-то исчезнуть, и практически мгновенно вырубается. А ты дремлешь до рассвета, боясь проспать, и будишь парня, как только начинает светлеть. — Сегодня в три у Черепушки, — целуешь ты Мансона на прощание и решаешься на отчаянную авантюру: выпустить его через дверь, чтобы он спросонья не навернулся с дерева. — Прозаично. Будем как все, сосаться у Черепушки? — Не-а, только встретимся. А — сосаться — пойдем на карьер. Там красиво и не жарко. И вода бирюзовая… — Так мне нравится больше. Привет демогоргону, — улыбается Эдди и бодро направляется к своему фургончику чуть ниже по улице, а ты бесшумно закрываешь дверь и спешишь в свою комнату. Вместо того, чтобы передать чудищу привет, ты сообщаешь его левой голове по имени Мелисса, что хочешь зайти в библиотеку. У тебя есть интересная идея по докладу, с которого начнется литературный класс, и ты хочешь ее проверить. Для мамы такой повод является железным: дочурка учится и мечтает об академической карьере. — Конечно, милая, — мурлычет мамочка и разрешает тебе идти за знаниями. Ты надеваешь платье — то самое, голубое, и белые кеды. Это единственная плебейская вещь, которую тебе разрешено иметь в гардеробе. До Черепушке тебе минут 40 быстрым шагом, но ты не спешишь. Ведь на свидания положено опаздывать, не так ли? Когда ты приходишь на назначенное место, Эдди уже там. Он сидит на корточках и курит, задумчиво разгребая листву и травинки веточкой. — Привет, дракон! — тебе почему-то нравится звать его именно так. Потому что это неправильно, когда дракона убивает прекрасный принц, и пленница влюбляется в него в первого взгляда. Настоящая принцесса, томящаяся в башне, подружилась бы с драконом. И полюбила бы его. Ведь с драконом куда интереснее, чем с каким-нибудь дурацким принцем. Взять того же Харрингтона, по которому сохнет половина школы. Типичный принц с налаченной челкой. Он, наверно, все карманные деньги спускает на этот лак. Но это почему-то не вызывает ни у кого желания задирать его. А Эдди — пожалуйста. Он как будто сам напрашивается. Однажды они точно сцепятся с Карвером, и на эту драку прибежит смотреть вся старшая школа. — О, принцесса прибыла… — Эдди поднимается на ноги и выдыхает дым, собираясь тебя поцеловать. — Нет, не так, — останавливаешь его ты. — Наоборот. Сделай затяжку. Мансон послушно подносит сигарету к губам, вдыхает дым, отчего кончик сигареты вспыхивает ярче, и склоняется к тебе с поцелуем. Горьковатый дым заполняет твой рот, сочится из уголков губ и делает зримым единое на двоих дыхание. — Чокнутая Патрисия Пристли, — кажется, у Эдди это стало мантрой. — Ты в платье… Это опасно. — И почему же? — Потому что я большой и лохматый хищник, а с платьем мне легче добраться до лакомого куска… — Мансон чуть ли не рычит, а ты смеешься и чмокаешь его в щеку. — Идем, зверь… Я хочу посмотреть на воду. Вы идете рядом, почти касаясь друг друга — но не держитесь за руки. Под ногами шуршат листья и трава, ломаются хрупкие веточки. Вы молчите, потому что вам не нужно говорить. Вам просто кайфово идти по мягкой лесной подстилки и изредка бросать друг на друга взгляды, иногда встречаясь глазами и улыбаясь. Протоптанная дорожка ведет к обрыву. Там — карьер. На другой стороне темнеют высокие сосны. Небо отражается в зеркальной глади, и вода кажется бирюзовой. Кажется, с этой высоты можно даже рассмотреть дно. А еще чувствуешь обманчивое ощущение полета: легкий ветерок и пропасть под ногами. Ты осторожно садишься на самый край, свесив ноги, и понимаешь, что Эдди страхует каждое твое движение и, лишь убедившись в твоей безопасности, устраивается рядом. Молча прикуривает, привычно уже отдает сигарету тебе и берет следующую для себя. — Сможешь держать сигарету в левой? — неожиданно спрашивает он. — Да, — ты перекладываешь сигарету в другую руку, — только зачем? — Вот поэтому, детка, — он крепко сжимает в своей левой руке твою правую ладонь. — Мало ли… Я уже понял, что от тебя можно ждать, что угодно. Вдруг соберешься сигануть. Я тогда тебя удержу. Наверно… — Вот с «наверно» и надо начинать, дракон, — ты неспешно куришь, смакуя горечь дыма, и тебе бесконечно тепло от того, что Эдди переплетает пальцы с твоими, словно смыкая вас замком. Это и правда больше похоже на свидание. Но кажется, вы оба решили не говорить об этом и никак не обозначать то, что с вами происходит. Вы просто отлично проводите время вместе. Пара часов пролетает незаметно. Мансон много болтает, задает тебе вопросы, оспаривает твои ответы. Еще больше вы целуетесь: так, чтобы томиться голодом, но не набрасываться друг на друга. — Ты же знаешь наш номер телефона? — спрашиваешь ты, когда вы идете обратно — быстрее, чем шли сюда. Даже такая прилежная девочка, как ты, вряд ли столько просидит в библиотеке. — Где-то был, а что? — Позвонишь сегодня вечером и попросишь Тео. Он все тебе скажет про завтра. — А, Индианаполис. Еще не передумала ехать туда со мной? — Эдди, ты дурак, я не понимаю? Почему я должна передумать? — Потому что принцессы не водятся с драконами, детка, — усмехается Мансон. — Значит, я неправильная принцесса. — Это я уже понял… Он доводит тебя до края леса и сладко целует: — Мы найдем завтра самый темный уголок Индианаполиса и сделаем там что-то крайне неприличное. — Ты же понимаешь, что ты теперь не отвертишься? — Только на это и надеюсь, — смеется Эдди и смотрит тебе вслед, пока ты спешишь вдоль дороги домой. Вечером, услышав телефонный звонок, ты замираешь и прислушиваешься. Мама зовет Тео, а до тебя долетают отрывки фраз. — Да, завтра… часов в 9… И что-то еще, но тебе не слышно. Ты ложишься спать пораньше, но не можешь уснуть, все время думая про Эдди. В конце концов, ты ныряешь правой ладонью в пижамные штаны и ласкаешь себя, пытаясь делать это так, как Мансон. Получается не очень похоже, но фантазия делает свое дело. И только после оргазма тебе, уставшей и взволнованной, удается наконец отправиться в объятья Морфея. А утром, ровно в 9 часов, Тео привозит тебя к табличке «Вы покидаете Хоукинс», а там уже припаркован фургон Эдди. Брат передает тебя Мансону, как драгоценную статуэтку, и ты устраиваешься на переднем сидении. На заднем лежит гитара в чехле: видимо, Эдди и в самом деле собрался немного подзаработать. Наконец парень садится за руль, но целует тебя только тогда, когда Тео исчезает из виду. — Привет, принцесса. Каждый раз не могу избавиться от ощущения, что сейчас мне будут откусывать голову. — Ну, если хочешь, могу познакомить тебя с демогоргоном. Тогда откушенная голова гарантирована, — смеешься ты. — Теоретически это возможно, конечно, — серьезно отвечает Мансон, — но я против. — А ты точно не трехголовый дракон? Тогда две запасные останутся. Эдди хохочет и врубает Iron Maiden. Полтора часа — и вы на месте. Эдди паркует фургон в переулке в центре: он не первый раз в Индианаполисе и отмахивается, что ездил сюда по делам. Втроем — ты, он и гитара — вы выходите на центральную улицу и отправляетесь, куда глаза глядят. Ноги приводят вас к входу в парк, и Мансон устраивается на каком-то парапете, положив у ног раскрытый чехол, и берет в руки гитару. Ты усаживаешься рядом и ждешь… Начинает Эдди с Solitude. Его глубокий бархатный голос завораживает, пальцы перебирают струны… Ты тихонько подпеваешь, а между песнями вы целуетесь, и тебе кажется, что деньги вам бросают больше за ваши милования, чем за песни: не все любят такую музыку, хоть парень и выбирает баллады понежнее и помелодичнее. Пару часов спустя у вас есть чуть больше 50 баксов, а в животе начинает урчать от голода. — Чего желает ее высочество? — спрашивает Эдди, пряча гитару в чехол. — Немного пиццы и много тебя… — В каком порядке? — В любом. — Тогда пицца первая, чтобы меня было много, — он лукаво улыбается, и вы идете искать пиццерию. Много времени это не занимает, и вскоре вы сидите за столиком и едите пиццу с тройным сыром, разглядывая прохожих за стеклом и болтая о всякой ерунде. — Ты хотел бы уехать из Хоукинса? — внезапно спрашиваешь ты, и Мансон задумчиво смотрит на тебя и отвечает не сразу: — Не знаю, Триш. Никогда не думал об этом. Мне бы школу закончить со второй попытки. — А что ты завалил? — Литературу. — С твоей-то фантазией? — Ну мы не Герберта с Толкином читаем, как ты понимаешь. А еще у меня слишком радикальное мнение о некоторых произведениях… — В этом я даже не сомневаюсь, — улыбаешься ты и доедаешь третий кусочек пиццы, запивая его холодной колой: высокий стакан покрыт испариной и на нем остаются отпечатки пальцев. — И в тебе — тоже. Ты классный, Эдди Мансон. Даже не знаю, как буду спокойно проходить мимо тебя в школе. — Нам еще вместе на некоторых классах сидеть, принцесса. Тренируй терпение. — Иногда забываю, что ты сволочь… — смешливо фыркаешь ты. — Быстро, — констатирует Эдди. — Что? — Ну, понижение от классного до сволочи. — В этом твой особый шарм, дракон. — Я бы тебя поцеловал, но лень тянуться через стол… — Мансон улыбается так, что ты разрешаешь ему все. И целовать, и не целовать… все, что угодно. Вы еще немного гуляете по центру, от нечего делать заходите в магазины, и ты отбиваешься от Эдди, который так и тянет тебя перепихнуться в примерочную. Пока это для тебя слишком. Но может быть, когда достроят молл в Хоукинсе… и вы будете прогуливать там школу… Заметив какой-то рокерский магазин, Мансон с головой окунается в родную стихию. Там вы проводите не меньше часа. Эдди выходит с новым кольцом со свиным рылом и парой нашивок для безрукавки, а тебе достается цепочка с карабинами для джинсов. — Потому что на рок-концерте надо выглядеть соответствующе, Триш, — объясняет он тебе, как малому дитяти. — Ты же понимаешь, что я там оказалась только из-за отпуска демогоргона, да? — на всякий случай уточняешь ты. — Придется учиться лазать по деревьям, принцесса. У нас проходят гаражные концерты и довольно часто. Собираем с пяток алкашей… — А вы по-прежнему называетесь «Ржавый гроб»? — Да ладно! — таким счастливым Мансона ты видишь только после секса. — Ты помнишь? Стой. Конкурс талантов в средней школе. Ты читала стихи? — О да… — Прикольно было, кстати. Что-то про сумрак… — Я как раз прочитала «Монаха» Льюиса. В общем, от мамы мне потом досталось, — улыбаешься ты и замечаешь, что вы дошли до переулка, где оставили машину. — А сейчас мы будем совершать преступление. Попадемся — останемся тут на недельку закрашивать граффити под зассанными мостами, — Эдди понижает голос, и ты мгновенно намокаешь — не от слов, конечно, но от этого бархатистого тона. — И почему это? — Потому что секс в общественных местах не поощряется законом, детка. Плевать на закон — вы трахаетесь в машине на заднем сидении, устроив гитару на переднем кресле. Это ни черта неудобно, стремно и весело: ты упираешься пяткой в белом носке в потолок, Эдди сгибается в три погибели, ты царапаешь ему поясницу под футболкой, Мансон хохочет между стонами и отчаянно трахает тебя так, что фургон раскачивается. Но цели вы достигаете, финишируя почти одновременно. На радость Тео, вы озаботились презервативом, но только потому, что кончать вне дамы в такой ситуации довольно проблематично, а осваивать ласки ртом ты пока не готова морально. Обратно в Хоукинс вы едете довольные и веселые. Окна открыты, и вы щедро делитесь с окружающей средой потрясающей музыкой. Ровно в пять вечера у таблички «Добро пожаловать в Хоукинс» ты пересаживаешься в машину брата. Тео жмет Мансону руку на прощание и везет тебя домой. Он тоже неплохо провел время, но родителям про Индианаполис рассказываешь в основном ты. О чудесном парке, о вкусной пицце, о классных магазинах. А обо всем остальном им знать совершенно не обязательно. А до школы остается ровно два дня.