Tobacco Vanille

Проводив тебя, Мансон возвращается домой. Но не заходит в трейлер, а садится на ступеньки и прикуривает сигарету. Ее горький дым перебивает оставшийся на коже запах твоих ванильных духов. Эдди думает, что зашел слишком далеко во всей этой истории. Он не планировал ни с кем встречаться ближайшие хрен знает сколько лет. Его вполне устраивали перепихи с пьяными девками, а ввязываться в отношения — да черт возьми, нафига, если все и так прекрасно. А теперь он, благополучно пролетев с окончанием школы, оказался на выпускном балу. С отличной девчонкой, которая одновременно и идеально ему подходит, и максимально далека от его образа жизни. И как он только оказался в такой заднице? Правда, в ней определенно тепло и уютно. А это уже не так-то и плохо, верно? Парень подносит сигарету к губам, понимает, что она давно уже прогорела, пока он предавался тщательному анализу своей жизни, чертыхается и берет новую. Хотя тут куда бы лучше подошел отличный косяк, который делает мысли легкими, невесомыми настолько, что они разлетаются, как пушинки одуванчика под порывом ветра. Эдди Мансон никак не может перестать думать о тебе. О своем обещании приезжать о выходные. О том, что ты уже стала частью его жизни, ничего не заменив — ни игру в «Подземелья», ни музыку, ни абсолютную свободу, но дополнив. Ты вписалась идеально, как будто была всегда. И Эдди понятия не имеет, как быть дальше. Потому что он — и тебе он этого, конечно, ни за что не скажет, цепляясь за привычное и правильное, — влюблен в тебя, в обе тебя — и заучку, и бунтарку. А для Мансона это совершенно в новинку.

***

Дома мать встречает тебя пощечиной, и ты прижимаешь прохладную ладонь к горящему лицу и прекрасно знаешь, за что тебе причитается. Стоишь и смотришь на нее, ожидая скандала. И ты его получаешь. — Ты, наша дочь, с каким-то фриком! На выпускном балу! Черт знает в чем! — почти визжит Мелисса, которой явно доложил все кто-то из родительниц, с которыми она дружна, и тебе нечего ей возразить. Все именно так. Ты Патрисия Пристли, и ты позоришь семью. Но тебе все равно становится легче. Сорван последний покров с твоей тайны. А мама продолжает кричать. Что-то хлесткое, обидное, обжигающее. И это все равно неприятно. Потому что тебя обвиняют в том, что ты хочешь быть собой. Хотя ты и сама не всегда уверена, ты ли это — или просто растворяешься в Эдди, становясь его зеркалом, его женской версией, потому что тебе не хватает свободы. Значит, в этом есть и вина родителей, верно? Это они все сделали для того, чтобы их дочь таскалась со школьным фриком. И ты спокойно смотришь матери прямо в глаза и говоришь: — Все так, мам. Она оторопело замолкает: шаблон сломан — ты не стала спорить, а согласилась. Мама сверлит тебя взглядом, обдумывая твое наказание, и решение наконец принято: — Будешь сидеть в своей комнате. Все лето. Выходить только со мной. И я запрещаю, слышишь — запрещаю тебе видеться с этим… этим… этим плебеем! Даже думать о нем забудь. Марш в комнату. Живо! Ты поднимаешься наверх: фатин шуршит и путается в ногах, будто ты и правда идешь по какому-то облаку. Заперев дверь, ты садишься прямо на пол, привалившись к ней спиной, и даешь наконец волю слезам. Потому что ад не проведенное взаперти лето. Ад — не видеться с Эдди, не болтать с ним о всякой ерунде, выкуривая почти пачку на двоих за день, не заниматься с ним сексом — кожа к коже, сердце к сердцу. Ты чуть ли не молишься, чтобы мама не догадалась поставить решетку на твое окно. Оно единственное может спасти положение. И ты почти ненавидишь себя за то, что была примерной девочкой и так и не научилась лазить по деревьям, чтобы сбегать, точно Рапунцель, из башни, превращенной в тюрьму. И ты очень, очень надеешься, что Эдди догадается приехать к тебе, когда ты не появишься у него ни сегодня, ни завтра. Сняв дурацкое платье, ты забираешься в кровать, утирая слезы и думая о том, что должно быть хоть какое-то средство, чтобы расколдовать твоих родителей, чтобы они услышали тебя, чтобы наконец поняли. Ты так и засыпаешь в слезах от усталости и отчания. И тебе снится Эдди. И выпускной бал. А будит тебя стук в дверь, когда мама зовет тебя спуститься к обеду. Вы сидите вдвоем за столом и молчите. Ты ковыряешься вилкой в — какая ирония! — лазанье и не поднимаешь взгляда от тарелки. Без слов моешь тарелку и уходишь обратно к себе. Гребаная тишина давит на уши, и ты жалеешь, что не купила кассетник или хотя бы плеер, не дожидаясь своего переезда в Индианаполис. Iron Maiden сейчас были бы как раз кстати. От нечего делать ты открываешь взятого в библиотеке «Хоббита»: не то, чтобы ты не планировала его читать, но вряд ли ты думала, что это будет единственное твое занятие. День тянется как жвачка. Ты читаешь, читаешь, читаешь. Вечером за ужином вы даже разговариваете. Просто потому, что сидите вы втроем с отцом, а он, конечно же, не в курсе произошедшего. Мама всегда бережет его от дурных новостей. Но хуже всего то, что Эдди не догадывается приехать. Следующий день похож на предыдущий. И это сводит с ума. Сидя взаперти в своей розовой тюрьме, ты страдаешь от своего тотального, полного одиночества. Потому что у тебя нет подруг, кроме Эбигейл, и ту ты совсем забыла со своей личной жизнью, есть только разговоры о домашке — о проектах — о поступлении. Эдди Мансон заменил собою все — и этим же всем ты ради него и рискнула. А около полуночи кто-то (будто у тебя есть варианты!) кидает маленький камушек в твое окно, звонко и настойчиво. Ты поднимаешь раму: под деревом, по которому можно забраться, стоит Мансон, и сердце пропускает удар. Ты делаешь знак, чтобы он молчал и лез к тебе. И через минуту, не проронив ни звука, прижимаешься к его груди и обнимаешь его так крепко, насколько только способна. — Родители все узнали, да? — шепотом спрашивает Эдди, и ты киваешь, а он теснее привлекает тебя к себе и утыкается лицом в твои волосы. — У тебя очень вкусный шампунь, детка, — и ты едва слышно смеешься. Вы целуетесь так, будто не виделись вечно, будто ты прекрасная дама, дождавшаяся своего рыцаря в сверкающих доспехах из крестового похода. Ты разрываешь очередной поцелуй, чтобы стянуть с Мансона футболку, и касаешься губами его татуировок на груди — черной вдовы и головы демона. Тебе хочется исцеловать его всего, потому что он все, что у тебя есть. Это не влечение, не возбуждение — это истерика, которую ты сдерживала долгих два дня. Твое состояние передается парню: он торопливо снимает с тебя платье, не раздумывая отбрасывает лифчик, тебе кажется, что он касается тебя везде: лицо, плечи, губы, талия… Мгновение — и вы оказываетесь на полу: Эдди сверху, он опирается на одну руку, нежно накрыв ладонью твою щеку, а второй сражается с собственными джинсами, наощупь расстегивая их и пытаясь стянуть, так и оставляя их лишь приспущенными. С твоим бельем он тоже не церемонится, а просто сдвигает кружево, лаская пальцами и нежно проникая ими в тебя, и ты чувствуешь, как дрожат у него руки. Его влажные пальцы обхватывают твое лицо, и ты смотришь прямо в темные омуты его глаз, а он целует тебя в губы, так, будто от этого зависит сейчас жизнь — его, твоя, всего сущего, и наконец берет тебя резким, жадным толчком. Не секс, не занятие любовью — горячечный приступ, исполненный жара, и дрожи, и отчаяния. Ты растворяешься в Эдди, он забирает тебя без остатка, просто потому, что сейчас нельзя иначе. Потому что есть этот момент, и натирающий лопатки ковер, и лихорадочные движения, чтобы не рухнуть в пропасть безнадежности. То, что происходит между вами, важно для вас обоих. Потому что теперь ни он, ни ты не о-ди-но-ки. И даже все, что было раньше, лишь подводило к этой черте. Он забывается и кончает в тебя, но тебе все равно, ты даже не понимаешь, был ли у тебя оргазм. Это неважно. Совершенно не важно. Важно — обжигающий жар тела, прижимающего тебя к полу, пульсация члена внутри тебя, горячие губы, сцеловывающие выступившую у тебя на лбу испарину. Важно — иметь смысл в ком-то другом. Важно — отдавать всю себя и забирать не меньше. Сегодня вам не нужны слова, и вы молчите. Все и так ясно. Но если сказать об этом, оно исчезнет, растворится, ускользнет. Вы сидите с Эдди на полу, обнявшись, твоя голова — на его плече, пока не начинает брезжить рассвет. И больше всего тебе хочется, чтобы Мансон не уходил. Только тогда достается уже не тебе, а ему. А это тебе совсем не нужно. Ты встаешь, разминая затекшие ноги, и парень ловит твою руку и прижимает ее к губам. И ты все бы отдала, чтобы узнать — это Эдди так переменился, признав очевидное, или просто он отравлен сегодня твоим лихорадочным отчаянием. Потому что это и тот человек, в которого ты влюблена, и совсем другой, до боли нежный и чуткий. А Мансон иной: он противоречивый, ребенок и мужчина, с добрым сердцем — но с неспокойной душой. Эдди поднимается следом и поправляет джинсы. И ты — впервые за этот почти год — хочешь помочь ему надеть футболку, потому что тебе кажется, что это нежно, что это близость. Он послушно вскидывает руки, ты привстаешь от усердий на цыпочки и натягиваешь на него майку, разглаживая морщинки на ткани и проводишь кончиками пальцев по надписи Black Sabbath. Ты не торопишься закрывать окно и смотришь, как Мансон ловко спускается по веткам и, на мгновение обернувшись с улыбкой, идет к оставленному поодаль фургону. Потеряв его из виду, ты наконец опускаешь раму и касаешься подвески на своей груди. И тебе кажется, что ты не влюблена в Эдди, а любишь его. Это глупо, нелепо, неправда: ты понятия не имеешь, что такое любовь, но тебе, вчерашней школьнице, это простительно. Ведь так? Эдди и сам не знает, что произошло между вами и как это назвать. Но это пугает его, и он решает, что все будет по-прежнему, просто и понятно. Поэтому на следующую ночь он приходит с пивом в рюкзаке и всячески старается тебя растормошить, и ему это удается… И ты то и дело давишься смехом, когда парень шепчет тебе на ухо всякую забавную ерунду, и прикрываешь рот ладонью, чтобы не разбудить случайно родителей. Вы до припухших губ целуетесь и бьете все рекорды по беззвучному сексу. И твоя розовая темница уже не кажется тебе такой ужасной, как это было, когда ты рыдала в голубом облаке фатина и отчаяния. Ты превращаешься в создание ночи и отсыпаешься днем. Самое сложное — строить страдающую физиономию за обедом, чтобы мама не догадалась, что ее драконовы меры только сблизили вас с виновником торжества, который заявляется к тебе ровно через полчаса, как в родительской спальне гаснет свет, этакий антимаяк, служащий сигналом для наступления. Вечером все проще — вечером вы играете в дружную семью. Но кажется, тебе не хватает острых ощущений. Иначе зачем оставлять раскрытый томик Толкина на уголке туалетного столика, верно? Видимо, для того, чтобы Эдди, болтая о всякой ерунде, задел его рукой так, чтобы книга грохнулась на пол, еще и громко хлопнув закрывшейся обложкой… И пока вы спорите, что делать Мансону: бежать в окно, прятаться в гардеробе или лезть под кровать, дверь в твою комнату открывает мама. И быстрее всех в ситуации ориентируется Эдди: он улыбается настолько очаровательно, насколько способен. — Добрый вечер, мэм, — сама вежливость, а ты благодаришь про себя всех богов, что вы не успели раздеться. Застань вас мать голыми в какой-нибудь недвусмысленной позе — и итогом были бы два свежих трупа и оправдание в суде за состояние аффекта. Мелисса не знает, как реагировать. Но больше всего она ошарашена тем, что разбойник оказался почти приличным парнем, да еще и вежливым. И эта улыбка… Она садится напротив вас на кровать и долго изучает взглядом. Ты полумертвая от страха, Эдди — само очарование и непосредственность. А твоя рука — у него на коленях, в теплых объятьях его ладоней. И кажется, этот жест окончательно примеряет маму с действительностью. — Так значит, ты и есть тот самый Мансон, с которым моя дочь ходила на выпускной? — вопрос звучит неожиданно мягко, и ты, кажется, впервые выдыхаешь с того момента, как мать появилась на пороге комнаты. — Виноват, мэм, — да он с тобой не такой обходительный и очаровательный, каким выглядит сейчас. — Но я получил приглашение, от которого не мог и не хотел отказаться. — И давно вас… приглашают? — Скоро год, да? — Эдди обращается к тебе, и ты машинально киваешь. — Год? — мама искренне удивлена. — Никогда бы не подумала, что вы способны на столь долгие… отношения. — Не я придумал, что внешность обманчива, мэм, — Мансон держит лицо — и твою ладонь в своих. — Юноша, вы ведь не в том положении, чтобы иронизировать, верно? — Виноват. Мелисса молчит и смотрит на Эдди, и он улыбается ей в ответ, уже не столь широко, но мягко и вежливо. Мама наконец вздыхает и трет виски, будто у нее болит голова — а с такой дочерью, полной сюрпризов, как ты, она заболит непременно. — Я не против, чтобы вы встречались. Лучше уж я буду знать об этом, чем вы будете устраивать свидания прямо здесь среди ночи. — Ты мысленно ловишь челюсть у самого пола. — Но сейчас вам лучше уйти. И пожалуйста, через дверь. Я вас провожу. А потом, милая, мы с тобой поговорим. Эдди не глупый парень и не собирается спорить. Он тихо прощается с тобой, ухитряется поцеловать в уголок губ, пока мама идет к двери, и следует за ней. Через пару минут мама возвращается и садится на кровать, похлопав рядом с собой. Ты устраиваешься рядышком и осторожно ее обнимаешь, все еще пребывая в бесконечном изумлении. — Спасибо, мам. Но почему? — Знаешь, милая, когда я влюбилась в твоего отца, он носил дикие клеши размером со штат Индиана и круглые очки с оранжевыми стеклами… И этот твой Эдди производит впечатления неглупого парня. Как он умудрился опять остаться на второй год? — Ты и об этом знаешь?.. — Мне его очень подробно описали, видишь ли. — И кто, интересно? — Мама Эбигейл, с которой ты так много проводила времени, как я думала. — Вот же сучка… — Патрисия! — Прости, мам. А второй год… У него слишком интересные мнения о многих книгах, которые мы проходили. И знаешь, он, правда, совсем не глупый. И куда безобиднее, чем кажется. — Я заметила. Вы же предохраняетесь? — Маааам… — Завтра поедем за рецептом на противозачаточные. Я не готова становиться бабушкой, — Мелисса улыбается, и ты понимаешь, что буря окончательно миновала. — Отцу ни слова. Когда еще делать глупости, как не в юности. Лучше сейчас, чем когда ты станешь совсем взрослой. — Я люблю тебя, знаешь? — ты ластишься к матери и кладешь голову ей на плечо. — Еще бы ты меня не любила, — смеется она в ответ. — Мне не легко это говорить, но прости меня. Что не доверяла тебе. — Не скажу, что я не давала поводов… — Патрисия, я сейчас передумаю. — Молчу-молчу, — ты целуешь маму в щеку, и она возвращается к себе в спальню, а ты переодеваешься в пижаму и залазишь, счастливая, под легкое покрывало. А следующим утром, после визита к врачу и в аптеку, ты абсолютно легально мчишься к Эдди и прямо на пороге трейлера машешь заветной пачкой таблеток у него под носом. Он отбирает у тебя упаковку, рассматривает ее, и лицо у него вытягивается от удивления: — Это по какому поводу такие дары небес, принцесса? — По официальному разрешению мамы, дракон. Моей мамы, Эдди. Ты ее очаровал, а это не так просто… Хотя о папе я знаю теперь немного больше. — И когда их там надо начинать принимать? — ладони Мансона пробираются под твою футболку и нежно поглаживают твою спину. — Я тебе вышлю письмо с уведомлением, — ты довольно щуришься, и вдоль позвоночника пробегает стадо мурашек и собираются где-то внизу живота, который ноет от предвкушения. — Тогда я беру пиво из холодильника, и мы едем отмечать это на озеро, детка. Что-то мне подсказывает, что лето выдастся шикарным. И Эдди прав. Это лучшее лето в твоей жизни. Оно позолочено солнцем и пахнет озерной водой. Оно наполнено поцелуями, и сексом, и свободой. Оно остается яркими засосами на твоей шее и крышесносными оргазмами, когда Мансон не отстраняется от тебя, а кончает глубоко внутри. В нем есть все, что бывает в романтических фильмах, которые ты так не любишь. Даже теплый ливень, под которым вы оказываетесь однажды посреди Хоукинса, держа бесполезную совершенно обувь в руках, стоя босиком на асфальте и целуясь до умопомрачения. И даже когда оно заканчивается, ничего не меняется. Эдди держит свое обещание и приезжает каждые выходные, заставляя ворчащего Тео отправляться к друзьям, чтобы, как он постоянно повторяет, уважать стыд друг друга. Иногда ты срываешься из Индианаполиса в Хоукинс прямо в пятницу, паркуя своего белоснежного «жука» возле трейлера Мансонов, когда Уэйн уже ушел на работу и весь замок твоего обожаемого дракона в вашем распоряжении. Проходит осень, наступает зима, а ваше лето все еще золотит загаром твои плечи, которые горят от жадных поцелуев Эдди после каждой вашей встречи. И ты влюбляешься в него все сильнее и уже не видишь своего будущего без него. Но никак не можешь сказать ему заветных слов. Потому что ждешь, что он скажет это первым. Год на всех парах мчится к своему завершению. К родителям ты поедешь только завтра, в канун Рождества, и ты появляешься на пороге трейлера Эдди: лохматая разноцветная шубка, мартинсы, драные джинсы, в которых подмерзают коленки, — и стучишь в дверь. Мансон уже ждал тебя и открывает почти мгновенно. — Шикарно выглядишь, детка, — успевает заметить он, прежде чем его руки тонут в длинных мягких завитках искусственной ламы, а губы накрывают твои. Парень выглядит куда менее претенциозно, чем ты: потрепанные джинсы и домашняя футболка с бурыми пятнами кетчупа, больше похожими на кровь, но тебе плевать. Ты соскучилась до дрожи и повисла бы на нем, будь он хоть по уши в натуральном дерьме. Это твой — только твой — Эдди, в которого ты влюблена до жути и тебя никак не отпустит. Встречи раз в неделю сделали его еще важнее, еще нужнее для тебя, и ты запускаешь пальцы в его спутанные кудряшки и щекочешь его своей сумасшедшей шубой. — Она точно одноместная? — Мансон тянет завитушку ламы: она выпрямляется и отпрыгивает, закручиваясь в спираль. — Да, но могу поделиться, — смеешься ты и заходишь в трейлер, в котором не была уже с месяц и даже подзабыла, как тут уютно. Эдди, как истинный джентльмен, помогает тебе раздеться и вешает шкуру неведомого лохматого чудища рядом со своим теплым бомбером. Руки Мансона тут же оказываются у тебя под футболкой и накрывают грудь, аппетитно приподнятую лифчиком, и ты игриво отбиваешься от него, отвлекая поцелуями и нежно дергая за волосы. Ну ладно, ладно, фыркает парень и тащит тебя в свою комнату. Там на вечно не застеленной кровати готов настоящий рождественский пикник: грудка индейки из супермаркета, к которой Эдди уже основательно приложился, кетчуп вместо брусничного соуса, снеки и бутылка рома. Ты стягиваешь ботинки и джинсы и забираешься на кровать. Ты не ела с самого утра и несчастную убиенную и зажаренную птицу тебе хочется не меньше, чем Мансона. Правда, ром у вас идет куда веселее, чем закуски, и минут сорок спустя все лишнее с кровати оказывается расставленным на полу и на уголке стола. Metallica — идеальный саундтрек для пьяного отвязного секса. Ты стоишь на коленях, призывно выставив задницу и прижавшись грудью к постели, простыня зажата в зубах, а Эдди трахает тебя в такт музыке и то и дело отшлепывает ладонями ритм барабанов. Вы оба сильно навеселе, и это добавляет безбашенности и оттягивает финал. Бешенная долбежка все время держит тебя на грани, Мансон несет какую-то пошлую, похотливую чушь, которая почему-то возбуждает еще больше, и то и дело тянет тебя за волосы, заставляя приподняться, чтобы поцеловать тебя. В какой-то момент он резко садится на колени и рывком притягивает к себе, и ты скачешь на нем, как ненормальная, пока он жадно лапает тебя за сиськи и покрывает засосами твою шею. Оргазм сносит тебе крышу, ты кричишь в голос, и Эдди с хриплым смехом зажимает тебе рот рукой в рокерских перстнях, чтобы ты не перебудила весь «Форест Хиллз». В пьяном угаре он все никак не может кончить, и ты отсасываешь у него, жадно слизывая собственные соки с разгоряченного члена и до капли проглатывая сперму. После вы лежите, раскинувшись на кровати: твоя голова — у ног Мансона, твоя ступня — у него на груди, и он то и дело притягивает ее к себе, чтобы поцеловать или укусить, — и лениво перебрасываетесь отрывистыми фразами, приходя в себя. Все тело сладко ноет, и ты потихоньку проваливаешься в сладкую дрему, но сквозь музыку пробивается резкий визг тормозов и беспардонный звук клаксона. — Эй, Мансон, — кто-то настойчиво барабанит в дверь. — Чувак, я же вижу, что ты дома. Открывай давай. Ма-а-ансо-о-он! Эдди с рыком накрывает лицо подушкой, и из-под нее доносится глухое: — Никого нет, да, Триш? — Твою мать, Мансон! Ты портишь все веселье, — незримый голос за дверью перемещается вдоль трейлера и обрушивается звонким стуком в окно. — Детка, прости, я отлучусь, иначе долбаный Санта полезет через дымоход, — парень сползает с постели, натягивает джинсы прямо на голое тело и футболку и идет открывать. Ты медлишь, заворачиваешься в плед и зачем-то крадешься следом. Бомбера на вешалке нет. Эдди стоит на улице и с кем-то разговаривает. И ты, как дурная на всю голову Психея, прижимаешь ухо к двери, шпионя за своим Амуром. — Мансон, чувак, выручай. Надо травы и еще чего-нибудь покрепче, — незнакомый голос явно нетрезв и хочет продолжения праздника. — Блядь, Джейк, не сегодня. Сильно надо — приезжай к полудню. Я сейчас не один. — Да переживет твоя телка… — Она не телка, Джейк. Ты осторожнее, ладно? А то дурь не у кого будет купить. — Да ладно, не у кого… — Но ты как бы именно ко мне приперся на ночь глядя. За дурью-то. — Ну?.. — Нет. Не сейчас. Вообще не вовремя, приятель. Давай, до завтра. — Мансон, ну еб твою мать! — По тонкому льду ходишь, Джейк. Дверь открывается, Эдди возвращается, впустив с собой легкий морозец, и воцаряется напряженное молчание. В комнате надрывается магнитофон, а Мансон смотрит на твои голые ноги, торчащие из-под пледа, и вешает бомбер. Ты прожигаешь парня взглядом, и тебе кажется, что от услышанного ты моментально протрезвела. — Почему ты тут, Триш? — осторожно спрашивает Эдди. И в общем-то, он прав. Тебе нужно было остаться в постели. И поступила ты так себе. Капля горячего масла из лампадки Психеи падает на щеку Амура, и божок открывает глаза. — Ты продаешь наркотики, — глухо произносишь ты. Это не вопрос. Это утверждение. И кажется, Мансону нечего тебе возразить. — Ты продаешь дурь, Эдди! — А откуда, ты думала, у меня деньги, детка? Я не с золотой ложкой в заднице родился, в отличие от… — он осекается, но ты уже и так поняла. — В отличие от меня, да? — в твоем голосе звучит вызов, и тебя всю трясет от осознания того, что все это время ты встречалась с долбаным барыгой. — Ты это хотел сказать, Мансон? Кажется, мне это не мешало. — А пара проданных косяков мешает? — Пара? За год-то? — и тут тебя осеняет. — Покажи, что у тебя в ланчбоксе. Немедленно. — Ты из полиции? Я не обязан, — Эдди злится, и ты первый раз видишь его таким. — Покажи. Что. В твоем. Ланчбоксе, — едко цедишь ты, и парень тащит тебя в свою комнату, толкает на кровать и едва ли не бросает рядом злополучный ланчбокс, с лязгом откидывая металлическую крышку и кидая тебе на колени пару пакетов с травой и коробочку, в которой глухо постукивают какие-то таблетки. — Довольна, Триш? Твою мать… Я уже смирился с тем, что запал на девчонку… Мне было хорошо с тобой. Мне хорошо с тобой, слышишь? — Эдди перекрикивает музыку и резким движением затыкает кассетник. — А тебя какой-то черт понес подслушивать! — А тебе не было бы интересно, кто это приперся посреди ночи? Не было бы? — ты кидаешь в него пакет и следом второй. — Просто скажи мне, что не будешь больше… Но Мансон молчит, смотрит на тебя и молчит, потому что и он, и ты знаете, что будет. — Эдди… — в твоем голосе сквозит такое разочарование, что у него мороз пробегает по коже. Он не хочет тебя терять, но вы оба только что испортили все, перечеркнули ложью и подлостью. — Тебе лучше уйти, Триш. Нам, кажется, не стоит сейчас говорить. — Если я уйду, я уже не вернусь. Эдди, ты наркоту толкал! Прямо в школе… И наверно, я единственная дура, которая была не в курсе. Эдди! — Да что тебе? — он резко огрызается и кривит губы, и ты подскакиваешь с постели, оставив одеяло, и лихорадочно собираешь свои разбросанные вещи. Натягиваешь белье, носки, джинсы, футболку, ботинки: руки трусятся, и тебя всю бьет дрожь. — Что мне? — наконец откликаешься ты. — Я зла, что ошиблась в тебе. — Как и я. — Отлично! Прощай! — бросаешь ему в лицо и пулей вылетаешь из трейлера. Садишься в своего «жука» и с ревом мотора мчишь прочь из «Форест Хиллз», оставляя за спиной все, что случилось с тобой за это время: золотое лето, выпускной бал в образе королевы металла, жадные поцелуи и жаркий секс. И саму себя, свое сердце и душу, потому что ты влюблена в этого дурака — и это ничего не изменит. Где-то на полдороги к дому ты сворачиваешь на обочину, роняешь голову на сложенные на руле руки и рыдаешь в голос. И очень хочется вернуться, но тебе стыдно за то, что ты подслушала его разговор, за все обидное, что ты наговорила ему… Ты права, бесконечно права, но какой в этом смысл, если ты только что все разрушила. Эдди мечется по своей крохотной комнатке, лупит кулаками стены, его трясет от злости и обиды. — Но если она сейчас вернется, я прощу ее, — говорит он своему отражению в зеркале и хочет, чтобы ты постучала сейчас в дверь трейлера, чтобы больше не отпускать тебя никогда. Но знает, что этого не будет. Потому что любит тебя за эту безрассудную категоричность во всем. И он садится на кровати, упираясь локтями в колени и закрыв ладонями глаза так, что под веками начинают плясать цветные пятна. И понимает, что потерял тебя, и виноваты в этом вы оба.