Tobacco Vanille

Снова это сизое небо и красные всполохи молний, которые будто вскрывают череп консервным ножом ярких вспышек. Ты знаешь, какие кошмары будут сниться тебя ближайший год и, кажется, не один. И мыши, гребаная стая мышей, кружащихся над трейлерным парком на Изнанке. Ты оглядываешься, ища Эдди, и знаешь, где он: совсем близко, там, где летучие твари собираются воронкой. И ты бежишь сломя голову — спасать Мансона. Ради него. Ради себя. Плевать, что будет. Плевать, если за ним будет охота. Ты убережешь его и от этого. Но сейчас ты хочешь одного — чтобы он остался жив. Ты успеваешь как раз вовремя. Эдди лежит на земле — на-том-самом-месте-которое-показал-тебе-в-видении-Векна, — и две долбаные твари удерживают его: одна за шею, вторая за запястье. У него кровь на футболке и на лице: чудища уже попробовали его на зуб. И ты с диким воплем разъяренной гиены насаживаешь летучую мышь, которая душит Эдди, на ржавые гвозди своего щита. Гадина со скрежетом отлетает в сторону, следом отправляется вторая. Мансон вскакивает на ноги, хватает щит, ты бросаешь ему копье — и прижимаешься спиной к его спине, а вокруг кружат крылатые чудовища. — Почему ты никогда не слушаешься, Триш? — кричит Эдди, пронзая очередную пикирующую тварь копьем. — Потому что я не хочу никого слушаться, дракон. Даже тебя, если я нужна тебе… — ты прикрываешься щитом от кружащихся мышей. — Ты просто хочешь, чтобы я тебя наказал, да? — кажется, Мансон смеется. — Триша! Послушай… Если сейчас — последний шанс сказать тебе это… — он отчаянно отбивается от летучих гадин, и дыхание у него то и дело сбивается. — Патрисия Пристли, я люблю тебя. И если мне суждено сдохнуть на этой долбаной Изнанке, ты должна это знать. Я тебя люблю. — Я люблю тебя, Эдвард Мансон! — ты перекрикиваешь визги мышей и шум крыльев. — И обещаю, что мы сегодня не умрем. Когда-нибудь… очень нескоро… но не сегодня! — ты откидываешь щитом очередную тварь, которая хочет вцепиться в тебя, и слова Эдди придают тебя сил. Вы оба вернетесь домой. — Прости, что не говорил раньше… не было подходящего случая! — Я думала, что ты расколешься где-то на третьем ребенке! — Не знал, что ты уже так далеко все распланировала… — У меня было три месяца, чтобы все продумать… — И даже если я буду продавать травку?.. — смеется Эдди. — Я не представляла, что учусь среди любителей дунуть… — Триша, нам пиздец! Ты это понимаешь?.. — Не-а, — ты не согласна ни с пиздецом, ни с пониманием, и Эдди резко разворачивает тебя к себе лицом, поправляет твои волосы — как будто у него других забот нет — и целует тебя, прикрывая тебе спину своим щитом. Твой щит мгновенно оказывается у него за спиной, вы защищаете друг друга, а вокруг кружат летучие твари и полыхают красные молнии. Одной рукой Мансон прижимает тебя к себе и держит копье, в другой — щит, и вы не можете отлипнуть друг от друга. Все становится неважно. И в какой-то момент, точно по волшебству, вся стая вокруг вас грохается на землю. А вы не замечаете ничего вокруг, слишком занятые для этого. И когда наконец находите силы чуть отдалиться, вы оглядываете. — Как в Диснее, — смеется Мансон. — Сила любви и все такое… Все дело в этом, да, Триш? Хотя прекрасный принц тебе достался такой себе… — Мне достался дракон. Лучший на всем белом свете, — тихо отвечаешь ты. — Пойдем. Ты выполнил свое обещание. В трейлере вас уже ждет свисающая из врат веревка: Дастин пустил в ход занавески. — Жаль, дяде они нравились, — говорит Эдди и подсаживает тебя, чтобы тебе было легче выбраться. Один узел, второй, третий — и тебе перевешивает земная гравитация. Мгновение — и ты лежишь на матрасе прямо под вратами. Встаешь — и тебя чуть ли не сбивает с ног Дастин: — Триша! Вы вернулись! — Я же обещала, Хендерсен. Давай-ка в сторонку. Пара секунд — и на матрасе уже Эдди: волосы растрепались, бандана съехала, на лице и майке кровь. Ему Дастин даже встать не дает: падает сверху с радостным смехом и сжимает в объятьях. — Господи, Хендерсен, ты меня задушишь, — сипит Мансон и выбирается из объятий парня. — Пардон, но мы кое-что не закончили. Тебе рано, не смотри… Он шутливо отворачивает Дастина и снова целует тебя, так сладко, как никогда раньше. Это не о страсти — о пережитой опасности, которую вы разделили на двоих, о чудесном спасении, о взрослении. Где-то там Нэнси стреляет из обреза в пылающего Векну. Где-то там Одиннадцать бьется с ним в его разуме. Где-то там Лукас и Макс… А вы уже в безопасности. Обманчивой — Эдди все еще преступник. Он все еще в бегах. Но вы живы. И тепло чужих губ, вкус крови на них отрезвляет, возвращает в реальность и успокаивает. А ненужный уже щит, покрытый черной жижой, которая течет в жилах тварей с Изнанки, так и остается лежать в сумрачном отражении трейлера. Когда начинается тряска, Эдди прижимает тебя к себе сильнее и отрывается от твоих губ. Врата полыхают красным — и расползаются, пробираясь по потолку и стене трейлера. — Гитара! — кричишь ты, выворачиваешься из объятий Мансона и бросаешься в его комнату, хватаешь со стены гитару — и бегом возвращаешься обратно. — Я уже привыкла, что у нас есть третья, и совершенно не лишняя… — Я тебя когда-нибудь убью, принцесса! Ты мало рисковала сегодня? — обреченно выговаривает тебе Мансон и на всякий случай отступает дальше от врат, не отводя от них взгляд распахнутых глаз, в которых так и сквозяит обреченность и страх. — Прости… больше не буду, дракон. Сегодня — особый случай… — отвечаешь ты и вкладываешь гитару в его руки. — А вот теперь — можно бежать. Сначала — к дому Уиллеров. Моя машина все еще там. — А подождать остальных? — Эдди хочется поскорее сделать ноги, но ему понравилось быть героем. — К черту остальных… — бросаешь ты себе под нос, и Мансон смотрит на тебя с удивлением: они буквально вытащили его из дерьма, а ты предлагаешь поскорее выбираться из Хоукинса, даже не сказав им спасибо. — Дастин, идем!.. — Надо ждать, — решительно отвечает Хендерсен и берется за рацию. — Лукас, прием! Лукас!.. — Дастин! — откликается рация голосом Нэнси. — Мы в доме Крилов. Тут теперь тоже врата! И они расползаются в сторону города. Дастин, что там у вас? — Мы в порядке, — кричит Хенедерсен, — но трейлер Эдди переполовинило разломом. — Кажется, это по всему Хоукинсу. Все врата должны соединиться. Векна добился своего… — Черт, а Макс? — Мы ждем скорую, Дастин. Он добрался до Макс. Голос Нэнси теряется в помехах. Вы переглядываетесь. — Твою мать, — глубокомысленно говорит Дастин, и это идеально описывает все, что происходит. Трейлер снова трясет, и трещина становится шире. Втроем вы выбегаете не улицу: разросшиеся врата расколом ползут в сторону города. — Ты далеко бросил фургон, дракон? — осторожно спрашиваешь ты у Эдди, в темных глазах которого провал отражается вертикальным зрачком, как у настоящей фантастической рептилии. — Если он еще там… в лесу. По дороге к озеру Влюбленных. Идти, наверно, час. — До дома Нэнси — не меньше двух, — лихорадочно соображаешь ты. — На твоей машине надежней, — Эдди, пожалуй, прав. — Фургон могли отогнать на штрафстоянку, если нашли. А лес вокруг озера наверняка прочесали… — Когда все закончится, ты его заберешь. Свободно и открыто, — ты утверждаешь это с какой-то безрассудной уверенностью. — Окей, мальчики. Выдвигаемся к дому Уиллеров. — Велосипеды все еще у трейлера Макс, — справедливо замечает Дастин, и Мансон обреченно вздыхает: — Опять велики… Да Господи! Всю жопу уже отбил. Состояние собственной задницы — явно последнее, о чем сейчас стоит волноваться. Выбора у вас все равно нет. Идти пешком слишком долго, а теперь еще и опасно. И через пару минут вы уже мчитесь подальше от трейлерного парка в полную неизвестность. Ехать по настоящему Хоукинсу — несравнимо приятнее. Особенно если не думать о том, что к центру города колюче ползет змеей раскол врат. И гнаться за ним бесполезно — не догонишь. Зато страх и решимость наступают на пятки и заставляют энергичнее жать на педали. Ты запоздало думаешь, что Эдди надо было бы закрыть лицо, но понимаешь, что вряд ли оно будет сейчас кого-то волновать, когда вокруг из трещин в земле просачивается ад. Пятнадцать минут, может, двадцать — и вы на месте. Твой жук в темноте кажется голубоватым, с ярким желтым контуром падающего на него из окон света. Пять шагов до свободы, до сонного шоссе, до Индианаполиса. До безопасности. Но вместо этого вы там и остаетесь в зарослях у дома Уиллеров, и Дастин снова включает рацию. — Нэнси, прием. Нэнси! Рация молчит, шипит, поскрипывает и наконец откликается. — Да, Дастин. Что у вас? — Мы у твоего дома. Как вы? — Лукас уехал с Макс в больницу. Мы ищем способ вернуться домой, — Нэнси говорит сухо, эфир добавляет помех и хрипотцы, но ясно, что она устала, и беспокоится за Макс, и за вашу компанию, и за весь город. И ты благодарна ей за все, но хочешь бежать, бежать из Хоукинса без оглядки. Каждая секунда — лопнувшая ниточка натянутых нервов. — Триша хочет уехать с Эдди, — Дастин будто ждет, чтобы ты изменила свое решение. Но это лучший выход. — Пусть едут. Эдди нельзя оставаться в Хоукинсе, — Нэнси не думает ни секунды. — Дастин, жди нас у меня дома. — Хорошо, Нэнс. До связи! Дастин складывает антенну рации и смотрит на вас с Мансоном: ему не хочется вас отпускать, не хочется, чтобы ваше братство Спасти-Макс-и-Эдди распалось. Но решение принято, и его уже не изменить. Хендерсен обнимает парня, который грязной ладонью похлопывает его по спине, потом обхватывает тебя дрожащими руками. — Будьте аккуратны, ладно? — он шмыгает носом. — Только если пообещаешь, что присмотришь за меня за овечками, которые остались без пастуха, — улыбается Мансон и поправляет бандану, чуть влажную от пота. — Эдди, — ноет Дастин. — Вряд ли я в ближайшее время объявлюсь в школе, дружище. Хендерсен кивает. Теперь можно идти. Ты прокрадываешься к машине первой, тенью за тобой бесшумно скользит Мансон. Ты — за руль, он скукоживается на заднем сидении в обнимку с гитарой. Поворачиваешь ключи в замке зажигания, мотор откликается приветливым гулом. Ты трогаешься с места, выворачиваешь с подъездной дорожки на гладкую линию асфальта и постепенно ускоряешься. Что-то подсказывает тебе, что завтра отсюда будет не выбраться… Машину трясет, Эдди хрипло ругается. Весь мир будто вздрогнул и качнулся. Даже пыль поднялась. Звук, похожий на грозный раскат грома, слышен откуда-то из центра Хоукинса. Разломы соединились. Портал в ад открыт и ждет гостей. На мгновение ты видишь перед собой лицо Первого — корявую, обожженную маску с выцветшими глазами в глубоких провалах глазниц, и тебя передергивает. — Спасибо, что ты рядом, принцесса, — голос Эдди возвращает тебя в реальность, и ты до боли сжимаешь пальцы на руле. — А где мне еще быть, дракон, если ты попал в беду? Спасибо Карверу. Это из-за него я тут. — С чего это? — по голосу Эдди понятно, что он, мягко говоря, удивлен, а на самом деле — в ахере. — Он звонил. Искал тебя. Думал, что ты у меня. И как видишь, немного поторопился, — ты нервно смеешься. Лучше говорить о всякой ерунде, чем думать о том, что же случилось в Хоукинсе, из которого вы удираете. — Придурок, блять, — фыркает Эдди и достает пачку сигарет и зажигалку. — Робин нет. Можно наконец расслабиться. Ты смеешься. Мансон и сам тот еще придурок, но тебе это нравится. Ты протягиваешь руку за сигаретой, а он ласково шлепает тебя по ладони: — Не отвлекайся от дороги, — подкуривает сигарету и, протиснувшись между передними сидениями, с осторожной нежностью вкладывает фильтр между твоих губ. Ты делаешь затяжку, и никотин бьет в голову, заставляет взбодриться и тверже взяться за руль. — Спасибо, дракон, — улыбаешься ты, не выпуская сигарету и зажав ее зубами в уголке губ. — Робин реально невыносимая. Но прикольная. У тебя отличные друзья. — Да какие друзья… Просто компания, которая решила спасти мою задницу. Уверен, это Хендерсен их заставил. Уговорил или угрожал, — Мансон вальяжно курит на своем месте и ловит твой взгляд в зеркале заднего вида. — Вот ты смеешься — а он может. Видела бы ты, как он люто играет в «Подземелья»! — В жизни он тоже герой. И ты, Эдди. Настоящий герой. Но я так за тебя испугалась… обязательно было рубить веревку? — спрашиваешь ты с мягким укором. — Как видишь, тебя это не остановило… И вот еще что, Триш. Я сказал правду. Не потому, что собирался там подохнуть, или чтобы тебе приятно сделать… Я люблю тебя. И если уж решил больше не сбегать, то и от этого — тоже. — Я знаю, дракон. И тоже люблю тебя. Хотя ирония в том, что сейчас мы как раз заняты бегством. — Это особый случай, принцесса. Как думаешь, я вернусь в Хоукинс? — Однажды — обязательно. Но в глубине души ты понимаешь, что безбожно врешь. В маленьких городах помнят все грехи… На полпути в Индианаполис почти заканчивается бензин. Ты дотягиваешь до заправки, ищешь кошелек в бардачке и отправляешься за топливом машине — и вам. Десять литров бензина — для «жука». Кола, пиво, два хот-дога, «Принглс» (Намусорит — убью, а потом заставлю убираться в машине) и пачка «Мальборо» — для вас с Эдди. Вы отъезжаете чуть подальше и останавливаетесь на обочине, чтобы перекусить. Ты готова поклясться, что этот хот-дог, залитый горчицей по твоей просьбе, — это самое вкусное, что ты ела в жизни. Ты вообще плохо помнишь, когда последний раз ела. Кажется, это были панкейки у Уиллеров. Мама Нэнси просто божественно готовит, но этот хот-дог… Вы едите молча. Это слишком вкусно, чтобы отвлекаться от такого царского пиршества. Эдди то и дело блаженно мычит, откусывая от своей порции. — Господи Иисусе… Триш, давай вернемся и возьмем еще по одному? Я сейчас руки себе сожру вместе с этой вкуснятиной, — Мансон приканчивает хот-дог первым и облизывает пальцы — они все еще в пыли, ржавчине и крови летучих мышей с Изнанки. Ты смеешься и протягиваешь ему свой, делясь. Эдди осторожно откусывает не слишком много, чтобы не навлечь на себя гнев голодной фурии, и рукавом куртки вытирает горчицу, попавшую на щеку. Открывает твою колу и свое пиво, банку с чипсами — и, запустив туда руку, жадно хрустит добычей. — М, с беконом. Обожаю. И ты смеешься: с таким дурацким видом он это произносит. Ты подаешься к нему и целуешь — губы Эдди все еще в горчице, на вкус он как хот-дог с пивом, но черт побери, как же это офигенно, просто иметь возможность поцеловать его, когда хочется. Перекусив и выкурив еще по одной, вы продолжаете свой путь. Ты включаешь новый альбом «Металлики», и на Master of Puppets мельком оглядываешься на Эдди. Он сидит с гитарой, прикрыв глаза, и перебирает струны, вспоминая свой триумф. — Знаешь, это было круто. Прямо-таки охуительно, — говоришь ты. — Когда ты вообще успел ее выучить? — Это талант, дорогуша. Талант, — пафосно изрекает Эдди, не отрываясь от своего занятия. Вы въезжаете в Индианаполис за полночь. Ты чуть ли не наугад пробираешься по городу — вам в центр. И через 20 минут ты паркуешься возле дома и глушишь мотор. Окна темные — Тео или спит, или, что вероятнее, зависает у кого-то из своих многочисленных друзей. — Добро пожаловать в Индианаполис, Эдди Мансон, — ты улыбаешься, и парень показывает тебе язык в зеркало заднего вида. Вы поднимаетесь на четвертый этаж, и ты впускаешь Эдди в квартиру. Ему пофиг, что там и как: упасть бы поскорее на постель, выспаться, а потом для полного счастья сгонять в душ. Именно в таком порядке. Твоя комната теперь именно такая, о которой ты мечтала. Вся в плакатах и с бумбоксом на столе. И покрывало на кровати у тебя красное, как свежая артериальная кровь, а не розовое, как кошмары куклы Барби. — Ты все еще пьешь свои волшебные таблетки? — хрипло спрашивает тебя Мансон, и ты машинально киваешь. А в следующую секунду Эдди сгребает тебя в объятья и жадно целует, прижимает к себе, не давая дышать, на ощупь раздевая — и раздеваясь: он остается в спущенных джинсах, ты — в футболке. В этом порыве все — и долгая разлука с воздержанием, и облегчение от того, что все наконец закончилось (нет — но это уже такие мелочи), и радость от того, что вы вместе и наедине… Ты будто уже и забыла, насколько это невероятно — кошачьи выгибаться под тяжестью чужого тела, ощущать эту сводящую с ума заполненность, мягко царапать миндалем ногтей чужую спину. Вы оба грязные, искупавшиеся в озере (Эдди так и вовсе дважды), покрытые грязью и ржавой пылью, в каплях черной крови — но все это такие мелочи в сравнении с тем, что вы снова вместе. Это вообще не про секс. Про встречу. Про спасение. Про взросление. Просыпаться утром в теплых объятьях любимого — настоящая роскошь. Даже если весь мир против него. За исключением группки подростков. Особенно, если весь мир против. Осторожно, чтобы не разбудить Эдди, ты вылезаешь из кровати и, натянув пижамные шорты, сонно топаешь в ванную, встретив по пути Тео, который только вернулся от друзей. У него каникулы тоже проходят на всю катушку, только совсем иначе, чем у тебя. — Отвратно выглядишь, Триш, — максимально аккуратным тоном сообщает он тебе, чтобы не обидеть. Но, во-первых, ты с ним согласна, хоть еще и не заглядывала в зеркало, а во-вторых, он сам весь помятый и явно веселился всю ночь. — Ты вообще куда пропала? Наверно, в мире все-таки станет на одного человека, знающего про Изнанку, больше. Потому что Тео можно доверять, это раз, и два — ты не знаешь, что придумать более правдоподобное, чем то, что случилось с тобой на самом деле. Но сначала — душ. — Последовала твоему совету, Тео. И да. Эдди пока поживет с нами. — Подожди-ка, — лицо у брата вытягивается от изумления. — Мансон, с которым ты три месяца не разговаривала и из-за которого проревела всю подушку, будет жить вот здесь? Вот прямо в этой самой квартире? — Ночь у тебя явно была бурная, и информация обрабатывается так себе, — хрипловато смеешься ты. — Все именно так. Можешь даже не переспрашивать. — Офигительные новости, — глубокомысленно замечает брат. — Как быстро все меняется в этом мире… — Ага, — подтверждаешь ты и скрываешься в ванной, оказавшись там лицом к лицу с зеркалом. И да, Тео был прав: видок у тебя еще тот. За завтраком вы втроем собираетесь за столом, и ты рассказываешь брату обо всем, что случилось в Хоукинсе. Он смотрит на вас, как на идиотов, но все-таки верит. И спрашивает, что же вы теперь будете делать. Особенно Эдди, который подозревается в трех убийствах. И возможно, одном покушении, если считать Макс. Вы не знаете. Очевидно только одно: теперь Эдди — пленник вашей квартиры. И когда он сможет спокойно выйти из нее — неизвестно. Через два дня то ли случается просвет, то ли тучи сгущаются еще сильнее. Вы с Мансоном сидите у телевизора и смотрите новости. Репортаж из Хоукинса, из которого вереницей тянутся автомобили, расползаясь по всей стране. Разломы списали на землетрясение. И от «Адского клуба» никто не собирается отставать. Только вот Эдвард Мансон пропал без вести и считается погибшим. Ты смотришь на Эдди и не знаешь, как реагировать на эту новость. — Что ж, — улыбается он, — теперь в замке принцессы живет призрак. Все как положено. — И что мы теперь будем делать, дракон? — тихо спрашиваешь ты. — Тебе нельзя возвращаться в Хоукинс. — Да что-нибудь придумаем, — весело отмахивается он. Только вот ничего не придумывается. Даже когда неделю спустя разломы таким же таинственным образом, как появились, исчезают. В телевизоре плетут какой-то бред про движение тектонических плит, про научные эксперименты, вызов Сатаны и еще всякую пургу, а ты понимаешь, что загадочная Одиннадцать, кем бы она ни была, смогла. У нее получилось. В честь этого вы даже устраиваете знатную попойку, а Тео добывает травки. Финал истории. Никакой больше Изнанки, никаких больше чудищ с зубастым цветком вместо морды. Никакого Векны… наверно. И никакого Эдди Мансона, который вроде как мертв. Замок принцессы превращается в темницу. Только на этот раз в ней заключен сам дракон, которому бы охранять прекрасную пленницу, да вот вышло все совсем по-другому. Жить с Мансоном, которому нельзя покидать квартиру, — примерно как с тигром в клетке. Или просто со своенравным котом, который привык гулять сам по себе и теперь от нечего делать дерет обои и грызет комнатные растения. Эдди сходит с ума от скуки, сидя в четырех стенах. И чем дольше — тем хуже. Он весь сплошной напряженный нерв. Улыбается тебе, шутит, подбадривает. А сам мрачнее тучи, хотя и делает вид что все в порядке. В какой-то момент он начинает торговаться, упрашивать тебя выйти прогуляться. Ночью, когда на улице все равно почти никого. В дождь. Неважно. Лишь бы на улицу, лишь бы не запертым в квартире. Ты изнываешь от безысходности, но не сдаешься. Порой тебе и самой кажется, что ты перегибаешь, но лучше перестраховаться. На исходе месяца заточения вы наконец ссоритесь. Эдди, чтоб его, не усидел в квартире — выперся погулять, пока вы с Тео уехали за продуктами, только не сообразил вымыть после этого свои отдраенные до сияющей белизны после путешествия на Изнанку «рибоки». Чуть ли не по линейке поставить их в прежнее положении догадался, а до самого очевидного не додумался. И ты орешь на него до хрипоты. Лупишь его кухонным полотенцем. И опять орешь. И он кричит в ответ, что устал, что все это тупо, невыносимо тупо, и никому он тут в Индианаполисе не сдался, никто его не узнает… Вымотанная, ты замолкаешь. Долго смотришь на Эдди и наконец холодно цедишь: — Так уходи. Он открывает рот, хочет что-то ответить, не находит, что, и кивает. Только уходит не из квартиры, а в комнату. И сидит там сычом до конца дня, пока ты оккупируешь гостиную и пялишься в телевизор. И иногда плачешь. Ты понимаешь, что не права, что вы оба заложники ситуации, но легче от этого не становится. К вечеру Мансон выползает из берлоги — и кому какая разница, что это твоя собственная комната, молча садится к тебе на диван и обнимает тебя, утыкаясь лицом в твои волосы. — Прости, принцесса, — тихо шепчет он. — Я поступил глупо, я понимаю. Просто устал сидеть в четырех стенах. Знал бы, у кого перехватить липовые документы, уже давно бы это сделал. Забрал бы тебя с собой и укатил бы в Калифорнию. И в жопу твой этот колледж. — Эдди… Прости. Я тоже ужасно не права. И устала. И не знаю, что нам делать… — ты прижимаешься лбом к его горячей шее и снова плачешь, а он гладит тебя по волосам и нежно обнимает. И вы сидите так до самой полуночи. Но эта ссора делает вас ближе и примиряет с вашим — Эдди — положением. И все это так непросто… И вам не к кому обратиться. Но две недели спустя телефон радостно заливается трелью звонка. — Мисс Пристли? — доносится из трубки мягкий голос. — Добрый день. Это доктор Сэм Оуэнс. — Эээ… добрый день, доктор Оуэнс, — ты понятия не имеешь, кто это такой, но — ладно. — Я бы хотел увидеться с вами, мисс, и с вашим другом. — Не понимаю, о чем вы, — конечно, ты все понимаешь. Кроме того, с чего вдруг бы тебе верить какому-то внезапному хрену с горы. — На вашем месте я бы ответил так же. Видите ли, я друг Одиннадцать и Байерсов. И знаком с остальной вашей компанией. Хотел предложить вам решение вашей проблемы. Например, через час в пиццерии «У Луиджио» на Вашингтон стрит. Что скажете? Ты молчишь и наконец не без сомнения соглашаешься. — Эй, — ты заглядываешь в свою комнату: Эдди лежит на кровати и пялится в потолок, перебирая струны акустической гитары, которую приволок Тео после случившейся между вами ссоры, чтобы Мансону было, чем заняться. — Кажется, в нашей ситуации наметился прогресс. Ты не знаешь случайно доктора Оуэнса? — Кого-кого? — переспрашивает парень и выдает на струнах задумчивый аккорд. — В общем, собирайся, дракон. Ничего не обещаю, но кажется, будет интересно, — ты склоняешься к нему с поцелуем, и Эдди откладывает гитару и притягивает тебя к себе, заставив простереться на нем. И впервые за это время вы оба чувствуете себя наконец свободными. Ровно через час вы подходите к пиццерии. Мансон выглядит точно, как рокер, уставший от славы и поклонников. Волосы собраны в низкий хвост, глаза скрыты за темными очками, которые он умыкнул у Тео. И первым делом он замечает свой фургон, припаркованный у обочины. С другими, мать их, номерами — но это определенно его старичок. Обалдевший, Эдди пару раз обходит его вокруг, осторожно хлопает по капоту и вопросительно глядит на тебя. И ты понятия не имеешь, что это за чудесное явление — и что за доктор без синей будки творит такие волшебные штуки. Вы заходите в пиццерию, и ты даже подумать не успеваешь, что понятия не имеешь, как этот самый Оуэнс выглядит, как улыбчивый полноватый мужчина средних лет приветливо машет вам из-за дальнего столика. Вы подсаживаетесь к нему, здороваетесь и вежливо улыбаетесь, не зная, что говорить. — Угощайтесь, — придвигает он к вам поднос с пиццей и берет себе кусок, от которого протягиваются ниточки сыра. Забавный. Ведет себя так, как будто вы давно знакомы. — Видимо, у меня на роду написано разгребать последствия за своим предшественником. Одиннадцать. Байерсы. Теперь вот вы, молодой человек, — улыбается доктор Оуэнс и свободной рукой кладет на стол папку. — И как вам жилось все это время? — Не прям хреново, конечно, — Эдди не отказывается от пиццы, а левой рукой накрывает твою ладонь, напряженно лежащую на столе. — Особенно когда внезапно видишь свою машину… Откуда вообще?.. — Дастин Хендерсон, кстати, передавал вам большой привет, — мужчина будто и не замечает вопроса. — Пришлось пообещать ему, что помогу вам. И не только ему, конечно. У вас большая группа поддержки в Хоукинсе, молодой человек. Мисс, вы сильно расстроитесь, если я скажу, что с этого дня вы встречаетесь с, — доктор Оуэнс на мгновенье приоткрывает папку и придвигает ее к вам, — Ричардом Эдвардом Кингсли? — Да нет, — тихонько выдыхаешь ты, все еще ничего не понимая. — Вы хотите сказать?.. — Что Эдвард Мансон по-прежнему считается погибшим. И пусть так считается и дальше. Так что, юноша, поздравляю вас с окончанием школы, не блестящим, конечно, но сносным. И с новым местом жительства. Никогда не хотели переехать в Питтсбург? — Да нет… как-то не думал… — выдавливает из себя совершенно ошалевший от новостей уже-не-Мансон и машинально кладет руку на папку с документами. — Считайте, я все уже передумал за вас, — улыбается доктор Оуэнс. — Не скажу, что это было просто. Но как и я говорил, мне до сих пор приходится разгребать после Бреннера все, что он наворотил. — Все на самом деле закончилось? — осторожно спрашиваешь ты. И все еще не веришь. Думаешь, что спишь, — и очень, очень не хочешь просыпаться. — На этот раз да, — кивает Оуэнс, и его, очевидно, откровенно забавляют ваши совершенно потерянные лица. — Да я сам себе удивляюсь, мисс. Мистер, э, Кингсли пострадал от действий, скажем так, правительства, и я тоже внес в это свой вклад. Ужасно неудобно, когда хранишь столько тайн, знаете ли. Одной больше, одной меньше — уже никакого значения. Пожалуй, мне пора. А вы посидите еще, за пиццу я уже заплатил, не пропадать же ей теперь, — мужчина поднимается из-за стола, откланивается и удаляется, чуть прихрамывая на правую ногу. Вы долго смотрите ему вслед, а потом ты придвигаешь к себе папку и углубляешься в изучение документов. Эдди трескает пиццу и с интересом заглядывает в бумаги. Там все. И свидетельство о рождении. И паспорт. И аттестат. И документы на собственность. Ты даже не знаешь, что говорить. И молчишь до момента, пока вы не оказываетесь в таком знакомом фургоне. Даже кассеты на местах. Эдди перебирает их, выуживает коробочку с записями Juda’s Priest и весело фыркает: — Раз у меня теперь имечко, как у сраного британца, музыка с Туманного Альбиона будет как раз в тему. — Ты балбес, Ри-и-ичард, — смешливо тянешь ты. Оцепенение спадает. Мир становится прежним. Открытым. Искренним. Бесконечным. Эдди поворачивает ключ зажигания, и фургон приветливо рычит. — Добро пожаловать в новую жизнь, принцесса, — целует тебя Мансон, и машина трогается с места.