Лес под защитой скал

      Утром они разговаривают снова. Долго, по полочкам все проблемы расставляют и пути решения друг другу предлагают. Чайльд зажимается, ему явно трудно говорить о своих проблемах и страхах, но Чжун Ли его не торопит и не давит. Поэтому он открывается, сердце в раскрытой ладони доверчиво другому отдает. Теперь уже окончательно и бесповоротно, отчего у мужчины дыхание перехватывает. Дракон тоже дышать перестает, рвется наружу, желает доверие оправдать, и с губ против воли срывается:       — Я хочу показать тебе своего зверя.       Чайльд вздрагивает и глаза распахивает в искреннем удивлении. Пальцы без перчаток подрагивают, Чжун Ли осознает, как поспешил и, скорее всего, испортил все. Заверяет, что не нужно ответно подобный жест проявлять, это лишь его с драконом желание, и оно ничего под собой не несет. Однако в голубых и сверкающих глазах видит, что эту маленькую ложь уже раскрыли, поняли и молчаливо с нее смеются. Приходится вздохнуть, глаза опустить, и руку ко лбу в стыде прижать. Столько тысяч лет прожить и вот так глупо себя вести рядом с тем, от кого сердце замирает и, одновременно с этим, бьется быстрее.       Чайльд руку перехватывает, пальцы переплетает и с мягкой, такой светлой улыбкой соглашается, касаясь губами чужих костяшек.       Связь в груди горит раскаленным золотом, которое сплетается с самой кровью и ею же становится.       Лесная поляна выбрана так далеко от города, что добираться до нее приходится с самого утра. Солнце печет макушку, проникает сквозь листву и милость проявлять явно не собирается. Чайльд ворот мундира оттягивает, волосы ладонью с лица откидывает и морщится недовольно. По виску скатывается капля пота, и Чжун Ли сдерживается, чтобы не поймать ее языком. Дракон внутри словно готов когтями уже разодрать тонкую оболочку, сдерживающую его, и мысли невольно к процессу возвращаются. По спине пробегают мурашки от необоснованного страха и волнения.       Показать зверя — нет ничего священнее в мире. Ни один из ритуалов не играет роли важнее, чем сакральная тайна внешности зверя, что истинную личность характеризует и на ладони сердце предоставляет. Ещё шесть тысяч лет назад этот жест приравнивался к принятию в свою семью, в круг доверенных. Признание в любви, предложение навсегда остаться вместе. Безграничное доверие, когда сам подставляешь спину для удара и надеешься, что в чужой руке ножа не окажется.       Но руки Чайльда пусты. Даже тонкая ткань перчаток заткнута за пояс. Его глаза с таким искренним любопытством и волнением следят за каждым движением. В них столько всего, что Чжун Ли не может даже попробовать отделить одно от другого. Только медленно раздевается, складывая на камень сначала пальто, а после — жилет. С каждой расстегнутой пуговицей пальцы сильнее дрожат, а в горле ком все сильнее ощущается. После стольких лет открыться на удивление трудно оказывается, но все же легче, чем он когда-то себе только представить мог. Дракон же беснуется, мечется, порыкивает и повизгивает, словно ребенок маленький. От этого уголок губ вверх дергается.       Когда золотистое сияние обзор закрывает, Чжун Ли уже может заметить в синих глазах восхищение. Казалось, чему сейчас восхищаться? Но сердце удар против воли пропускает, и дракон все же вырывается. Сворачивается сначала кольцом на поляне, едва шевелясь, чтобы случайно человека в центре не задеть. Золотые глаза неотрывно следят за Чайльдом, что приближается и с восторгом касается чешуи.       — Красивый… Такой красивый, я…       Дракон урчит, словно гром в небесах грохочет. Чайльд не пугается, улыбается и тянется ладонями чешую изучать. Явно спросить что-то хочет, но не решается. Дракон склоняет голову, носом в плечо человека утыкается, и урчание громче становится. Подставляет морду под ласковые ладони и в глаза заглядывает, искренне отдавая свое сердце без остатка.       — Моракс. Меня зовут Моракс.       Чайльд вздрагивает, слегка отшатывается и не может сдержать искреннее потрясение. Моракс взволнованно напрягается, словно ожидает, что ему сейчас скажут, что это не то, что человеку знать нужно. Что это слишком рано, имена намного интимнее всего, что только можно найти. Это как уже не сердце другому отдать, а душу в рабство преподнести. Но Чайльд всего минуту в шоке пребывает, прежде чем лицом в мех уткнуться и хрипло произнести:       — Я рад с тобой познакомиться. Я… Я…       Дракон тут же урчать продолжает, мягко хвостом вокруг тонкой талии сворачиваясь. Вдыхает запах дождя и леса, щурясь от удовольствия и не открывая рта увещевает, что больше ничего говорить не нужно. Это все, что он только мог когда-то желать — принятие. Отвечать не нужно, он понимает, как это страшно для Чайльда, что тот наверняка хочет обдумать этот шаг еще и все происходит слишком стремительно для них обоих. Но человек вдруг отстраняется.       Чайльд решительно кулаки сжимает и смотрит в глаза, словно в пропасть прыгнуть собирается. Моракс удивленно голову набок слегка склоняет, начиная вновь волноваться. Особенно когда замечает мокрые щеки человека. Подбирается еще ближе, языком мягко соленые капли собирает. Парень от этого мягко отмахивается, тихо смеется и просит подождать. Говорит, что ему тоже кое-что сделать сейчас нужно и чтобы его не отвлекали. Дракон слегка отстраняется, хвостом мягкие объятия не разжимая, но из них все равно выбираются, расстегивая мундир. А потом тонкие губы изгибаются в болезненно решительной улыбке, прежде чем с них срывается надрывное:       — Меня зовут Аякс.       Мгновение, и перед драконом волк оказывается. Поджарый, с необычайно рыжей шерстью и синими, словно океан, глазами. Дракон ложится на землю, чтобы с ним морда к морде оказаться, и, не удержавшись, в черный нос ласково лижет. Аякс отфыркивается, лапой чужую морду слегка отодвигает. Несколько секунд они друг на друга просто смотрят, пока волк на передние лапы не припадает, игриво рычит и хвостом из стороны в сторону размахивает. В нем словно игривый волчонок просыпается, и Моракс не отказывается ласково рыкнуть в ответ, снова пытаясь рыжую морду лизнуть.       Аякс избегает языка, мечется из стороны в сторону, осторожно и нежно покусывая чешую, не пытаясь больно сделать. Моракс не отстает от него, так же мечется, только укусить не решается. Понимает — неосторожное движение и маленькое для него животное сломается. Так и играют они на поляне, далеко от чужого взора, пока игра не перерастает в догонялки по всему лесу, где Аякс явно преимуществ больше имеет, юрко скрываясь между деревьями. Моракс же их сломать опасается, скользит змеёй, но догнать не торопится.       Погоня инстинкты пробуждает. Под чешуей гореть изнутри начинает, кровь словно закипает и в голову бьет. Пульс в висках стучит, человеческая часть тревогу трубит, контроль просит передать. Дракон согласно фырчит, обещает, что обязательно это сделает. Но не сейчас. Сейчас желание бурлит раскаленной лавой, под себя хрупкого зверька подмять предлагает. Укусить за загривок, брачную метку поставить и никому не отдать. Все равно Аякс уже доверился, все равно ответил на чувства и сакральные свои тайны раскрыл. Значит — доверяет, не против и сам этого хочет.       Моракс знает, что нет. Не хочет. Волк сам не понимает в полной мере, что творит сейчас, выполняя древний ритуал брачной погони. В нем сейчас восторг говорит и бежать вперед зазывает, нисколько не желание собственное тело под зверя в чуть ли не пять раз крупнее подставить. Да и не выдержит это его тело подобного, ни за что не выдержит. Сломается легче, чем опавшая тонкая веточка под сапогом. И от этого осознания желание слегка притупляется, внутренности холодом обдает от одной только мысли. Он может навредить. Он может уничтожить. Потерять то доверие, что с таким трудом выстроил, словно мост между небом и землёй.       На очередной поляне дракон волка догоняет, чувствует усиленный аромат от него и предостерегающие рычит. Аякс от этого уши поджимает, хвост между задних лап зажимает и настороженно смотрит, как дракон в стороне часто и шумно дышит, словно не решаясь приблизиться. Тихое поскуливание стыд и вину пробуждает, но Моракс все равно ближе не подходить взглядом предупреждает. Раскаленное солнце легче не делает. Словно своим светом хочет снова желание постыдное и ужасное под кожей взрастить, но дракон вспоминает синий взгляд, когда ему рассказали о прошлом и о том, что против воли связать пытались. Сам он такого для своего волчонка не хочет, лишь кольцом защитным вокруг обвиться и позволить уснуть спокойным и долгим сном, после которого во взгляде будет только счастье и любовь. Поэтому просто лапой нежно подхватывает, урчанием на непонимающий взгляд отвечая. Быстро и осторожно на изначальную поляну обоих возвращает, чтобы потом контроль человеку вернуть. Так легче будет с искушением справиться и ошибок не натворить.       Чжун Ли поспешно одевается, стараясь скрыть от Аякса свое возбуждение. Спиной поворачивается, проклиная про себя инстинкты и солнце, которое вовсе здесь и не виновато. Молчит, потому что знает — голос его выдаст с головой, заставит усомниться и доверие потерять. Пересохшее горло ужасно саднит и выпить хочется воды, чтобы хоть как-то жар сбавить. А лучше — самому в горном источнике искупаться, как можно ближе к снежным шапкам, чтобы потерять возможность снова возбудиться в ближайшее время.       Уже готовое сорваться с губ предложение уйти в горы обрывают руки. Чайльд мужчину со спины обнимает и всем телом прижимается. Воздух из легких от осознания выбивает стремительно, Чжун Ли разворачивается и смотрит с напряжением. В любимых чертах лица ищет хоть намек на недовольство, на отрицание или неуверенность. Вот только синие глаза искренностью полны и только ею. Тарталья первый за поцелуем тянется, чужие напряжённые руки себе на талию перемещает. А потом со смешком в губы шепчет:       — Никогда не занимался сексом на природе.       Чжун Ли знает, помнит — занимался. Не добровольно, когда его под себя другой альфа подмял и насильно спариться заставил. Но без возражений с трепетом поцелуем касается виска, языком капельку пота собирает и к себе прижимает. Так крепко, как только может, чтобы не навредить. На руки подхватывает, заставляет свою талию ногами обвить и целует-кусает доверчиво представленную шею. Словно молитву всем богам возносит за то, что доверие все еще к нему сохранили и сейчас хотят его не меньше, чем он сам. Вот только богов не существует в том понимании, о котором люди твердят. Но перед мужчиной, на его руках сейчас, один из них, его за плечи держит, ногтями кожу царапает и дышит надрывно с закрытыми глазами. И ему Чжун Ли готов молиться каждый день, каждый час и каждое мгновение. Столько, сколько позволят, сколько рядом держать будут готовы. Дракон урчит о том, что связь у них на века, в камень проникшая, а не высеченная. И ему верить хочется.       Плащ на камне не лучшая подстилка, Чайльд заслуживает только мягких кроватей и долгих-долгих прелюдий, от которых пальцы на ногах подгибаться будут. Но сейчас ему явно на неудобства наплевать, он за волосы к себе за новым поцелуем тянет, бедра в стороны разводит и чужим рукам себя вверяет. Стонет тихо и хрипло, когда пальцы медленно подготавливать начинают, влагу собирая. Двигается им навстречу, резко, желая получить больше и прямо сейчас. Шепчет на ухо о том, что подготавливать долго не нужно. Что он готов больше, чем когда-либо, и просто хочет. Хочет уже член мужчины в себе ощутить, поддаться ему и забыть обо всем, что было, есть и будет. Кто Чжун Ли такой, чтобы эти просьбы игнорировать? Лишь по уши влюбленный в душу, запах чего-то сладкого среди леса в дожде и мутную пелену наслаждения в синих глазах.       Торопиться, однако, не собирается. Плавно входит, стон наслаждения и легкой боли губами собирает, себе присваивает. Природа и так сейчас свидетельница того, что никому никогда видеть нельзя будет. Свидетельница разбитого от нескольких медленных, но резких толчков Чайльда. Парень подмахивать бедрами под движения пытается, в спине изгибается и стонет громче. Глаза не закрывает, смотрит так открыто и взглядом говорит намного больше, чем когда-либо мог бы словами. Чжун Ли с удовольствием признание узнает, принимает и так же взглядом сохранить обещает. Целует с той жаждой, что под кожей горит, и рычит, когда пальцы до крови лопатки расцарапывают. Кажется, от одного этого звука что-то внутри Чайльда рвется, он скулит и наконец-то жмурится, прижимаясь ближе, ещё и ещё, словно под кожу залезть пытается. Мужчина и не против этого, сам бы с удовольствием в самое нутро проник и корни пустил. Хотя и так знает, что уже. Дракон это только подтверждает.       Тарталья с явным трудом от плеч отцепляется, за рукой тянется и пальцы переплетает. Будто заземлиться через этот жест пытается, когда толчки ускоряются, прямо по нужному месту попадая. Чжун Ли ладонь осторожно сжимает, руку к камню прижимает так, что при желании освободиться возможно, и выпрямляется. Взгляда от картины отвести не может, нижнюю губу закусывает и рычание не сдерживает. Парень под ним покрасневший, с мутным взглядом и дрожью по всему телу. С шрамами, которые карту силы представляют, и кожей, блестящей от пота на солнце. Веснушки почти сливаются с краской, дыхание учащенное и загнанное, а член без внимания явно изнывает. Такого Чайльда любить хочется еще сильней, целовать каждый сантиметр кожи, собирать губами влагу, слышать громкие стоны. И беречь от всего мира, от его опасностей и трудностей. Забрать навсегда себе, пометить, присвоить. Чтобы все видели, чтобы все знали. Его. Только его и ничей больше.       Обхватывает рукой чужой член, в такт собственным толчкам ласкает. Тарталья от этого кричит буквально, изгибается сильнее, судорожно ногами обнимает и в небо смотрит. Оргазм его оглушает, и от одного этого зрелища кончить хочется. И Чжун Ли выходит, лбом в плечо упирается, заканчивая рукой. Вдыхает полную грудь аромата, наконец-то третью нотку понимая. От этого засмеяться, хочется, но он лишь поцелуями ключицы покрывает, жмурится и с волосами играть позволяет. Впитывает чужое тепло и дрожь тела, ликуя наравне с драконом от того, как сильно это сон напоминает. Потому что в реальности разве бывает все настолько хорошо и замечательно? Неужели все шесть тысяч лет он жил лишь для этого, чтобы веснушки раз за разом пересчитывать и созвездия из них собирать?       Связь вместе с драконом шепчет — да. И мужчина им обоим верит, счастливо уголками губ улыбаясь.       После этого что-то в их отношениях слишком заметно меняется. И Чжун Ли бы переживать начал, но все слишком сказочным кажется. Чайльд каждое мгновение словно рядом провести хочет, окончательно вещи с разрешения в его квартиру перетаскивает и каждый уголок собой занимает. Утром будит завтраком, старательно изучает кухню Ли Юэ, избегая блюд с морепродуктами и заменяет их птицей или бамбуком. С каждым днем всё вкуснее получается, все лучше и впору в будущем эти блюда за деньги в ресторанах подавать. Но нет, этого мужчина ни за что сделать не позволит, лишь ему честь предоставляется пробовать новые эксперименты. А потом благодарить, покрывая любимое тело нежными поцелуями под счастливый смех.       Вечерами они вместе готовят. Чайльд напевает какую-то песню с родины, рассказывает про семью больше, делится проблемами на работе и жалуется на должников банка, с которым ему работать приходится. Впору спрашивать, зачем дипломату выбивать долги, но все вопросы и так ответ свой имеют. Парень слишком любит сражаться, тренируется каждый день, на спарринги зовет, когда выходные приближаются. Чжун Ли конечно же соглашается, потому что и сам не против мышцы размять и по какой-нибудь поляне с любимым попрыгать, оружие из рук выбить пытаясь. А потом в траву вжимать, целовать до потери дыхания и счастье на двоих после хорошего поединка делить. Мирная жизнь слишком давно его чувства превосходства и удовлетворения от победы лишала. Да и незачем было сражаться с теми, кто проиграет за два удара и потом будет ругательствами покрывать, пытаясь себя обелить.       Тарталья в этом плане совершенно иной. Он везде иной, если присмотреться внимательно. В схватке один на один против шести тысяч лет опыта держится стойко, использовать любое оружие может, атакует так, словно действительно убить хочет. Дракон внутри Чжун Ли от восторга разрывается, понимая, что еще несколько столетий и его победить смогут. А еще от того, что уже после спарринга в синих глазах столько восхищения и восторга, что почти с детским граничит. Мужчина в эти глаза смотрит и тонет. Захлебывается в чувствах и эмоциях, совершенно про статус забывает. Ему самому впору восхищаться, хвалить и комплиментами парня одаривать, что и делает каждый раз, собирая каждую улыбку поцелуями. Благодарит мир и судьбу за то, что наконец-то поиски к концу подошли и сейчас в приоритете только счастье, любовь и доверие. Что квартира уже пустой не кажется, что среди идеального порядка чужие вещи свое место находят там, где быть совершенно не должны.       — Драконы же доминантны по своей природе. Значит, и омеги рождаются доминантными?       Чайльд руки греет о чашку с чаем и смотрит с таким искреннем любопытством, что у Чжун Ли против воли на губах снисходительная улыбка появляется. Они только вернулись после прогулки по городу, где краем уха подслушали очередную историю про него и друзей, давно в памяти лишь оставшихся. После этого вопроса понятным теперь кажется, почему Тарталья задумчив был всю обратную дорогу и невпопад по поводу ужина высказался.       — У драконов не рождаются омеги. Только альфы.       Парень смотрит так удивленно, глаза распахивает и рот приоткрывает. Так мило и невинно, что сердце от этой картины замирает, а дракон ликует от того, что в его компании спустя время наконец-то перестали за маской силы скрываться. Что теперь ему дозволено видеть все эмоции на этом живом и подвижном лице.       Рассказывать тонкости своего вида не очень правильно, но это единственное, что может мужчина в обмен на доверие Чайльду отдать. Пусть страх от правды смешивается с нежностью. Потому что правда может оказаться слишком грубой, слишком мерзкой и неправильной. Чжун Ли и сам так думает, хоть и не ему судить законы природы, не в силах он их хоть как-то исправить. Да, живет долго, многое видел, но не сам же писал, не сам придумывал с целью жизнь всем испортить и намеки на счастье уничтожить в зародыше.       А правда такая: да, драконы омегами не рождаются, среди них лишь альфы, один другого сильнее и влиятельнее. Словно природа этим фактом пыталась перекрыть их слишком большую силу и подавить желание миром владеть. Получилось у нее, конечно, как всегда не слишком-то качественно, потому что вид на грани смерти оказался, теряя раз за разом омег из других видов, что потомство вынести не в силах были. Поэтому новый закон написан оказался. Опасней многих, измененный после множества раз: дракон мог омегу другого вида в дракона обратить. Так вид получил шанс на выживание, но чуть не изменил нормы во всем мире. Омеги массово похищались, пока природа не ограничила одного дракона одной омегой, тем, кто судьбой ему предназначен. Один шанс на миллиард, если не больше, так наивно и мало. Но за него многие хвататься стали, спасительную паутинку во тьме в этом находя. И многие умирали, устав ждать и надеяться, с ума сходили в одиночестве и тоске, пока во всем мире всего один дракон не остался. И Чжун Ли мог бы за ними последовать, мог бы уйти в забвение годы, века назад. Но ждать почему-то продолжал, надеялся, хотя надежду уже потерять успел.       А сейчас радуется этому, сидя напротив того, кто стоит всех прожитых лет. Руки в своих держит, пальцы поцелуями покрывает, словно прощения за отвратительные законы просит, в глаза боясь заглядывать.       — Значит, если бы меня в прошлом не изменили, это сделал бы ты?       Мужчина от вопроса вздрагивает, неприятными мурашками покрывается. Малодушно уши заткнуть хочет, вид сделать, что не услышал этих слов тихих и тоской с болью наполненных. Дракон скулит от осознания, что правда намного опасней оказалась, сожалеет, что рассказать все же пришлось. Но умалчивать такое тоже нельзя, чтобы позже доверие навсегда потерять. Легче же все точки расставить здесь и сейчас, чтобы потом не корить себя за собственное молчание и вид, словно ничего не было и быть не могло. Это же отвратительно.       — Я бы ничего против твоей воли не сделал. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Изменение формы, вида один нюанс имеет — полное доверие, осознание и желание этого. Без этого я никогда бы не смог тебя изменить.       — Причина только в этом?       Дракон скулит, сжимаясь в клубок, словно чужой вопрос убить может. Чжун Ли глаза закрывает, глубокий вдох делает и решается все же в синие глаза заглянуть. В них уже привычный яркий блеск с каждым мгновением все сильнее тускнеет. Чайльд не шевелится, рук не забирает, но таким напряженным выглядит, словно одно неосторожное движение — сбежит, отстранится, на сотни замков закроется. И это так напоминает тот период, который они уже давно пройти успели, что сердце в агонии замирает и кровью обливается.       — Нет. Я никогда по своей воле и в здравой памяти не причиню тебе боли. Физической, моральной или какой-либо иной. Ни в этой жизни, ни в иной. Если бы ты против был, если бы навсегда альфой остаться пожелал — я бы принял это и не стал настаивать. И даже если бы мне пришлось навсегда последним драконом остаться, если бы на мне суждено было виду оборваться — принял бы. И ушел за тобой в мир забвения, когда твое время закончилось. Ты веришь мне?       Чайльд не отвечает, губы кусает и смотрит куда-то в сторону. Мужчина понимающе руки отпускает, встает и стол обходит, только чтобы перед ним на коленях оказаться. Лбом в бедро упирается, ластится и глаза закрывает до ярких вспышек перед ними. Хочет в одежду чужую пальцами вцепиться, говорить-говорить-говорить, пока воздух не закончится, пока ему открыто не скажут заткнуться и уйти так далеко, как только мир позволит. Но вместо этого только и может продолжать тихо объяснять то, что, казалось, должно быть известным и понятным. То, что нормой оставаться должно всегда и везде:       — Даже сейчас я не хочу ломать тебя, менять твою природу против твоей воли. Ты прекрасный волк, самый красивый из тех, кого я видел, самый лучший. Я признаю, что задумываюсь о том, какой бы дракон из тебя получился, но это навсегда лишь твоим выбором останется. Я не вправе вмешиваться в твою жизнь, менять ее в угоду собственных идеалов, чтобы потом единственному наслаждаться. Мне не страшно, что волки живут не так долго, как драконы. Я жил и так достаточно. Мне страшнее думать о том, что я погублю тебя, решая за тебя и принимая выборы лишь в свою пользу. Мне страшно от того, что однажды ты поймешь, что я для тебя опасен. Я люблю тебя. Ты веришь мне?       Чайльд молчать продолжает, рукой в волосы зарывается больше по уже появившейся привычке, чем по собственному желанию. От него холодом родины веет, и Чжун Ли жалеет лишь о том, что сразу об этом не рассказал, что так долго тянул. Что не смог за все это время доказать ему свою искренность, что позволил сейчас в себе сомневаться. И парень ведь совсем в своих страхах не виноват, за него и так решили один из важнейших вопросов, изменили его до неузнаваемости. Здесь бы любой на его месте каждого действия опасался, видя в них угрозу собственной независимости, угрозу для той жизни, которую хочет, последнему выбору, который все ещё остался в его руках.       — Чайльд, я…       — Я верю. Я тебе верю.       Чжун Ли голову вскидывает, в синие глаза заглядывает. Это слишком хорошо звучит, чтобы правдой быть, но свет снова в этом решительном взгляде появляется. Пусть на губах улыбка сейчас не играет, пусть парень их до сих пор кусает, словно сомневаться в собственном решении продолжает. Дракон не может сдержать облегчения, виновато и искренне желая на этих коленях свернуться. Мужчина только может к ним прижаться сильнее, любимый запах вдыхая.       — Спасибо.       Связь под кожей напоминанием о собственной молчаливой клятве тихо тлеет, ни на секунду окончательно не затухая.       Им об этом еще поговорить нужно, обязательно и как можно скорее. Недосказанность между ними висит, молчание вместо тихих разговоров и смеха в спальне оставляет. Но Чжун Ли себе не может позволить рта открыть, прижимает Чайльда к себе в объятия, мычит старую и давно забытую колыбельную. Дышит в спутанные рыжие волосы, сам засыпать не торопится, вину собственную исправить желает, сторожа чужой сон, что до сих пор слишком чуткий и кошмарами полный.       Тарталья тоже не спит. Лежит на груди мужчины с глазами открытыми и в стенку напротив смотрит. Не реагирует на то, как пальцы играть с прядями начинают, и о чем-то напряженно думает. Чжун Ли эту напряженность чувствует, даже если само тело парня расслабленно. Сам сказать не может, как считать примерно может то, о чем Чайльд думает. Но ему это нравится, возможность читать другого. Дракону тоже это нравится, пусть его сейчас больше волнует реакция на признание.       — Значит, действительно ничего против моей воли делать не будешь?       Чжун Ли вздыхает, крепче Тарталью к себе прижимает и глаза закрывает. Понимает теперь, о чем тот думал, понимает, что, видимо разговор откладывать снова не придется, но это понимание грузом на душе остается. Ему бы с мыслями собраться, речь подготовить, чтобы все острые углы сгладить. С парнем это, правда, не обязательно получиться должно, но надежда на подобный исход остается. Потому что испортить все еще сильнее Чжун Ли права не имеет, терять его не хочет, но знает. Знает, что если Чайльд решит уйти — никак остановить не сможет. Потому что этот выбор не за ним стоит и никогда стоять не будет. Да и не стоял никогда, не он решал, когда кому уходить нужно было, а когда — остаться.       — Мне нужно было рассказать тебе раньше. Прости, что так долго молчал.       Тарталья в его объятиях головой качает, руку на грудь кладет, прямо над сердцем. Приподнимается, в глаза заглянуть пытается и улыбается. Слабо так, кривовато и не совсем искренне. Дракон под этим взглядом тихо скулит, хочет мордой в ладонь ткнуться и послушным поведением прощения выпросить. Но оно здесь ни к чему будет, такое редко когда прощается и прощаться по идее не должно.       — Тебе не за что извиняться. Если бы я узнал раньше — просто сбежал бы. А ты, вежливый и тактичный, догонять бы меня не стал, думая, что я сам прекрасно в своей жизни разбираюсь. А я выбор сделать не всегда могу, если честным быть. Но я…       Замолкает, воздуха в грудь набирает. Чжун Ли смотрит, не понимая, радоваться ему сейчас или бояться того, что дальше сказано будет. Пальцы на его груди нервно сжимаются, и мужчина их своей рукой ловит, сжимает. Подбадривает дальше говорить и во взгляде все свое смирение передает. Понимает, все, что дальше сказано будет, с трудом вслух произнести можно. Торопить не хочет, готов ждать столько, сколько понадобится, чтобы мысли в слова обратить. И улыбка парня от этого чуть светлее становится. Благодарнее.       — Сейчас я сделал свой выбор. Ладно, не совсем сейчас, после того, как Моракс со мной познакомился и имя доверил. Я решил, что убегать уже смысла не будет. Ты меня изменил. Не сразу, день за днем, своим вниманием и заботой. Поэтому я решил, что логично будет вместо бегства другой выбор сделать. Конечно, я до сих пор боюсь, верный ли он вышел, боюсь, что контроль над жизнью окончательно потеряю, но все же…       Наклоняется ближе, носом носа касается и улыбается надломано, губы закусывает, дыхание одно на двоих делит. Чжун Ли же кажется, что он связь с реальностью медленно теряет, мечась между надеждой и отчаяньем. Ему кажется, что читает все между строк, но если все окажется неверным, противоположным, как ему жить дальше — не знает. Дракон тоже замирает, голову приподнимает. И уж он-то надеется, между выбором не мечется, в каждое слово вслушивается и ждет окончания. Того, которого ему самому хочется.       — Я сделал выбор верить тебе.       Чжун Ли кажется, что его сердце биться перестает. Воздух словно из легких ударом выбивает, голова пустеет, мысли в кучку собираться не хотят. А Чайльд только все хуже делает, касается губ в невесомом поцелуе и улыбаться продолжает. Пальцы дрожат, передавая волнение от одного к другому. Мужчина не знает, что сказать сейчас можно, как это признание принять и ответить, что выбор верным был. Что он никогда этого доверия не предаст. Но слова пустыми кажутся, а действий не подобрать тем более. Словно каждое прикосновение только опошлит все, сделает сложнее и опаснее.       — От тебя пахнет сандалом.       И плотину прорывает. Чжун Ли себя контролировать больше не может, обнимает так крепко, что еще немного — и кости сломает. Чайльд ему на ухо только смеется, прижимается, сам в ответ обнимает. Волос ласково касается и по голове гладит. Мужчина же ничего вслух произнести не может, лицо пряча между его шеей и плечом. Дракон ликует, рычит и, кажется, танцевать готов, в райскую персиковую рощу отправляясь.       Связь наконец-то двухсторонняя становится, когда Чайльд ее принимать начинает.       Чжун Ли не знает, правильно ли то, что он решил сделать. Сомневается, нервно цветы раз за разом поправляет, тарелки с палочками из стороны в сторону переставляет и в окно то и дело косится. Официанты на него смотрят странно, порываются помочь, узнать, нужно ли ему что-то заменить, убрать, добавить, но мужчина их прогоняет. Рукой отмахивается, отвечает невпопад и игнорирует взгляды так, словно не замечает. Хотя, ему кажется, он их и так не все замечает, когда карманы по сто раз проверяет. А потом со вздохом за стол садится, на ширму смотрит, узор совершенно не замечая.       Чайльд опаздывает. Сильнее, чем обычно, на полчаса. Хотя раньше едва ли на десять-пятнадцать минут задерживался, потом с раздражением об упертых должниках рассказывая. Сегодня по ним ходить не должен был, у него по планам было в кабинете сидеть и с бумагами разбираться. Выполнять работу, что прямо по должности ему положена, без уходов в сторону банка с их просьбами. В то, что он банально о встрече забыл, верить не хочется. Никогда же не забывал. Значит что-то случилось, что-то, что задержать его решило.       — Прости, на работе полный бардак случился. Ты не представляешь, как они меня достали.       Чжун Ли от внезапности на месте подпрыгивает, судорожно руки под стол прячет и смотрит. На Тарталью, что на стул падает буквально, лицо в руках прячет и вздыхает. Но быстро в себя приходит, через стол тянется, чтобы парень лицо прятать перестал и на него посмотрел. Чайльд устало улыбается, пальцы переплетает и к своим губам подносит. Касается легким поцелуем голых костяшек, щекой трется и, кажется даже, урчать едва слышно начинает. Зрелище это уже давно привычным стать должно, но сердце у мужчины все равно на мгновение замирает, чтобы потом биться быстрее начать.       С того разговора не больше месяца прошло, а их отношения еще ближе стали. И так тактильный, парень стал искать еще больше предлогов поближе оказаться. При этом каждый раз с шумом воздух вдыхая, совсем рядом с кожей. Чжун Ли только рад позволить ему это делать, обнимает, голову на чужой макушке устраивает, когда читает очередную книгу. Или по рукам едва ощутимо похлопывает, когда готовит им ужин. А потом в кровати они вместе аромат мужчины разобрать пытаются, на составляющие делят, как и радость на двоих, когда что-то новое найти получается. Когда Чайльд говорит, что сандал с землей смешивается и ему это переплетение нравится. Дракон в такие моменты рвется снова показаться, дать больше аромата попробовать, чтобы и самому дышать лесным дождем на поле из одуванчиков.       — Какой-то особый повод сегодня?       Мягкий голос из размышлений и воспоминаний вырывает. Чжун Ли улыбается ему и своей памяти, руку уже к своим губам подносит, ласкает запястье несколькими быстрыми поцелуями. Сказать бы, что повод вот так им двоим собраться не нужен, но сейчас правда ложью обернуться может. Если он решится, конечно, но все равно даже в малейшей доле врать не хочется. Не тогда, когда в синих глазах искренность с любовью смешивается.       — Чуть позже узнаешь, дорогой.       Тарталья от ласкового прозвища улыбается еще больше и явно о проблемах дня забывает. Мужчина этому только рад, снова целует доступные участки кожи и с неохотой наконец-то отпускает. Впору учиться есть вот так, держа свое сокровище поближе, едва ли не на колени прося пересесть. Но это будет по меньшей мере не культурно, не тогда, когда в любой момент могут зайти официанты, чтобы новое блюдо подать или тарелки заменить. Вместо этого Чжун Ли им обоим вина наливает, помогает взять палочки в руки и спрашивает, что первым он попробовать хочет. А потом ухаживает, сам выбранные блюда накладывает, советует что-то, говорит об ингредиентах. В словах путается, перескакивает с одного на другое и периодически соскакивает на тему цветов, их стол сегодня украшающих. Но замечает это только тогда, когда Чайльд снова его руки касается, уже сняв перчатки.       — Что-то случилось?       В голосе его волнение с чем-то странным смешивается, но Чжун Ли определить этого не может. Пальцы переплетает, к щеке подносит и глаза закрывает, когда Тарталья умудряется даже так его большим пальцем слегка погладить. Волнение накатывает с новой силой, коробочка в кармане словно жечь начинает, а слова — все забываются. Бросить бы это дело, забыть как о страшном сне, но даже дракон хочет все правильно сделать, пусть как у всех уже совершенно точно не получится. Не в их случае. Однако это только перчинки добавляет, заставляет еще больше желать все до конца довести.       — Я бы так не сказал, любовь моя. Просто есть одна вещь, которую я хочу сделать.       Приходится чужую руку снова с неохотой отпустить. Чжун Ли встает, коробочку из кармана достает и вспоминает все традиции, которые из разных регионов уже узнать давным давно успел. Когда-то он подобную сцену себе представлял, думал, что это меньше волноваться позволит, но в итоге все ровно наоборот выходит. Традиции в голове кашей становятся, одна другую заменяет и отделить их сложно, невозможно практически. Все заранее заготовленные речи и действия из головы вылетают, и мужчина импровизировать решает, надеясь, что сделает все если не превосходно, то хотя бы отлично.       Встает перед Чайльдом на одно колено, в синие глаза заглядывает и улыбается. Парень под этим взглядом медленно палочки на подставку кладет, разворачивается и в руках края формы мнет. Губы кусает, что-то сказать явно хочет, открывая и закрывая рот. А потом ладонью глаза закрывает и стонет на грани слышимости.       — Не говори мне, что ты…       — Чайльд, ты выйдешь за меня?       Все идет совершенно не так, как в голове у Чжун Ли было. Ужин должен был закончиться, они вместе должны были по улочкам прогуляться, дойти до террасы Юйцзин, чтобы насладиться видом на море и корабли. И лишь там, после долгой речи с комплиментами, по всем традициям, он должен был коробочку дать, объясняя значения этой древней традиции. Однако об этом думать уже поздно, планы вспоминать уже смысла не имеет. Он только что все извратил, изменил и собственной поспешностью дополнить решил. Даже ничего лишнего не сказал, сразу вопрос задавая, словно у него кольца вместо традиционных палочек подготовлены.       — Ты…       Чайльд к протянутой коробочке тянется, дрожащими пальцами открывает и нервно смеется с того, что видит. У мужчины от этого смеха мурашки по спине пробегают. Но стоит рукам задрожать еще сильнее, стоит парню в них свое лицо спрятать — волноваться начинает. Вскакивает, за плечи обнимает и к себе прижимает. Тихие всхлипы слышит и понять не может, что не так сделал, чем расстроить уже успел. Неужели действительно поторопился? Неужели Тарталья все еще не до конца решил на их счет?       Но сомнения из головы вылетают, стоит парню из объятий отстраниться. На его губах улыбка такая широкая, такая счастливая, словно второе солнце появляется. Чжун Ли в его взгляде теряется, по инерции пальцами слезы с щек стирает, сам улыбается и ответ без слов понимает. Руками по плечам скользит, рот открывает, чтобы предложить продолжить ужин, но ни одно слово произнести не успевает.       Чайльд подрывается и целует его, на шее повиснув. Поцелуй этот со вкусом слез выходит, но от этого словно еще слаще становится. Мужчина его за талию ближе к себе прижимает, с удовольствием отвечает, улыбается и чужую улыбку чувствует. Весь мир сразу неважным становится, шорох шагов поблизости кажется чем-то далеким и не к ним относящимся. Даже когда где-то звенит посуда, слышится смех, ему об этом думать совершенно не хочется. Не тогда, когда от губ отстраняясь, его щеки быстрыми поцелуями покрывать начинают, между ними успевая прошептать:       — Да, о, Селестия, да. Всегда да.       Потом, конечно, неловко перед официантами становится, когда они с понимающими улыбками спрашивают, все ли им понравилось. Но эта неловкость так быстро глушится чужой рукой в его собственной, что вспоминать об этом не хочется.       Не тогда, когда связь их по всем правилам обязательно скоро задокументирована будет, отчего лишь прочнее станет.       — Отец мне однажды сказал, что я никогда себе партнера на всю жизнь не найду.       Они лежат в кровати, обнимают друг друга, пока Чжун Ли перед сном вслух им читает. Эти слова, правда, от истории оторваться заставляют. Мужчина книгу закрывает и на тумбочку убирает, чтобы еще ближе к себе прижать. Чайльд только и рад этому, ногу на него закидывает и к руке в волосах ластится.       — Почему он тебе это сказал?       Вопрос риторическим звучит, он и сам понимает, почему сейчас такие фразы говорят старшие своим детям и внукам. Но уточнить просто обязан, в глубине души надеясь, что ошибается. Что в их ситуации не может быть все так однозначно и однобоко. Вот только ответ все надежды рушит, словно на дворец из сусального золота ветер подул:       — Я же омегой стал. Использованным, с меткой мертвой. Кому я такой нужен был?       У Чжун Ли от таких слов сердце замирает, и дракон внутри протестующе рычит. Нужен, конечно нужен. С мертвой меткой, использованный, сломанный. Смеющийся, счастливый и цельный. Любой, всегда, до самого конца — нужен. И чтобы это доказать, он теснее к себе Чайльда прижимает, лицо поцелуями покрывает и не замечает, как утробно рычит. В ответ на это доносится искренний смех, его слабо и игриво от себя отталкивают, в нос целуют и всю благодарность взглядом передают.       — Я знаю, что он был неправ. Сейчас понимаю это, а раньше поверить в иное не мог, боялся. Поэтому никогда не стремился найти себе альфу, на омег и бет смотрел, себя не принимал. Думал, что скрывать свою суть смогу до бесконечного. Пока тебя не встретил и не влюбился.       От последних слов сердце снова замирает, но это уже нежность и счастье виноваты. Сладость признания, которое и так в каждом действии прочитать можно. Но даже это с привкусом горечи получается, стоит только задуматься, сколько боли и ненависти к себе Тарталье пережить за долгие годы пришлось. А вместе с этой горечью восхищение в очередной раз просыпается. Восхищение тем, какой Чайльд сильный, смог не просто это пережить, но и сердце другому отдать решился. Смелости для этого наверняка потребовалось много, столько, сколько Чжун Ли никогда, пожалуй, не имел и накопить не успел.       — Ты…       — Подожди, я не договорил.       Рукой рот накрывает, наклоняется ближе и снова в нос целует, ярко-ярко улыбаясь. Удобнее устраивается, полностью на чужое тело заползая. Словно выучить уже успел, что его тяжесть — только в радость и никогда давить не начнет. А может действительно выучил, после всех тех моментов, когда на колени сам садился или его мягко на них усаживали.       — Из-за того, что я суть свою подавлял, думал, что никогда она на меня влияния иметь не будет. Встречу того, кто сможет смириться с тем, что я бета и не будет пытаться что-то с этим сделать. А обман скрыть смогу, потому что с того дня у меня ни разу не было течек. А инстинкты… Что ж, их подавлять можно, так же как и все остальное. Сейчас я думаю, что это отвратительные планы на жизнь, если честно. Жить в обмане трудно, особенно — каждый день на протяжении лет. Так что спасибо тебе.       Руку убирает и своими губами заменяет. Целует нежно, медленно, и Чжун Ли себе позволить не может поцелуй углубить. По спине гладит, на лопатки слегка давит и напряжённые мышцы пощипывает, чтобы расслабились. А потом веснушки пересчитывает, когда поцелуй заканчивается. Говорить ничего не хочет, по щеке большим пальцем гладит и в ответ улыбается, в очередной раз вознося молитву небесам, что дотерпеть все же решился и не опустил руки раньше времени.       — Ты молодец, сокровище мое. И я тобой горжусь.       Тарталья стонет коротко и в плечо носом утыкается. Плечи его вздрагивают, не понять, он смеется сейчас или плачет. Мужчина надеяться хочет, что все же первое, но и против второго ничего иметь не будет. Сколько лет парень в себе все эмоции хранил? Сколько лет им на волю выйти не позволял, обращая слезы в чужую кровь на своих руках? Подумать даже страшно об этом, и он не думать пытается, но в самом начале проваливается.       — Дорогой?       — Я не для этого разговор начал. Не для того, чтобы ты хвалил меня.       Голос его приглушенный и хриплый, до сих пор от плеча оторваться не может. Чжун Ли его по волосам гладит, легкий массаж делает и улыбается сам себе. Он комплименты и похвалу всегда давать готов, не важно, нужна она сейчас или нет. Потому что Чайльд этого заслуживает, оно ему всегда нужно, не важно — за что именно.       Тарталья все же приподнимается, в глаза смотрит и руку к щеке тянет. У него глаза покрасневшие, ресницы от слез слиплись, но на губах улыбка слабая играет, и она подобна лучу солнца сквозь тучи. По крайней мере, именно так ее видит мужчина. Ластится к руке, запястье перехватывает и пальцы поцелуями покрывает. Дракон внутри него удовлетворенно урчит от того, что его пара не боится слабость перед ним показать. Чжун Ли этому тоже радуется и скрывать не собирается.       — Недавно я начал принимать себя. Ну, это ты знаешь и так. Я просто… Я знаю, что у меня должна быть течка теперь и поэтому начал разговор. Когда она случится, то…       Замолкает, взгляд за волосами прячет. Только и видно, как губы кусает, пока руку из мягкой хватки освобождает и кулаки на груди сжимает. Мужчина их мягко своими ладонями накрывает, слегка давит. Молча расслабиться просит, перед тем как заправить за ухо прядь рыжих волос и в глаза заглянуть. По щеке гладит, под глазом большим пальцем проводит и ободряюще улыбается.       — Если ты не хочешь — я тебя не трону даже пальцем. Тебе не о чем переживать, сокровище мое.       Чайльд головой резко мотает, руку с щеки сбрасывает. Вскакивает, на живот садится и руками около головы упирается. Смотрит так серьезно, что в животе у Чжун Ли все в узел стягиваться начинает и дыхание перехватывает. Смотреть на него вот так — одно удовольствие. Синие глаза огнем горят, жизнью и уверенностью, с которой впору не любовников к кровати прижимать, а дипломатам отвечать, должникам угрожать. Такой он не может не завораживать, пробуждать древние воспоминания о прошлом, о том, какие законы природы были тысячелетия назад. Тарталья их словно оживить решил, напомнить миру, в чем он ошибается. И мужчине это нравится наравне с драконом.       — Я знаю, что ты меня и пальцем не тронешь без моего согласия. Разговор не об этом. Я хочу. Хочу провести течку с тобой, получить твою метку, показать всем, что они ошибались. И это не поспешное решение. Я думал об этом уже давно.       У Чжун Ли против воли дыхание перехватывает. Он этим словам поверить не может, хотя хочет до невероятного сильно. Дракон восторженно дрожит, будто в предвкушении того, о чем Чайльд говорит. Он явно спорить с этой просьбой не собирается, вот только мужчина не торопится, внутренне напрягается от того, что произнести должен:       — В таком случае есть риск, что я могу случайно твою природу изменить. Ты уверен?       Тарталья чуть приподнимается, улыбается. Игриво, с вызовом и с такой решительностью, что узел в животе только сильнее стягивается, а Чжун Ли тяжело сглатывает. Медленно кладет руки на чужую талию, сжимает слегка и с жадностью наблюдает, как парень в его хватке едва выгибается. А когда Чайльд решает провести пальцем по его губам — прихватывает его зубами, прикусывает и позволяет скользнуть глубже.       — Считай это моей благодарностью тебе. Возможность провести с тобой долгие века — что может звучать хоть немного более соблазнительно?       У Чжун Ли тут же настрой сбивается, пальцы вздрагивают, и он возмутиться хочет, что не нужны ему такие подарки. Но рот уже в очередной раз накрывает чужая ладонь, а парень улыбается при этом так… Счастливо, но в уголках губ у него грусть явно прячется. Понять ее истоки получается лишь после того, как Тарталья говорить начинает:       — Когда я представляю, как старею рядом с тобой, как не могу разделить с тобой все время мира — это так больно. Во время наших отношений я так привык засыпать и просыпаться в твоих объятиях. Готовить вместе. Гулять, просто находиться в одной комнате. Знать, что ты есть, что ты ждешь меня. Я хочу, чтобы это стало вечностью. И если для этого придется чем-то пожертвовать — я готов отдать большее. Отдать тебе хотя бы это за то, что ты отдал мне.       Чжун Ли пошевелиться боится. Только сильнее стискивает чужую талию в руках, глаза широко открывает. Слов на языке так много, но их выпустить сложно оказывается. Дракон внутри него бешено мечется, рычит и бьет хвостом по бокам. Протестует против идеи, что им, возможно, когда-нибудь расстаться придется и в расстоянии друг друга потерять. А еще радуется чужому выбору, так сильно радуется. И эта радость на мужчину тоже распространяется, под ребра заползая и оседая неведанным ранее чувством. А Чайльд руку с губ убирает и наклоняется ближе, дыхание одно на двоих делит. В глаза решительно смотрит, словно на прыжок в ледяную воду решился давно и отговаривать его смысла не имеет.       — Клянусь, я никогда не пожалею о своем выборе. Ни о каком выборе, что связан с тобой.       Чжун Ли больше ничего слышать не хочет. Сдерживаться перестает, резко их местами меняет и в губы остервенелым поцелуем впивается. Рычит, когда чужие ногти плечи царапают. Ноги себе на талию закидывает, прижимается, отстраняться не решается. Дает волю той буре в душе, которую вынести больше не в силах.       Тарталья же просто улыбается и отвечает.       А связь между ними огнем горит, все на своем пути сжигая.