Tobacco Vanille

Оглушенная ударом, ты лежишь на спине и смотришь в темно-сизое с красными всполохами небо, а вокруг летает какой-то странный пепел. Ты даже не успела понять, как оказалась на суше. Еще секунду назад ты была на дне озера и касалась руками обманчиво плотной пленки, за которой пылало алое свечение, — и вот ты здесь. С трудом встаешь на ноги, смотришь по сторонам — и бежишь на крики, запинаясь о толстые лианы, змеящиеся по сухой земле. — Эдди! — но он тебя не слышит. И когда ты добираешься до остальных, ты оказываешься в каком-то сюре. Вокруг кружатся дикого вида летучие мыши. Одна из них обвила хвостом шею Стива, который простерся на земле. Нэнси лупит ее веслом. Эдди вторым, как битой, отгоняет пикирующих крылатых чудищ. Робин стаскивает со спины Уиллер вцепившуюся в нее мышь. Только ты увернулась от весла, которым размахивает Мансон, как в руку тебя впивается летучий монстр, и это больно — зубы у него мелкие и острые и в легкую прокусывают плотную джинсовую ткань. Ты с воплем хватаешь кровопийцу за крыло, выворачиваешь его из сустава, мышь с диким писком разжимает челюсти, а ты не выпускаешь — и бьешь ее о землю. Раз, другой, третий, четвертый, пока тварь не перестает трепыхаться, а полуоторванное крыло простирается по земле. Гадине, которая душила Харрингтона, повезло еще меньше: Стив разодрал ее пополам, откинув хвост за спину и сплюнув кровь. Бока у него основательно понадкусаны. — Вот же дьявол! — в один голос восклицаете вы с Мансоном, и в других обстоятельствах Робин бы непременно что-то съязвила про ваше неочевидное сходство. Эдди отбрасывает оставшийся кусок весла в гущу сплетенных на земле лиан, и его полный дикого испуга взгляд останавливается на тебе и моментально мрачнеет. — Триша, твою мать! Ты почему здесь? Ты мне обещала… — он пытается злиться на тебя, но не может. Ты поступила так же, как и Уиллер, и теперь стоишь перед ним в мокрой джинсовой куртке с окровавленным рукавом. — Принцесса, я же просил… Сильно они тебя? — он берет тебя за руку и осторожно касается пальцами прорехи, оставшейся после острых зубов твари. — Жить буду, дракон. Не волнуйся. А вот насчет Харрингтона не уверена. — Свое они отхватили, — Стив вытирает кровь с губ и смотрит свои пострадавшие бока: мяса там отъедено прилично. Нэнси его взволнованно осматривает: на спине Харрингтона ты замечаешь длинные ссадины, будто его волочили на каменистой почве. — Ребят, — у Робин свои проблемы, — а может у них быть… ну там… бешенство? — Этот вопрос действует волшебным образом, и вы все смотрите на Бакли. — Ничего так не боюсь, как бешенства. Тебе бы к врачу, Стив. Когда проявятся симптомы, будет уже поздно. Считай, ты труп. Смешно, но эти дурацкие опасения отвлекают, хотя и ненадолго. Сверху доносит скрежет новой стайки летучих мышей. Вы сбиваетесь в группку, и Эдди крепко держит тебя за руку, и даже в этой железной хватке ты чувствуешь, как его пальцы бьет крупная дрожь. Твари приземляются в сплетении лиан и угрожающе раскрывают пасти, полные острых мелких зубов. — Их немного, справимся, — Харрингтон как будто пытается убедить в этом не вас, а себя, а в красном всполохе на небе вы видите сотни приближающихся крылатых чудищ. Не справимся. — В лес. Бегом, — командует Нэнси, и вы срываетесь с места и как угорелые несетесь в сторону леса. Только деревья в нем голые, лишенные листвы, и сплетение веток темной паутиной выделяется в свете алых молний, которые бьют постоянно, каждую секунду. Ты бежишь, перепрыгивая лианы, на пару шагов отставая от Эдди, и все твое существо заполняет животный страх. Надо было остаться в лодке — надо было остаться в лодке — надо было — но ты не могла. Ты обещала — себе — что спасешь его. Вы несетесь по лесу, и леденящий ужас придает сил. Все, что нужно сейчас, — найти укрытие. Эдди зря стыдится того, что сбежал из трейлера. Ты бы поступила так же и уверена, что и другие — тоже. Потому что это естественно — хотеть оказаться подальше от чего-то, что пугает до чертиков. А тебя пугают долбаные мыши, которые кружат над деревьями. Это страшнее любого ужастика, который ты видела, потому что это — настоящее. И лучшим убежищем от них становится все та же Черепушка, только на другой стороне Хоукинса, мрачной и опасной. Вы сидите, сбившись в кучку, как новорожденные зайчата, и дрожите примерно так же от страха и усталости. Гадины все летают кругами прямо над вами, и ты закрываешь глаза и утыкаешься в плечо Эдди. Так немного, но спокойнее. И он в ответ сжимает твою ладонь. И ты не знаешь, сколько проходит времени: то ли десять минут, то ли час. Время тут не ощущается совсем, оно кажется густым, резиновым и бесконечно застывшим. — Кажется, улетели… — осторожно высовывается Робин из укрытия. Вы встаете следом за ней и смотрите в темно-сизое небо, затянутое облаками, на фоне которых еще ярче выделяются красные молнии. Но долбаных тварей нет. И вы можете идти дальше. Или нет: Харрингтон пошатывается и приваливается к камню, и Нэнси мгновенно оказывается рядом. По его бокам течет кровь, и Уиллер отрывает кусок ткани от свитера, чтобы замотать раны Стива. Робин тут как тут со своими страхами: — Головокружение — это хорошо. Его при бешенстве не бывает… Но если вдруг начнутся галлюцинации, или почувствуешь агрессию… Скажем, захочется мне врезать… Тебя тоже укусила мышь, и тебе тоже хочется (пусть и до этого дня ты считала ее вполне милой, хотя и в основном заочно) врезать Бакли. И кажется, не тебе одной. — Знаешь, Робин, — Стив с тобой абсолютно согласен и даже не знает об этом, — и правда, немного хочется. — Чувство юмора сохранилось. Это хорошо, — делает вывод девушка и уступает место Нэнси, которая воркует над ранами Харрингтона. — Детка, с тобой точно все в порядке? — осторожно спрашивает Эдди. — Вряд ли у них бешенство, но кто знает, что за хрень с ними может быть. Ты со вздохом закатываешь рукав и показываешь парню след от зубов: он довольно глубокий и от него тянутся вниз струйки запекшейся уже крови. Мансон осторожно касается пальцами кожи около укуса и чуть наклоняется, разглядывая его. — Вроде не так страшно… но если бы ты осталась в лодке… — А у меня были варианты? — ты смотришь на него, переводишь взгляд на Нэнси и вновь обращаешь все внимание на Мансона, который не находит, что сказать, и осторожно касается носком кроссовка толстой лианы на земле. — Так значит, тут все как в Хоукинсе? Только с монстрами и всякой хренью? — этот вопрос не обращен ни к кому конкретному, но отвечает на него Нэнси. — Типа того, да. И осторожнее с лианами. У них коллективный разум. — В смысле? — Наступишь на лиану, считай, и на летучую мышь. И на Векну, — Стив с забинтованным торсом вставляет в разговор свои пять центов. — Дерьмо, — констатирует Эдди и на всякий случай делает шаг в сторону. — А все остальное есть, кроме людей? — спрашивает Робин. — Мы бы могли взять стволы в полицейском участке и разобраться с этими тварями. — И кстати, это здравая мысль. — Не обязательно идти туда. У меня дома есть оружие, — отвечает Нэнси, и Мансон смотрит на нее с неподдельным восторгом: — У тебя. Нэнси Уиллер. Есть стволы? В твоей комнате? — он подчеркивает каждое слово, и ты со смешком дергаешь его за рукав: — Эй, Ромео, я еще здесь. — Принцесса, твой поцелуй на парковке даже сейчас на первом месте в моем личном топе вещей, которые смогли меня удивить, — улыбается Эдди. — Но это тянет на заслуженное второе. — Вот ведь девушка-загадка, скажи? — влезает в разговор Робин. — Да. Пистолет Макарова и револьвер, — Нэнси определенно тебе нравится, и ты даже жалеешь, что не сдружилась с ней в школе. — Ты еще меня чуть им не подстрелила, — сообщает Стив подробности. — И было за что. Это самый настоящий флирт. И Харрингтону чуть ли не в лицо прилетает жилетка Эдди: — На вот. Прикройся наконец. Мальчики такие мальчики. Даже сейчас находят, чем померяться… Очередной толчок — и ты падаешь в объятья Мансона, а сверху, портя вам всю романтику, приземляется Робин. Ждать нельзя. И как только тряска прекращается, вы отправляетесь следом за Уиллер. Бакли не отстает от нее ни на шаг. Замыкает вашу процессию Харрингтон. — Эдди, эй! Эдди! — зовет он Мансона, и ты чуть ускоряешься, чтобы идти немного впереди и дать парням поговорить. — Спасибо, что спас меня. Ну там… — Да ты сам себя спас, Харрингтон! — убеждает его Эдди. — Прям как Оззи. Когда ты мышь ту цапнул. — Оззи? — образованием Харрингтона еще заниматься и заниматься. — Оззи Осборн. Из Black Sabbath, — терпеливо объясняет Мансон. Тем же тоном он тебе втолковывал правила «Подземелий». — Он летучей мыши голову откусил прямо на сцене. Ты прямо как настоящий металлюга, точно тебе говорю. — Э… спасибо, — Стив соображает, что услышать что-то такое от фрика — настоящий, неподдельный комплимент. — Хендерсен говорил, что ты крутой тип. Только я все равно не верил. Детишки на тебя прямо молятся. Мне-то, конечно, фиолетово. Но вообще, Стив, иногда прям завидно и бесит. — Да-а-а?.. — ты улыбаешься, пользуясь тем, что парни тебя не видят. Конечно, Харрингтон не вписывается ни в какие координаты, которыми Эдди мерит эту жизнь. Собственно, на этом ты и сама подловила Мансона, когда перевернула все его представления о заучках и ботанках, которые ничего не видят, кроме домашних заданий, контрольных и отметок. — Богатенькие родители. Король школы. Девушки от тебя тащатся. И не мудак? Да ну нафиг, так не бывает. Это против всех правил, — объясняет Харрингтону Мансон. — Поэтому я бы ни в жизнь не полез бы тебя спасать. Не-а. Я не герой. Я только в «Подземельях» горазд мечом махать… и то — вымышленным. Просто было слишком позорно оставаться, когда за тобой прыгнули девчонки. Но вот Уиллер — она ни секунды не колебалась. Сразу сиганула следом. В общем, не знаю, что там у вас было, но я бы на твоем месте за нее еще поборолся. Потому что — даже такому цинику, как я, понятно, что это говорит о самой что ни на есть настоящей, истинной любви. Ты подслушиваешь разговор — и чувствуешь, как Эдди прожигает тебя взглядом, и ты уже не уверена, что он говорит все это только Стиву. Потому что Мансон понимает, что ты тут не из-за Харрингтона, и не сдалась тебе эта Изнанка и спасение мира и Макс. Потому что сколько раз бы он ни говорил тебе не лезть во все это — ты здесь, ты рядом. Потому что дело не в том, что вы почти полтора года трахались, как кролики, и не в том, что тебе уже вообще не важно, промышляет ли он травкой. Потому что вся его циничность — маска, чтобы лишний раз не тронули, не полезли в душу. Потому что поздно цепляться за мифическую свободу, когда девчонка примчалась из другого города спасать твою задницу, когда нырнула в чертово озеро, чтобы… И когда начинается очередная тряска, Мансон хватает тебя за руку и тянет на себя. И обнимает так, что все понятно без слов. Какие уж тут слова, если он сам только что сказал все вслух. Хоть и говорил не о тебе. А за деревьями уже виднеется дом Уиллеров, оплетенный толстыми, змеящимися лианами. Пятнадцать минут — и вы на месте. — Тут нет моей машины, — тихо говоришь ты Эдди, сжимая его руку. — Нэнси сказала, что тут все, как в Хоукинсе. Мой «жук» должен быть здесь… Я оставила его у Уиллеров. — Давайте быстрее, — приказывает Нэнси, запуская вас в дом, — совсем не хочется тут задерживаться. Но проходя через кухню, Харрингтон медлит, словно прислушиваясь, и отстает от вас. Ты поднимаешься с остальными в комнату девушки. Нэнси роется в гардеробе и вытаскивает оттуда обувную коробку. Чувство как в цирке: иллюзионист показывает пустой цилиндр, делает магические пассы и — р-р-раз! — достает оттуда кролика. Ты задерживаешь дыхание, когда Уиллер снимает крышку, разворачивает бумагу… И фокус не удается. В коробке лежат туфельки на остром каблучке. Довольно милые и в духе Нэнси. — Офигенные стволы, — разочарованно шепчет Эдди. — Ничего не понимаю. Они должны быть здесь… — Нэнси обводит комнату растерянным взглядом и пытается осознать, что происходит. — Я эти туфли давно выбросила. Она проходит по спальне. Карточки с вопросами по химии. Зеркало, которое они отнесли на распродажу. Игрушки, которые она давно раздала. Старые обои. И дневник, последняя запись в котором сделана 6 ноября 1983 года. — Наверно, тут нет моих пистолетов, потому что они еще не появились, — обреченно говорит она. — Мы в прошлом. День, когда пропал Уилл. И когда открылись врата… Новость в высшей степени оптимистичная (нет). Ты застряла в 1983 году, на Изнанке, о которой узнала только вчера, и с компанией у тебя явно не складывается. Съездила к Мансону, спасибо, Тео. Спасибо, Карвер. Таких приключений ты себе явно не желала. А Харрингтон все мечется по кухне и встречает вас ярким светом фонарика прямо в глаза. — Дастин! Эта дубина Хендерсон тут и делает вид, что не слышит! — бесится Стив и продолжает свои попытки докричаться до кудрявого. И ты замечаешь, что в доме действительно не полная тишина: будто сквозь толщу воды пробиваются голоса. Это Дастин, и он с кем-то говорит. Надо только найти способ достучаться до него — и тогда вы спасены? Но до этого еще далеко. — Смотрите… — луч от фонарика Харрингтона падает на люстру. Она слабо светится и будто блестит. Первой к ней подходит Нэнси: погружает руку в сияние, и искорок становится больше. Тебе интересно и почему-то совсем не страшно. С вами и так уже случилось максимально много дерьма. Поэтому ты присоединяешься к Уиллер. Руку нежно щекочет и окутывает ласковым теплом, и свечение становится чуть ярче. И вот вы уже стоите впятером и, как идиоты, щупаете сверкающий воздух вокруг самой обычной люстры на обвитой черными корнями лиан кухне. Эдди касается твоей ладони мизинцем. «Прикольно», — одними губами шепчет он тебе и улыбается. И это первая его расслабленная улыбка с того момента, когда ты встретилась с ним в лодочном сарае Барыги Рика. — Кто-нибудь знает морзянку? — спрашивает Нэнси. Как там она говорила? Уилл Байерс нашел способ общаться с Изнанки через свет? И даже чтобы связаться с Хендерсеном, вам нужен Хендерсен… Потому что азбуку Морзе из вас пятерых не знает никто. — А SOS годится? — осторожно уточняет Эдди. Он у тебя, конечно, самую малость идиот, но на этот раз ваши задницы спасает Мансон, и тебя распирает от гордости. Парень словно отстукивает в воздухе точки и тире, и свет то разгорается ярче, то тускнеет в такт. И ты молишься, чтобы Дастин на той стороне это заметил. — …кажется, я их переоценил… — доносится из неоткуда. И ответственность за ваше дальнейшее спасение ложится на Хендерсена. Пятерым почти взрослым лбам должно быть за это стыдно, но выбраться из Изнанки хочется сильнее, чем рефлексировать. Через пять минут ты понимаешь, что сюр был не с мышами. Настоящая фантасмагория начинается, когда вы снова собираетесь в комнате Нэнси, и Уиллер водит руками по воздуху там, где в реальном мире на кровати стоит игрушка ее младшей сестренки. Девушка пишет буквы, складывая их в слова. Привет — и Дастин орет вам в ответ, и его прекрасно слышно, и вы, как ненормальные, кричите наперебой «Привет» в сияющее облачко света. Застряли. Охраняются. Там, где Нэнси касается невидимого экрана пальцами, вспыхивают искорки, и свечение мягкими бликами ложится на ваши лица. Зато крики Дастина в ответ слышно прекрасно. И он действительно башковитый парень. Если врата возникают там, где произошли убийство, вы можете добраться до трейлера Эдди — хотя мысль, что вы снова окажетесь среди леса, где то и дело трясет, где над головой мельтешат летучие гадины и вспыхивают алые молнии, совершенно не радует. Но если это — единственный путь к спасению, выбора у вас нет. А до «Форест Хиллз» — добрых десять километров. — Нэнс, я, конечно, понимаю, ваш дом так капитально застрял во времени… и все такое… А велосипеды же у вас всегда были? — осторожно интересуется у Нэнси Робин, и тебе хочется расцеловать ее за здравую мысль. По крайней мере, вам не придется идти пешком. Велосипедов всего четыре, и ты устраиваешься за спиной Эдди: вам достался велик брата Нэнси, единственный, у которого было хоть какое-то подобие багажника. Обняв Мансона за талию, ты прижимаешься щекой к потертой кожаной куртке. И тебе становится удивительно спокойно. Что бы вас ни ждало в трейлере, ты — на своем месте. Ты рядом с Эдди. Гонка на великах по Изнанке — то еще развлечение: тебя то и дело подкидывает, когда вы перелетаете через очередную лиану. Молнии нагоняют страха. И в какой-то момент ты замечаешь что-то живое. Ты не успеваешь разглядеть это: что-то серое, с длинными конечностями, оно пытается погнаться за вами, но не поспевает и отстает, а тебе остается молиться, чтобы оно было одно такое на вашем пути. Потому что даже от мимолетного взгляда на это внутри все сжалось, а по спине пополз неприятный холодок. И кто знает, что — или кто — еще бродит по Изнанке. «Форест Хиллз» на изнанке выглядит ничуть не хуже, чем в реальности. Разве что немного мрачновато. Вы бросаете велосипеды и залетаете в трейлер Мансонов. Ты останавливаешься как вкопанная: там, прямо посреди потолка, зияют врата, такие же, как ты видела на дне озера Влюбленных. И выглядит это жутко. Черные, склизкие лианы, толстая пленка, пульсирующий алый свет. Оно живое. Оно дышит, находится в постоянном движении, растет — и ты хватаешь Эдди за руку, потому что тебе страшно. И судя по тому, как крепко он сжимает твои пальцы в ответ, не тебе одной. — Это тут погибла Крисси. Прямо на этом месте, — говорит Эдди, не отводя взгляд от потолка. На — той — стороне что-то шевелится. Ну твою-то мать. Ты уже ничему не удивишься. Даже если там откроется портал в какую-нибудь третью реальность с еще большей жутью. Палка прорывает пленку, расширяет проход, с потолка льется слизь и сыплются куски какого-то мерзкого дерьма. На секунду тебе кажется, что ты слышишь, как визжат лианы. Коллективный разум. Значит, Векна тоже знает?.. Плевать. Вы осторожно подходите к вратам — и видите, как на той стороне довольно улыбается Дастин, который в очередной раз оказался прав. С ним Лукас, Макс и девчонка помладше. Стив говорил, что за ними надо присматривать? Да эта малышня только что вытащила вас с Изнанки. Ну почти. — Как по накурке… — шепчет Робин, а ты вспоминаешь единственный раз, когда выдула косяк, — и думаешь о том, что под кайфом случаются вещи и поприятнее. А Дастин времени не теряет и волочет матрас из комнаты Эдди. Выглядит он еще более жутко, чем ты помнишь. — Эти пятна… — неловко начинает Мансон, и ты даже задерживаешь дыхание, потому что ты давно хотела узнать, на чем именно ты занималась сексом все это время, — а, пофиг, от чего они… Сплошное разочарование. Зато тема фокусов еще не раскрыта. — Интересно, что тут с законами физики, но терять нечего, — Дастин бросает вам связанную из простыней веревку, и она протягивается между двумя мирами, двумя Хоукинсами. — И если я прав… Абракадабра! — Хендерсен отпускает импровизированный канат — и тот остается висеть между двух центров притяжения, натянутый, как струна. — Офигеть, — самая младшая из компании на реальной стороне города говорит, пожалуй, за всех. Но после разговора по детской игрушке с подсвечивающимися лампочками тебя уже ничего не удивит. В Хоукинсе возможно все. Первой лезет Робин — проверяет, держится ли веревка, и забирается по узлам. Ты с интересом наблюдаешь за ней. Вот она уже прямо в вратах — и сила земного притяжения перевешивает. Мгновение — и она уже лежит на матрасе на той стороне. — Давай, принцесса, — Эдди подсаживает тебя (еще бы, такой удобный случай полапать тебя за задницу, которую он обожает не меньше твоей груди), ты хватаешься за веревку, не без труда подтягиваешься, переставляешь руку, еще усилие — и ты падаешь. Ты падаешь сквозь тьму и пустоту. Свободно, камнем. И удар о каменистую почву выбивает из тебя дух. Это невыносимо больно, будто переломались даже те кости, о существовании которых ты не подозревала. Пару секунд, чтобы отдышаться, и ты садишься, оглядываясь по сторонам. Ты в трейлерном парке «Форест Хиллз». Ты на Изнанке. И понятия не имеешь, как ты сюда попала. Ты должна лежать на грязном матрасе Мансона и улыбаться, потому что все наконец закончилось. — Ничего не закончилось, Патрисия, — отвечает тебе голос. Он звучит внутри тебя, по всему телу, и набатом отзывается в голове. Неведомая сила поворачивает твою голову налево. Там черной воронкой кружат летучие твари, кружат над распластавшимся на земле человеком. Ты не видишь, кто это, но понимаешь. Эдди. Ты вскакиваешь на ноги — к черту боль! — и несешься туда, где собралась стая потусторонних мышей. Мансон лежит неподвижно, глаза будто затянуты пленкой. Он мертв. Под ним натекла лужа крови из глубоких укусов и рваных ран по всему телу. В крови футболка «Адского клуба», в крови милитари-жилет из «Военной зоны», в крови джинсы. В крови лицо, пряди волос слиплись, щека прогрызена до кости — скула мутно белеет в глубокой ране. — Эдди! Ты не узнаешь собственный голос. Не кричишь — воешь, трясешь Мансона за плечи. — Нет! Не умирай! Не смей! Ему все равно. Он — уже — мертв. — Видишь, что будет со всеми вами, Патрисия? Зачем ты пришла сюда? Ты не такая, как они. Ты лгунья. Ты эгоистка. Ты лицемерка. Ты куда больше похожа на меня, чем на них. Ты тоже не хочешь жить по правилам. Я расскажу тебя правила игры, в которую ты ввязалась из-за своего больного эго, Патрисия. Я расскажу тебе, чтобы ты передала все остальным. Чтобы ты передала все Одиннадцать, — голос звучит внутри и вовне. И тот звук, что исходит откуда-то снаружи, становится все ближе. Из мутной сизой дымки медленно проступает силуэт. Он идет к тебе, не торопится, тяжело отсчитывая каждый шаг, и волоски на руках становятся дыбом. Ты обнимаешь тело Эдди — тяжелое, как всякий мертвец. Ты прижимаешься щекой к его изодранной скуле, ищешь пульс на залитой кровью шее, но боковым зрением ты видишь его. Ты видишь Векну. Высокий, с обожженной серо-бордовой кожей, увитый отростками, похожими на лианы, которые оплели все, что есть на Изнанке. Пальцы у него длиннее человеческих и заканчиваются острыми когтями. И эта полузвериная рука простирается прямо над тобой, и ты встаешь на ноги, выпустив тело Мансона из судорожных объятий. Мозг будто закоротило, он не управляет мышцами — каждая твоя клеточка подчинена воле Векны. — Смотри на меня, Патрисия. Смотри внимательно. Смотри… И ты не отрываешь взгляда от лица, которое когда-то было человеческим, от белесых глаз. — Я расскажу тебе, потому что у тебя нет сердца. Потому что тебе плевать на все, кроме себя самой. И он отпускает тебя. Для того, чтобы ты побежала. И ты бросаешься к трейлеру Мансонов, открываешь дверь — и оказываешь на лестнице, которая ведет в никуда. В красном мареве вокруг плавают предметы и куски дома. Везде алая пелена — будто глаза тебе заливает кровь. Ты и сама вся в крови Эдди. — Ты ничего не ищешь. Поэтому ты нашла. Ты сбегаешь по лестнице — и останавливаешься, как вкопанная, а горло сводит в отчаянном крике. В столбы вплетены тела. Крисси Каннингем ты узнаешь сразу: она вся изломана, оплетена ветками и лианами, челюсть вывихнута и застыла в беззвучном вопле, пустые глазницы зияют черными провалами. Ты видишь Фреда. Ты видишь Патрика. Ты понимаешь, через что пришлось пройти Эдди. Адреналин кипит в крови, сердце птицей бьется о ребра. — Смотри, Патрисия. И ты оказываешься в доме Крилов. И все внимание приковывает к себе мальчишка, который стоит поодаль от родителей. Ты вглядываешься в его лицо — и по спине ползут мурашки. В нем есть что-то такое, что вызывает безотчетный ужас. Ты следуешь за ним, наблюдаешь за каждым его действием — ведь ты здесь именно для этого. Ты должна увидеть то, что хочет показать тебе Векна. А мальчик играет с пауками. С черными вдовами. — Я был другим. Ты тоже знаешь, как это. Играть роль, менять маски. Как думаешь, Эдвард догадывается, что и с ним ты скрываешь свое истинное лицо? Хочешь, чтобы он узнал об этом? Ты молчишь. Потому что только тебе одной и известно, что Векна говорит правду, что он видит худшее в тебе, что ты скрываешь даже от самой себя. — Пауки, Патрисия. Они стали моими друзьями. Хищники, которые поглощают все лишнее, все ненужное, все слабое. И я понял, что я такой, как они. Что я должен исправить этот мир, избавить его от людей. Бестолковых, бессмысленных людей, которые только и знают, что спят, едят и размножаются. Я мог прикидываться такими, как они. Так, как делаешь ты. Но я не стал мириться со смирительной рубашкой придуманных людьми правил. Потому что все ведет к смерти. И все как один ожидают ее, ожидают, когда это все кончится. А потом я понял, что должен быть собой. И должен вернуть равновесие. Стать хищником… Я открыл в себе силы, о которых не мог мечтать. Я проникал в чужие умы, я учился убивать… Кролик у ног мальчика тихо визжит от боли, пока его маленький косточки ломаются, пока выворачиваются суставы, пока он умирает, медленно и мучительно. И тебя тошнит от этого зрелища. И от самой себя, потому что тебе — интересно. Векна трогает какие-то струны души в самой глубине, где живут инстинкты, где вся жизнь — это борьба с собственной смертью, где простирается та тьма, которая способна толкнуть любого на убийство, на жестокость, которая обнажает звериное нутро. Очнувшись, ты бежишь обратно в дом — и на твоих глазах жена Виктора Крила взмывает к потолку, и ты завороженно смотришь, как она умирает. — Отец думал, что дом проклят. А мать догадалась, что я и есть то зеркало, которое отражает их истинную натуру. Пришлось убить ее. И сестру. В этом обвинили отца, а я, выйдя за пределы своих возможностей, впал в кому. И оказался в руках доктора, которому меня хотели показать… Будто проблема была во мне, а не в них… Теперь — я — был подопытным кроликом… И знаешь, что из этого вышло, Патрисия? Ты оборачиваешься на голос Векны — и оказываешься в незнакомом месте. Оно похоже на больницу. И на каждом шагу ты натыкаешься на тела — взрослых и детей. Ты бежишь, распахиваешь двери — и снова и снова оказываешься в одной и то же комнате с радугой, протянувшейся по стенам и полу. И посредине стоят двое — светловолосый парень и обритая девочка. Неведомая сила швыряет юношу о стену, распластывает по ней — и ты вместе с ним рассыпаешься пеплом, проваливаешься в алое марево, расцвеченное всполохами молний. Они прожигают кожу, и ты чувствуешь его боль и кричишь. Ты и представить не могла, что умеешь кричать — так. Будто в тебе умирает каждая живая клетка, чтобы снова возродиться — и снова погибнуть. Будто ты бесконечно рождаешься в муках — и в них же умираешь. — Расскажи ей это, Патрисия. Расскажи Одиннадцать. Она знает, каково это — быть Первым. И в этом бесконечном падении видения меняются, как в спятившем калейдоскопе. Часы, чертовы старинные часы бьют четыре раза. И снова. И снова. Открытые на месте смертей врата — их тоже четыре — растут, ползут пылающими алым трещинами через весь Хоукинс, пожирая дома и плавя людей. Небо над городом заволакивает черной дымкой. Всюду кружится пепел — не от горящих зданий — это тот же пепел, что забивался в нос и горло, когда вы бежали через лес, чтобы укрыться от летучих мышей. Из расщелин лезут уродливые чудища. Теперь ты можешь их рассмотреть. У них нет даже малейшего подобия лица или морды — только жадные, распахнутые пасти, похожие на утыканные острыми зубами цветы. Они набрасываются на людей, рвут их на куски, пожирают свежую плоть. Из красных ран на поверхности земли сочатся тлен и смерть, поглощая все живое. — Расскажи все, что ты видела. И ты падаешь в объятья Эдди, очнувшись от транса, из которого тебя не вытащила даже музыка, потому что Векна держал тебя — но не планировал убивать. Tonight, I want to see it in your eyes Feel the magic, there's something that drives me wild — доносится из наушников, которые сползли с твоей головы на шею. — Ты помнишь мою любимую песню, — выдыхаешь ты куда-то в плечо Мансону и срываешься в истерику.