Никогда-нибудь

Когда люди правили как боги, появился избранный, способный изменить мир. И кто был ничем — теперь стал всем.

. . .

По гладкой и блестящей поверхности играли солнечные лучи раннего утра подобно шумной ребятне на базарной площади. Вот только нисколько не радовали детских глаз шаловливый и тёплый свет вместе с лёгким ветерком. — Жила-была принцесса… — доносится до её слуха не потерявший своей задорности тяжёлый бас. — Нет! Отговорки и отнекивания начались бы, но и они затерялись под совсем уж несвойственным знатным особам некрасивым зевком. Принцесса даже не хочет начинать и думать о скорых приходах учителей, которые непременно снова её будут мучить уроками этикета. — И была она доброй и любила весь мир, когда выспится, — смеясь, продолжал отец. — Жаль, вот только высыпалась она редко, — зевает пуще прежнего принцесса, чем вызывает уже негодования самой матушки. — Ну, полно-полно, душа моя, — произносит она своим мягким голосом. Какие-то слуги кружат вокруг с блестящими на солнце серебряными подносами, звенят посудой под стать сидящей за столом семье. Люди приносят нарезанные фрукты, ароматные запахи манят-манят поднять голову со сложенных на столе рук, но юная принцесса не готова расставаться с последними уходящими самыми приятными снами. Она ещё пребывает в пелене грёз и мягкости перины, мечтает, воображает снова оказаться у себя в кровати и досыпать те сладкие минуты, которых её лишили самым оскорбительным поведением. Нянечки и девушки из прислуги, именно им сегодня прилетели подушки, пущенные детскими руками. А вдогонку ещё и обидчивые пёрышки, что ну нисколько не хотели лететь стрелами охраны. Но поднять всё-таки принцессу смогли, хотя та и продолжает, вздёргивая гордый подбородок, с завидной упорностью твердить, что она всё сама. Она сама решила встать рано и выйти на завтрак, устроенный королевой на свежем воздухе — погода нынче жалует, а начинающее пригревать весеннее солнце зовёт и зовёт всё больше проводить вместе времени в лесу или в саду при дворце. — Я желаю!.. — звонким голосом заставляет всех застыть юная принцесса. — Чтобы только королева заплетала мне косы! И, не медля ни секунды, вмиг преображается в лице, состроив опечаленный образ. Юрко вскочив с плетёного стула, опрокинув его, но совсем не придав значения такому пустяку, пускается без малейшей зацепки светлым платьем к другому концу стола, где поддавшаяся уловкам и хитростям королева уже ждёт, протягивая руки. И принцесса тут же заставляет ещё и склонить голову к себе, поманив тоненьким пальцем с тоненькими кольцами в голубых камнях. — Ещё вчера перед сном… — шепчет она нисколько не втайне матери на ухо. — Няня, когда расчёсывала мои волосы и убирала ленты, потянула своими большими пальцами, как у злой ведьмы, и сделала мне больно. Очень больно! С другого конца голос, полный возмущения, не заставляет себя ждать, и его хозяйка сразу же отставляет маленькую чашку, украшенную резными цветами, обратно на блюдце. — Это ей нужны уроки игры на арфе. Но не мне! Принцесса резко вскидывает руку и указывает на дальний край стола, чем тут же заставляет поперхнуться няню пряным чаем. — Хитра плутовка! — охает женщина, прикладывая руку к груди. — Смеёшься ты, что так я одряхлела… А! Опять убежала!.. Не догнать мне её, ваше величество. — Быстрее, няня! — звонкий смех со всех сторон розового сада. — Догоняй меня! Маленькая девочка, слушая только себя, сразу же пускается прочь. Она кружит и петляет на зелёной лужайке среди невысоких кустов распустившихся молодых белых роз, её тонкий детский голосок переливается подобно соловьям, примостившимся где-то поодаль, но так искусно заменяя с десяток придворных музыкантов из разных народов. — Ах, так буду бегать, и откажет сердце! — пуще вздыхает женщина, привычная к строптивому юному характеру, и не думала даже приподняться вслед за принцессой. — Да сердце твоё твёрже, чем кремень! Принцесса, резвясь, выкрикивает слова, что совсем не её. И она знает уже, как будут ругаться наставники и почтенная, но всё-таки такая пожилая тётушка. Которую принцесса терпеть не может и на дух не переносит. Но то, какой смех и отклик в сердцах немногих собравшихся находят её слова, заставляет ещё хлеще бросаться в огонь. Думает, что пока это тихое и доброе утро, то всё дозволено. — Твоё же сделано из камня, — вскидывает руку женщина, грозясь наказанием и нисколько больше не боясь своего собственного. — Ты, бегая, становишься моложе! — смеётся и теряет весь свой прежний сон, веселится принцесса. Она кидает мимолётный взгляд на отца, заручаясь его поддержкой, что кроется в хитром прищуре и подмигивании. Взгляде, спрятавшемся, затерявшемся в белых локонах, что обрамляют его уже не молодое, но хранящее прежнюю красоту, лицо. И принцесса, так неумело, но очень воодушевлённо повторяя за ним, посылает такой же ответ, улыбаясь широко-широко и ярко своими тонкими губами. Её душа уже поёт, стоило только раззадорить кого-то из придворных и поймать их досаду. Но есть одна вещь, что омрачает юную принцессу и заставляет унывать. И эта тоска затмевает всё вокруг, превращает, как самая бездушная волшебница-природа стариков в незаметность, в безликое и пустое. — А почему малыш не может быть сейчас с нами? Принцесса возвращается обратно к столу. На её милом детском личике сразу же сменяется радость на опечаленность, и вздыхает она совсем уже не притворно. Но всё же дёргает за широкий рукав такого же светлого платья, почти лазурного шёлка, богато украшенного камнями. Вот только принцессе нет никакого дела до тщательно подобранного убранства её семьи, и не заботят её подобные мелочи: платья они везде платья, их тысячи, а суетливые няньки не устают вынимать из сундуков и шкафов на примерке. — Хочу, чтобы маленький принц был сейчас с нами, — вздыхает горестно принцесса, выпуская из своих пальцев струящийся шёлк. — Он же спит, дорогая, — мягким тоном и точно так же мягко улыбаясь, отвечает королева. — Да полно ему спать! — уже негодует принцесса, всплескивая руками. — Так всю жизнь же проспит, а я хочу столько всего показать. И она снова бросается к розам, то теряется и указывает пальцами в небо, на подлетающих маленьких птиц, на мимолётных бабочек и радужных стрекоз. Мечется от тоненькой травинки, выбившейся из аккуратно-строгого газона, к щупленькому цветку, тоже упорно не желающем прятаться в стриженном кусте. От её цепкого, свойственного детям, взгляда, внимания не укрывается ничего, и всё должно быть вскоре узнанным тем, о ком она так желанно и с любовью в маленьком сердце говорит. — Милая… Её мать не договаривает, но в одном слове умещается многое, что заставляет принцессу смиренно опустить взгляд и пальцами вцепиться в подол платья. Возможно, она бы не сдержалась от слёз обиды, но всё мимо. И как-то незаметно подле оказывается отец, что приобнимает её, как всегда прячет в своих больших руках и том извечном тепле от груди. — Душа моя, малышу нет ещё и полугода, — снова слышит она уже заученные слова. — И он не может, как ты, быть большую часть дня на воздухе, не… — Но няня говорила, что солнце полезно для детей! — встречные ответы от прыткого детского ума не заставляют себя ждать. — То было для тебя, маленькая ты пропажа с книжкой! Отец, улыбаясь, опускает на её крохотную головку свою тяжёлую руку, но и эта ноша нисколько не доставляет неудобств: забота и любовь, она неосязаемыми нитями плетёт незаметные мысли, что остаются только в душе, не ища выхода в словах. — Господь с вами, ваше величество! — доносится поднадоевшее оханье до слуха принцессы. — Дитю ведь пора уже просыпаться. Давеча… Да что же! Со вчерашнего дня так и спит! Негоже это, что же… — Да полно, няня! — хочет остановить льющиеся причитания принцесса. — Да замолчи и ты, прошу тебя. — Малютка всё ворочался и не спал, — вздыхает няня, но чашку больше не отставляет. — И так три дня, ох, чует, моё сердце… Нет, деточка не такая была, хорошая была, как помню. С тех пор прошло одиннадцать годков, ты, малюточка, тогда на ножках уж стояла. Ох, что я, вот вам крест! Да ведь ты уж вперевалку бегала повсюду. — Ну, будет уж об этом, помолчи, кормилица, — посмеивается отец-король. Принцесса смотрит на его лицо, она видит залёгшую хмуростью, что отец всё нет-нет да сгоняет прочь. А когда он подхватывает дочурку на руки и поднимает высоко-высоко над землей, кружа на месте, то все недолгие сомнения развеиваются на ветру вместе со сборками длинного платья и лентами в волосах. Рано пойманные тайны и смятения в душе принцесса забывает, она знает, что они не для неё, и потому те не задерживаются в голове. А сама она смеётся и даже не вырывается, она ничего не боится, когда рядом такая опора, вечная защита — родитель-отец — и рядом стоящая, но не в тени, королева-мама. — Отпусти меня, папа, — но через силу требует внезапно принцесса и просится вниз. С высоты таких сильных отцовских поднятых рук она увидела спешащую по узкой садовой тропинке молодую девушку, которая была настороже по утрам. Принцесса её помнит и принцесса её любит, потому что та никогда не отказывала, разрешала спрятаться за подолом своей юбки от назойливой и вечно ищущей охраны. А ещё эта миловидная и самая добрая девушка во всём королевстве разрешала принцессе держать на своих руках маленькое дитё. Недавно появившегося на свет юного наследника, которого все так долго ждали после череды тяжёлых и горестных потерь в королевской семье. Пустоту в душе маленький принц заполнил своим рождением у всех во дворце и в народе, дал надежду и вернул радость, окрасив их мир в родной лазурно-голубой цвет теперь уже в ясном небе. То, что было до, никто больше помнить не хочет. И всё-таки северное королевство начинало забирать своё по праву, как долго оправлялось восточное и западное, но больше не могло южное. Стало воистину северным за долгой и высокой оградой из ледяных глыб, начинающихся сразу после частого и непроходимого иссиня-чёрного леса. И тёмные тучи были разогнаны, ушли, а небосвод снова обещал только тишь и благодать. Магия, что последние столетия причиняла лишь вред, болезни и войны, покинула эти места, её извели во спасение всего народа. Который, после долгой борьбы, выдохнул впервые спокойно и так же спокойно спал, как умиротворённо — маленький наследник. А старшая сестра, теперь уже единственная только у него, готова была отдать всю свою душу, наполненную огромной любовью для такого крошечного сердца. И по душе ей стало охранять спокойный и беспокойный временами сон у дитя, безропотно сидела рядом с несколькими приставленными нянями, как будто бы только она одна знала, что будет лучше. Так ей казалось, когда заглядывала в маленькое личико, ловила взгляды ярких голубых глаз и спорила с королевой, что теперь в их доме будет всегда точно так же светло и тепло, как от маленьких ручек ребёнка. А королева качала головой и повторяла, что у всех детей голубые глаза, и переменчивы будут они с возрастом, и небо над головой не всегда будет безоблачным. Но верить принцесса не желала, она думала лишь о том, что если не позволять сомнениям брать верх над собой, то у них никогда не будет силы над севером вообще. Принцесса была сильной, она вобрала самое лучшее от отца. И клятвенно пообещала, засыпая у него однажды на руках, что останется такой навсегда. Но именно сейчас её радость и надежда разбивались и летели крупными осколками самого холодного льда в королевстве. Она смотрела, не смея оторвать взгляд, на бегущую девушку и больше не видела, что та торопится с радостной вестью. Теперь же юная принцесса ближе и ближе встречала образы, что заставляли холодеть руки и беспокойно прижиматься обратно к отцу. Смотрела, как у девушки расплестись длинные белые волосы и метались по ветру от бега, смотрела на лицо, заходившееся больше не привычным лёгким румянцем, а красными пятнами. В её глазах был испуг, передающийся и другим, поселяющийся глубокой необъяснимой раной в груди, и та душила, душила и душила. Сорванный голос, никто из растерявших былые спокойствие и весёлость не смог разобрать ни слова, лишь только проследовали по указанию руки. Побежали. Ринулись. И больше сильная принцесса не чувствовала стену, не ощущала ни тепла, ни защиты. Вокруг был ветер, люди всё дальше и дальше, они торопились во дворец, и впереди, обгоняя и расталкивая слуг не шёл, а бежал король. Не поспевая, за ним торопилась королева, совсем побелевшая, хотя её врождённой светлоте дивились все. А сейчас эти «все» оставили одну маленькую девочку, они оставили её совсем одну в саду белых роз. В саду, где точно так же продолжал гулять в своём неторопливом ходе весенний ветер, нисколько и не помнящий снегов в королевстве. Потому что их не было. Как и не было никого больше вокруг.

. . .

— Что же это творится-то?! — было с одного конца комнаты. — Что начинается? — вторил ему более высокий, чем опечаленный голос. — О, небеса, что же это такое… Принцесса же продолжала пробираться сквозь тянущуюся по коридорам дворца толпу из слуг, в которой грозились и терялись графини, герцоги и прочие маркизы. Она делала всё, что совсем не было ей положено: расталкивала всех, тянула за юбки и хлёстко ударяла руками, а никто и не мог сразу же сообразить, что его поразило, прометнувшись светлой дымкой. Высокие люди, что толпились в самом конце, смотрели по сторонам и бранились друг с другом. Но те, кто был ближе и ближе к королевским покоям, не могли уже обращать своего внимания ни на что, кроме как плотно закрытых дверей, что строго подпирала охрана, обнажив пики. — А ну! — громко скомандовала принцесса, появившись словно из ниоткуда перед оторопевшим молодым охранником. Побежавшие шёпотки позади не могли уже как-то смутить возмужавшую принцессу. Но она слышала, как кто-то тенью проскользнул от высоких штор и точно так же незаметно оказался рядом. — Что ты, олух! Не видишь, кто перед тобой? Или шлем жмёт твою распухшую башку? Человек в форме, видимо, не успевший оправиться от прошлого потрясения, воззрился на высокого юношу. И только сейчас принцесса распознаёт в нём знакомые черты герцогского сына, который, правда, одет весьма неузнаваемо и в тёмные одежды, что давно под запретом были в их королевстве. — Пропусти! — сжимая кулаки, двигается вперёд и напролом принцесса. — Доён, прикажи ему открыть мне двери. — Ваше королевское высочество… Но названному не приходится вымолвить и ещё более крепкого слова, как охрана тут же спохватывается, не распахивает, но всё же приоткрывает осторожно двери, не смея нарушать приказ хранить покой. И двое, стараясь наступать даже тише, проходят внутрь, пятясь у стены. Но стоит принцессе увидеть наследника на руках у короля, как она тут же забывает про неоговорённую осторожность и тишину и бросается быстрее по мрамору к семье, не глядя даже под ноги. Казалось, что королева ничего не замечает вокруг, не смотрит даже на причитающую няньку и девушку, но подбежавшую дочь ловит и прижимает крепче к себе, отчаянно, крепко целуя в лоб. — Прикажите собрать всех придворных лекарей, — обращается король севшим голосом к пожилой няне. Та, утирая щёки, кивает часто головой. — Со всего королевства! — повышает голос король. Разбудить наследника больше никто не боится. Ведь тот и не просыпался даже. — Мама… Поймав осторожно открывшийся вид, принцесса замечает то, от чего чувствует такой силы пробирающий холод по спине, словно и не про них говорят, правящих в вечной мерзлоте. Нет, это не мороз, это самый настоящий животный страх, который продолжает и продолжает подступать к горлу вместе со слезами. И хотя принцесса крепится, но она всё ещё остаётся совсем маленькой девочкой, которой не была уготована судьба видеть и во второй раз ужасы. Она отталкивает от себя руки матери, сама не понимает, почему идёт вперёд, хотя всё её существо просится назад, обратно, чтобы ничего не видеть и не знать. О, как она желает — отчаянно просит! — чтобы всё это было одним кошмаром, который оборвётся ровно в тот момент, как её разбудят вездесущие и назойливые няни. Но нет, как не исполнялись её обычные просьбы, так и мольбы не будут услышаны. И принцесса уже не чувствует страха, но она ровно в тот же миг, когда увидела по гладкой и нежнейшей всего на свете белоснежной коже жуткие сплетения тонких вен, проступивших ещё больше, то понимает, что это начало конца. Именно с сегодняшнего дня, с этой минуты и с этого мгновения у их семьи не будет ничего больше хорошего. И что они надеялись, как наладится их мирная и спокойная жизнь, — всё рассыпалось прахом, словно насмехаясь: не достойны. Даже то, что привнесло безмерного счастья своим появлением на свет, своим первым выдохом и детским плачем, — ничто не справилось. И маленькая девочка, даже не принцесса больше, просто такая же девчушка, как и все вокруг, искренне не понимает: за что?

...

Проходили первые дни, проходили и недели, а они смотрели на безмятежный сон маленького наследника, который всё продолжал спать, не потревоженный боле кошмарами. Знали о случившемся лишь те, кто был с королём в тот день у светлой колыбели ребёнка. И какому же диву давались теперь, кто не посвящён. Их удивлённые голоса с вопросами, как же чудно и хорошо спит милое дитя, не заставляли появляться на красных губах королевы мягкую улыбку с некоторой тенью таинственности. Сдержанные слова, поджатые губы и поднятая голова, но нисколько не в гордом жесте, а больше, чтобы сдержать себя от непрекращающихся слёз. Трудно было верить лекарям, которые лишь разводили руками после долгих исследований, тяжело было принять, что даже самые почтенные знахарки качали головой и коротко шептали, что они бессильны перед старой магией. За несколько месяцев и смогли, что выяснить природу болезни, но решений не было ни у кого. Не владели, отвечали, не в наших силах, склоняли голову в печали. От магии единогласно отказались все ещё с пару лет назад, не желая больше нести потери и ущербы, которые та приносила обладателям. Да и таких людей оставалось совсем за немногим, ведь всё было сосредоточено в руках королевской семьи, именно она брала на себя и передавала по наследству, несла это давнее проклятие, что у истоков было всё же благословлением. — В темноте полного отчаяния… — прерывает мёртвую тишину ровный звук тихого голоса. — Робкого и запуганного, держали пленника. Задыхающийся, погребённый в унынии, он хочет выбраться из этого цепенящего мира. И к… — Другую книгу, кузен, — перебивает его второй бесцветный голос в большой комнате. — И крик ужаса от смерти любимого сына раздаётся эхом в пустой комнате, где всё ещё заточена молодая душа. — Читай другую книгу! — слышится нестерпимое и более ожесточённое с последующим отброшенным предметом. — Но, ваше высочество, именно это положено изучить… Вторящий было голос, настолько спокойный и простой, казался нисколько не испуганным и не внявшим приказу. — Читай другую книгу, Доён. Или ты тоже болен, раз не способен услышать с первого раза? Юноша, на которого вновь обрушился гнев наследницы, лишь украдкой вздохнул и вытащил из стопки другие пожелтевшие листы. И их тоже успело тронуть время, но королевские наставники были непреклонны, тверды в своих воззрениях. А жизнь, она шла и бежала, вокруг и у других людей, когда в юной, но успевшей зачерстветь за пару с лишним месяцев душе, её будто бы больше и не существовало. — Как прикажет её высочество. Словно в никуда и нисколько не кривя губы, произносит тихо юноша. Лёгким, плавным движением, размеренным, он расправляет бумагу с отпечатанными следами прошлого, будто пролитый самый крепкий-крепкий и горький чай. Его взгляд из-под полуопущенных век скользит по строчкам, но ничего не выражает, ни одна мысль не является на свет кроткой улыбкой или смешком украдкой. — Пустынный воздух был колюч как лезвие, — зачитывает он вполголоса, поднося ближе к себе тающую свечу. — Ноябрьское вечернее небо впускало ночь, и, покуда видел глаз, дорога была тёмной, а моя единственная… Возникает остановка. — Ну?! — кивает ему принцесса. — Чего замолк? Продолжай. Она резко поднимает голову и, кажется, будто бы впервые и по-настоящему, осмысленно смотрит перед собой, замечая человека. Но увиденное её не радует, ей не нравится то, что плещется за глубиной тёмных глаз молодого графа. Его взгляд, не выражающий ничего ровно столько же, сколько говорит об умышленном, принцессу выводит из себя. Она не хочет молчать, не хочет сдерживать гнев, который вмиг заполняет её сердце, стоит только пересечься взглядами с кузеном. Отвести невозможно, но смотреть друг на друга больше с прежней добротой не выходит. Что-то с полгода назад разрушилось в их крепком союзе и больше не может собраться вновь, как и на разбитой вазе не спрятать кривых трещин. — А моя единственная жизнь висела на грани краха, — произносит тихо, но не шёпотом, прямо смотрит на принцессу граф Доён. «Думаешь, можешь чем-то испугать меня», — в мыслях у её высочества, когда чуть прищуривает глаза и склоняет голову к плечу, с интересом начиная уже смотреть на графа. — Я слушаю вас, кузен, — произносит ровно принцесса. — Дочитывайте. Снова вступает в ещё одну неравную борьбу и сама удивляется, почему её голос становится таким жёстким и всё ниже и ниже. А граф тем временем, не сменяя положения своих согнутых ног, сидит удобно, опирается одним локтем в светлой рубахе на книги, со своей расслабленностью не сравнится лишь только с одним, наверное, человеком в королевстве. — Стрелка движется, и я не могу сбежать, — зачитывает он наизусть, смотря в уверенные глаза напротив. — Из гранаты уже выдернута чека, и поднимаются белые флаги. А потом он, словно зная, что все движения его не останутся точно незамеченными, бросает красноречивый взгляд на оставленную недалеко книгу в твёрдом узорчатом переплёте. Казалось, что прошли долгие часы, пока он отводил взгляд, переставая смотреть на принцессу и только на неё, но с некоторой даже любовью — на труд поэта прошлого столетия. — Когда ночь холодна, — граф делает свой голос словно музыкант инструмент. — И когда тебе кажется, что никто не знает, каково это быть единственным похороненным в этой дыре?.. Ты протянешь до рассвета в поисках способа избежать этого безумия. Зачитывает до конца и останавливается, давая понять — это всё, что он хотел сказать. Его инструмент, его прекрасный и дивный голос, произносящий столь ранящие и жестокие слова, мгновенно выводит принцессу из себя. Но она знает, что у неё нет права показывать именно сейчас свой крутой нрав и велеть высечь наглеца. Вместо этого просто вскидывает руку, указывая на дверь, но больше не растрачиваясь на лишние взгляды. — Прочь пошёл, — негромко, но хлёстко и с лёгкостью произносит она. — Замок должен быть пуст через четверть часа. Приказ короля. И этими словами даёт понять, что на сегодня их занятия окончены, и она не нуждается больше в помощи человека, которой уже прошёл все уроки немного ранее, заимев некоторый опыт. На кузена принцесса даже не смотрит, но чутко вслушивается в отстук его подбитых каблуков на обуви. По утихающему с каждым шагом звуку она дожидается, пока из покоев принца скроется осточертевший родственник, который ещё до недавнего был горячо любим. Но то сам виноват, лишь вздыхает принцесса, подмечая своё испортившееся отношение к графу. И тут же обращает внимание на оставленные книги, а потом, поддавшись дикому интересу, тянется к тому самому томику, который ранее любил зачитывать граф Доён. Как и хвастать, что никого лучше него нет в этом королевстве, кто бы мог нараспев и без запинки произносить слова. Не считался даже с наставниками и не брал в счёт признанных почётными актёров, чем постоянно смешил принцессу до добрых слёз в уголках её красивых чёрных глаз. И сейчас она поднимается со своего места подле тихой колыбели и подбирает тоненькую книжку, оставшуюся так и лежать раскрытыми страничками к мраморному полу. — Время от времени, — зачитывает эпиграф принцесса, скривив губы, — среди нас появляются люди, которые дарят другим любовь так же легко, как солнце дарит тепло… И, слишком быстро пройдясь глазами по знакомым всем словам, считывая, но уже не вслух, резко и совсем нежданно замахивается, бросая в дальнюю стену. С наслаждением смотрит, как в одно мгновение испортила и так уже давно тронутое временем. Что бы уже точно пора предать голодному огню, как лезвие — языку, что наловчился обманывать и никого ни во что не ставить. — Отвратительные стихотворения у отвратительных учителей, — словно ставит точку в конце, коротко бросает принцесса. Больше она не смеет задерживать у себя тяжёлые и неприятные воспоминания, что ещё один день с графом Доёном испортился, хотя именно этим вечером так хотелось ей положить конец взявшейся из ниоткуда вражде. Принцесса не понимала, что сталось с её кузеном, не знала, что было источником его растущей с каждым днём сильнее неприязни. И она не хотела этого — она хотела назад добрую душу, с которой росла рядом с самого детства в одном доме. Но точно так же понимала, что и сама уже давно не прелестная девочка с длинными светлыми косами, куда были вплетены матерью любовно белые цветы из их сада. И всё же… — Я ведь остаюсь сама собой, — в полном непонимании произносит она, перевешиваясь через тоненькие перекладины. — Так почему вокруг всё так стремительно меняется в худшую сторону? Ответа, как она и ожидала, не поступает. Но и воображать, рисовать по старым воспоминаниям принцесса не может перестать. Ей всё видится, как и раньше, улыбка тоненьких розовых губ на светлом маленьком личике и ясный взгляд голубых глаз. Представляется, что, вот, сейчас, сейчас… Она будет говорить и говорить, не переставая и забываясь, чем разбудит маленькое дитя, которое непременно заплачет, а потом начнёт наблюдать, смотря куда-то мимо и протягивая маленькие ручки к подвешенным сверху маленьким сверкающим игрушкам. — Да… он был прав, — тихо произносит принцесса, прикасаясь к тёплому одеялу. — В поисках способа избежать этого безумия… Но его злые слова она больше не помнит, а своим мыслям вторят наперебой уже мечты и надежды. Теперь точно последние. — Возникает острая необходимость в переменах, — говорит спящему принцесса так, словно будет услышана. — Ведь мы боремся за лучшую жизнь. Страдание и боль оставляют глубокие раны, словно клинок воина, одинокого и испуганного, что сдерживает зов любви. Но скоро… Она поправляет в уже тысячный раз белое детское одеяльце, что украшает вышивка золотом и голубыми цветами — королева трудилась долгие дни и ночи, ожидая появление на свет ещё одного лучика света в их почти было исчезнувшем царстве. — Юный принц, которому суждено стать королём, — наполняясь уверенностью и гордостью, произносит тихо-тихо принцесса, — ты скоро пробудишься от долгого сна и вернёшься к нам. Только здесь, только в этих владениях твоё место. Ни у кого нет права забирать тебя, потому что ты рождён в далёком и гордом Севере. Ни у кого нет права забирать тебя у нас, потому что ты принадлежишь своему королевству. Как и я, как и отец с матерью… — Как и все короли до нас. — Я не услышала, как вы вошли! — чуть испуганно произносит принцесса, оборачиваясь на зов. На её хрупком плече уже покоится тёплая и большая ладонь отца, что ещё больше вселяет надежды в должное наступить совсем скоро. — Ну вот! — усмехается король. — А я уже было успел возгордиться, какая храбрая у меня дочь да какую силу от своих речей она умеет со столь малых лет вселять в сердца людей. И он качает головой. — Папа! — поворачивается к нему принцесса, повышая голос. — А ты бы пошёл за мной, будь я во главе и если бы вела войска? — Я уже даже могу поверить в то, что ты с радостью заберёшь себе престол и будешь править одна. — А и буду! — заявляет строго принцесса. — Что если принц не захочет? А? Что, если не он не пожелает быть принадлежным этому месту? Или же… что, если когда он вырастет, то встретит любовь в других краях и отречётся от нас? Как много событий, и все тяжелее другого. Но, не дожидаясь даже ответа отца, она снова пальцами вцепляется в тонкое и резное дерево детской колыбели, смотря взглядом, полным нежности и любви. — Ах, как же хочется поскорее снова услышать его голос, — мечтательно произносит принцесса. — Не могу дождаться мгновения, когда он откроет глаза и снова подарит нам веру в самое лучшее. Знаешь, папа… Она поворачивается к королю, отыскивая его блуждающий взгляд, но всё же глаз, озарившихся слабым блеском. — Знаешь, я каждый день люблю его больше, чем вчера, — делится сокровенным принцесса. — И завтра буду сильнее, чем сегодня. Мне не нужны никакие учителя, чтобы знать этот закон. Я!.. Я… я бы даже сама жизнь свою отдала за него, если бы потребовалось! Только прикажи. Но король ничего не отвечает ей, лишь шумно вздыхает, прикрывая глаза на мгновение. Чтобы вернуться сильным и готовым снова защищать свою семью, как было до. Как было ранее. Как было всегда и даже тогда, когда они приняли решение расстаться с самым дорогим, невзирая на протесты своего младшего брата. — Как скоро Он придёт? — понижает голос до шёпота принцесса, подчиняясь и повинуясь. И снова мгновенного ответа не поступает. Но щёлкают карманные часы, и король всматривается в маленькие узоры. — Солнце взошло на северо-востоке, — говорит он будто самому себе. — Поднялось на наибольшую высоту над горизонтом на юге, и в полдень наблюдали самое высокое солнце в Севере. А зашло за горизонт на северо-западе… Не так-то много осталось до полуночи, и мы должны как следует встретить нашего долгожданного гостя! — А если и Он не сможет вернуть нам наше маленькое счастье? Тоненькие бровки девочки изгибаются в жалости от проскочившего представления с обрушенными надеждами и разнесёнными в прах мечтами, а на глаза почти наворачиваются слёзы. — Он имеет всё и может тоже всё, — еле слышно и севшим голосом проговаривает король, смотря в сторону высокого окна. — И только тот, кому нечего терять и у кого нет сердца, способен управлять такой силой… Мы называем это добровольной передачей волшебства Всаднику, когда на самом деле же всё простое избавление от бремени, украшенное красивыми речами. Правители всех четырёх сторон света готовы отдать последнее, лишь бы больше самим не подвергаться опасностям, что таит в себе сама сущность этой силы. Она не для людей. И Он больше не человек. Поэтому и приходит забрать своё. — Вот только какую цену запросит Он? — задаёт встречный вопрос принцесса. И заставляет этим лишь сильнее опечалиться короля. Улыбки на лицах королевской семьи, что давно пропали, их тени появлялись последние недели, отголоски были, но сейчас нет уже и следа. Король даже не опечален больше. Король в отчаянии, он не сможет принять ещё одну потерю наследника, а королева не вынесет снова вести, что их союз, которому пророчили мир, так и не повидал настоящего долгого счастья. Словно неведомое проклятье детям, рождённым зимой, как и положено истинным правителям Севера, но которые не смогли дожить и до пяти лет. А самый первый ребёнок, что появился на свет в последний месяц лета и по сию пору которого не смогла тронуть ни одна беда, так и остаётся единственным сильным. А с каждым годом всё тяжелее и тяжелее нести эту ношу в знании, потому так ждали последнего наследного принца… Но будто было всё против мирной жизни королевской семьи, ведь нашли же самое сильнейшее оружие против — каждый день видеть безмятежный сон и ничем не суметь помочь. И это оружие было сильнее самого острого меча для короля с королевой. — Веди себя хорошо, малыш, — наказывает принцесса сквозь давящие слёзы. — И не бойся, даже если и начинаешь чувствовать при одном только взгляде на Него, что это твои последние мгновения жизни. Но нет. Это не так! Говорили, что Его совесть похоронена глубоко внутри, сердце застряло среди алчных костей, а глаза не видели, что счастье вне досягаемости. Но и это всё лишь выдумки от страха тех, кто не пожелал Ему подчиниться. И Он же воистину справедливее нас, людей. Мы же возглавляем этот мир — никчёмный клочок земли, полый изнутри. Мы возглавляем этот мир, пока всё катится к дьяволу. И мы возглавляем этот мир, в котором остались только мы… На её плечо снова ложится ладонь, но уже гораздо легче и мягче, чем у отца. И принцесса сразу же узнаёт, чья это рука, хватает в свои ладони и прижимается губами, оставляя горячий поцелуй искренности. — Тебе нужно ограничить часы общения с кузеном, — хмурится мать. — Однако слишком сильное влияние дурости и обожания устрашать. К добру это всё не приведёт, а негодного мальчишку следует урезонить. Но… ах, твой великодушный отец!.. Престол его по праву, нечего жалеть тех, кто не заслужил и был оставлен в стороне. — Но кузен хороший! — возражает принцесса. Произнесённым своим словами она не верит — больше помнит прошлое. И желает, чтобы после сегодняшней ночи все страдающие во дворце лишились своих тревог и смогли спокойно уснуть впервые за долгое время. В золоте коридоров мы преклоняемся перед тем, над чем должны были властвовать, подчиняемся веленому, точно подпадая под предписания… Это и вправду то, что нам жизненно необходимо, или мы лишь режем сильнее по швам наших ран? Умная не по годам, маленькая девочка слишком далеко уходит мыслями и словами, когда решает, что нужно забыть о мешающем и освободить сердце и душу для новых свершений. Продолжала поведывать маленькому принцу о своих думах, находя в нём прекрасного слушателя, но лишь только пока тот спит. Она знает, что скоро избавятся от этого обрушившегося проклятия на их дом и будет, если не как в прошлом спокойно, то вновь лучше. По-другому просто не может быть. — Два года назад?.. — осекается на своём рассказе ребёнку принцесса. — Проверено, что в замке ни единой души? — у отца уже другие заботы. — Верно, мой король, — склоняя голову, отвечает ему королева. — Слышишь, малыш? — торопится принцесса, подхватывая новый настрой. — Остались считанные минуты до того, как Он придёт! Не балуй и не!.. Но мама!!! Я не досказала же! Королева чуть оттесняет дочь в сторону, чтобы как можно аккуратнее взять ребёнка на руки и удостовериться в порядке. Или в том, что всё точно так же и без изменений. — Полно тебе пугать дитя, — словно из ниоткуда появляется рядом отец. — Если он спит, это ещё не значит, что ничего не слышит. — Но я должна поделиться с ним! — протестует принцесса. — Его королевское высочество должен знать, что не нужно будет так громко плакать, если увидит этот образ. Ведь всё чёрное не такое ужасающее, как может казаться по первому взгляду. И он меня послушает, ведь я его старшая сестра. Меня всегда слушает наш милый принц Дже… Договорить она сама себе не даёт, стоит ей раньше всех заслышать далёкий топот копыт. И это отзвук по пустующему замку принцесса уже ни с чем никогда в жизни не спутает, потому что ни одна, даже королевская, лошадь не сравнится с тройкой вороных самого Всадника. — Он здесь… — на одном дыхании произносит король. Что уж говорить о замерших матери и её маленькой девочке? И они всё ближе и ближе подходят к королю-отцу, не желают оставлять ребёнка одного в колыбели, но знают — так будет правильнее. Как и знают, что не стоит опасаться призванного гостя, если нечего скрывать от него и пытаться взять обманным путём. Но всё же тот давний страх остаётся в людях, способных ещё чувствовать многое перед тем, кого признают при любых значениях сильнее себя. Перед кем готовы склонить голову и упасть на колени, моля о прошении. Отбрасывая титулы и обращения, они в первую очередь так и остаются людьми, которые в добром союзе двух сердец пытались не урвать, а построить своё настоящее счастье, искусно спрятав его от лишних глаз. Но всё равно, будучи людьми и испытывая свою душу на прочность, они продолжали сейчас крепче и крепче держаться за руки и прижимать к себе единственное дитя, что тоже жалость в поисках места укрыться от бездонных и утягивающих на дно бездны глаз, коих на деле же даже нисколько и не было видно. Весь в чёрном, как самая тёмная-тёмная ночь в году, образ возникал перед глазами маленькой девочки, стоило ей больше и больше вслушиваться в одинокие отзвуки громкой и тяжёлой поступи. Даже сапоги тысячи солдат никогда так глухо и одновременно чётко не звучали, как шёл по опустевшему замку Всадник в одно единственное место, где его ожидали, но всё же смиренно опускали головы, когда знали и ощущали на себе эту силу и эту мощь. Ему не нужно было сопровождение, ни к чему барабанная дробь и звучание горнов с трубами, но в рождающемся образе у принцессы одинокая чёрная фигура в плаще именно так и ступала по вымощенному камню во дворце. Непременно выдумывалось, что он уверенными широкими шагами вымерял длинную дорогу от входа в тронный зал до детской комнаты, в которую по недавнему королевскому приказу поставили высокие двери. И принцесса в своём юном воображении представляла, как под конец отсчёта в один гросс распахнутся резные двери из белого дерева, как чётко будет в них оттеняться тёмная высокая фигура, как гордо будет она прошагивать мимо неё, такой неприметной, и сразу — к королю. И как сам король опустится перед ним на колени, склоняя голову в почтении и заставляя остальных последовать его примеру. Так было с пару лет назад, и почти что все стёршиеся детские воспоминания восстанавливаются по крупицам, стоит лишь представить… — Всего один конь, — позабыв про прежний страх, выпаливает принцесса, уловив новое. — Словно налегке… Внезапно пришедшая мысль так некстати веселит её и заставляет немного растерять всю собранность. Принцесса ожидала, что мать по привычке шикнет незаметно на неё, дёрнет за руку или просто возьмёт, но нет. Этим домыслам не суждено было сбыться, король с королевой уже давно отдались приходу и ждут, здесь нет места минутному отвлечению на замечания. А одиночные шаги всё ближе и ближе. Они слышны так чётко и громко, легко и спокойно, твёрдо, почти что победоносно. С последним приближением всё медленнее и медленнее, остаётся пара или уже один шаг, одно поднятие руки, чтобы легко толкнуть дверь или же сразу двумя, принося с собой величие… И внезапно тишина. На которую тут же реагирует король, поворачиваясь в противоположную сторону. Туда, где была детская колыбель над огромной кроватью, с щедро раскиданными подушками по голубым шёлковым простыням, где ещё никому не пришлось спать. «Что за наглец! Двери не для него и принять приветствие тоже не посчитает важным», — проскакивает неверная мысль у принцессы, что нисколько не заставляет даже пристыдиться. Величие, что она чувствовала, и уважение, всё это так и остаётся, но, как бывает у детей, которых ещё трудно приучить, то и маленькая девочка сбивалась с пути и позволяла себе подобные выходки. Наказания не следовало, она шла дальше. Во все широко открытые глаза смотрит и крепко-накрепко заучивает этот миг склонившейся над беззащитным ребёнком устрашающей каменно-чёрной фигуры в бесформенном плаще, скрывающем даже лицо. Повелитель-Всадник, а это именно он и был, так слышно появившимся вдалеке, но так незаметно оказавшимся сразу и у цели визита, уже протягивал свои руки к маленькому принцу. Никто не узнал мгновения, никто даже не увидел, чтобы тот успел и пальцем коснуться королевского дитя, как уже из колыбели слышался тонкий голосок, а совсем рядом — еле сдерживаемый плач матери от перемешавшегося отчаяния с удивлением. Принцесса поднимает голову вверх, чтобы отыскать отца, узнать, что же он, но видит лишь слёзы по его лицу, которые так быстро выступили, стоило всем узнать долгожданный голос, не сумевший забыться за столько месяцев молчания. Видятся и метания короля, что хочет приблизиться, но не решается ступить и шага, слышится скрываемое рваное дыхание королевы, что подаётся вперёд в надежде, да и сама принцесса перестаёт крутить головой в поисках и теперь не может пошевелиться от нового открывшегося вида. А Всадник торопливым движением снимает со своих рук чёрные перчатки из грубой кожи, где под редким отблеском от свечи переливается такая же чёрная узорчатая вышивка, что становится сразу ясным — его одежда не простые ветхие лохмотья. И после, не глядя, так небрежно отбрасывает перчатки в сторону, словно те не представляют нисколько для него ценности боле, когда даже звенят какими-то мельчайшими камнями. Являет на свет совсем простые руки, кои есть у самого обычного человека в их королевстве, и совсем не как молвили языки, воображая его сущность и перебирая варианты от старца до совсем уж чудовища с огрубевшей кожей. А у него же была обычная кожа, только гораздо, гораздо темнее, чем не то что у людей из дворца, а даже, скорее, и у крестьян не успели загореть под их щадящим солнцем. «Человек с юга…» — охает в мыслях принцесса, не переставая даваться диву и уже наблюдая с большим интересом за тем, что Всадник проделывает. А проделывает он поистине что-то дикое, никто не успевает оправиться от одного действия, как сразу же наступает второе. Принцесса уже не смотрит на родителей, она наблюдает будто больше для себя, как Всадник с особой бережностью, что казалась совсем уж несвойственной ему, берёт на руки их маленького принца, раскрывая вышитое одеяльце, которое струится податливой тканью упасть на пол. И каково же у всех удивление, что не выдаст больше ни один короткий выдох, когда ребёнок совсем не пугается зияющей пустоты вместо лица, спрятанным под капюшоном темнеющего плаща в свете огней по стенам. Ребёнок не пугается, не страшится и совсем не понимает, кто перед ним. Он просто еле слышно, но всё же смеётся и издаёт детские невнятные звуки, что щемят сердце даже у его старшей сестры. Но как Всадник резко вскидывает руку в их сторону, не даёт вмиг сообразить принцессе, что же послужило этому действию, если тот даже не посмотрел и ни разу в их сторону. И теперь уже сама ищет, что же случилось, но находит, как отец, удерживаемый под руки матери, подаётся ломано вперёд. И не смеет снова сдвинуться с места. Проследить взглядом дальше, вернуться к тому, что делает их Повелитель-Всадник, увидеть чёрный нож в другой его руке — и принцесса тоже сразу сменяется в настроении, готовая броситься защищать. И она знает, что их никто не сдерживает, кроме самих себя, ведь они и решились на подобное. Сами призвали на помощь, не ведая, какими же образами и путями пойдёт единственный, у кого есть решения от всех ниспосланий, на которые способны искренне желающие зла души. А потом до их слуха доносится тихий-тихий шёпот на совсем уж незнакомом языке, что не похож ни на один из существующих в четырёх главенствующих королевствах. И это заставляет лишь убедиться в величии того, кто согласился прийти к ним повторно, чего раньше не наблюдалось ещё ни у кого. Какая от этого выгода у него — и подумать уже страшно, воображать, что за цену он попросит, — ещё тяжелее, хотя король и поклялся отдать всё до последнего драгоценного камня и золота, лишь бы снова услышать родной и горячо полюбившийся голос своего единственного, позднего сына. Никто не знал слов, что говорил Всадник королевскому дитя, никто и не думал над их значением. Но все не прекращали следить за каждым его действием и ещё больше истомившимся взглядом — за очнувшемся так просто от долгого сна наследником. И… нет, не казалось, неизвестный и еле слышимый голос в самом же деле будто бы упрашивал ребёнка перестать пытаться ухватить за острое лезвие короткого ножа, что уже не страшил одним своим видом издалека королевскую семью. И маленький наследник словно понял неизвестные слова, глядел и глядел своими ясными глазами вперёд. — Да у него же руки дрожат!!! Принцесса и не думала это проговорить шёпотом, но вот уже её выкрик заставляет чуть ли не огонь дрогнуть в факелах. Её открытие не смогло удержаться в одних только скрываемых мыслях, оно было сильнее её, и этим нужно было поделиться со всеми — казалось, что король с королевой сами успели обратиться в камень за те долгие мгновения, что наблюдали за Всадником. Несравнимое по силе удивление брало верх над юной наследницей, ведь она успела поверить в безграничную власть Повелителя-Всадника и его сущность без сердца, но дрогнувшая рука, что замерла с ножом над маленькой ладонью наследника… Но даже и это вмешательство не заставило обернуться его и прервать начатое, как и не заставило обратить свой взор на ждущих и смотрящих. А быстрый и короткий порез не потянул за собой алый след что королевской крови наследника, что тёмной — у древнего существа, прозванного Всадником. И на этом всё. Как не бывало. Никаких тонких, но жутко проступивших сплетений вен по детской коже, ни одного тёмного места, лишь бледный королевский цвет. И тихие детские лепетания на собственном языке маленького наследника, когда он снова оказывается в своей кроватке, укрытый тем самым одеялом. Тянет свои ручки вверх, всё пытается достать свисающие дивные и причудливые, яркие игрушки, и больше ничем не тревожится. А Всадник же, как только возвращает ребёнка обратно, не задерживается взглядами на него долго. Он быстрым движением подбирает с пола сброшенные ранее вещи, скрывая свою темнеющую кожу, где юная принцесса всё же улавливает своим зорким взглядом куда страшнее сплетения толстых и угольно-чёрных вен, окольцовывающих его пальцы, кисти и запястья, словно удушающие и ядовитые змеи. И шаг в сторону даёт понять, что мольбы услышаны, исполнены; королева бросается к своему дитя, отчаянно забирая себе и целуя со слезами на глазах, а старшая дочь громко просит взглянуть тоже. Подоспевший король мечется от желания наконец-то обнять своего сына и к долгу, который обязывает отбросить личное и снова поставить на первое место дела государственные. Но он даже не успевает вымолвить словá о плате в спину торопливо покидающего их Всадника, как тот сам замирает на месте и, вновь не удостоив их взглядом, произносит в никуда, но остаётся услышанным всеми. — Я вернусь за своим преемником через четырнадцать лет, — раздаётся глухим эхом будто бы сразу ото всех каменных стен замка. И эти речи, заставившие враз разбиться два сердца, были подобны упавшей плахе у палача. Но и произнёсший приговор больше не уходит от прямого взгляда, он разворачивается и смотрит уже уверенно, давая новый наказ. Если не приказ. — А пока цените каждое проведённое вместе мгновение, — продолжает он говорить голосом, что будто бы доносится извне. — Подарите ему всё, на что способны, покажите всю любовь и заботу, что хранят ваши сердца и души, и будете отблагодарены тем же. Он в пару широких шагов оказывается перед королём, стоит, точно такой же в росте, но превосходящий во всём: и в силе, и в могуществе, и во власти. Он — новоявленный бог, и разговаривает сейчас со своими поданными, которым оказал милость. — Защищай свою семью, как и до, северный король, — разражается величественным приказом всё вокруг. — Не спи ночами, но охраняй. Не сомкни глаз, следи. Ежели корона впору, когда вознесётся меч, будь настороже, не опусти оружие своё. Когда прольётся песнь да склонится мир, будь настороже, не опусти оружие своё. И он больше не кажется неспособным нанести какой-либо вред, коим казался рядом с юным наследником, держа бережно его на своих руках. Сейчас он повелитель этого мира, он тот, кто владеет всем, и всё в этом мире — его. — Восходящая луна… — произносит, заставляя содрогаться от звука только одного его голоса. Садящееся солнце — что осталось доказать? Что выиграно, то выиграно. Не засыпай раньше срока, будь то пожар или наводнение — что осталось потерять? Что выиграно, то выиграно, но всегда может быть возвращено. И Тёмный Повелитель вытягивает вперёд свою руку, спрятанную в чёрной ткани. Дотягивается прямо до острой грани белой короны, сверкающей синими камнями. И кажется, что теперь это простые хрупкие азуриты, которые могут рассыпаться от слабого прикосновения Повелителя-Всадника. — Поклянись мне в верности, — оглушает грохотом он всех. — Поклянись, что отдал мне всё взамен на своё счастье. Поклянись, как делал совсем недавно. И король тут же опускается на колени, попадая прямо под руку Всадника и произнося слова верности. — Избавься от мальчишки, — вновь сменяется в своих приказах Всадник. Уже не только король, а и все остальные из его семьи вскидывают испуганно голову в непонимании. — Тебя обманул тот, — поясняет Всадник, водя медленно пальцами в воздухе, — кому ты доверял точно как себе. Для кого рисковал своей жизнью в прошлом и готов был отдать за него. Тот, кого ты называл своим братом, хотя и не по крови был. Тот, кто желал тебе пропасть с самой верной улыбкой. Твои клятвы ничто, потому что и отдал ты не всё, сам не ведая о подмене. Но я заберу своё без остатка, неважно, сколько мне потребуется времени. И, когда уйду, то узнаешь имя своего предателя, откроешь глаза, которые всегда закрывал. Он резко сжимает руку в кулак, скрипя до невыносимого кожей перчатки. — Кличет Избранного король, — Всадник встряхивает руку, — что исполнен страха и легенд. Кто назовёт тебя господином? Кто преклонит пред тобой колено? Кто поднимет меч свой и положит жизнь свою ради моей? А я положил начало твоей борьбе, потому что ты меня призвал. Тебе же, король Севера, останется лишь за малым, убей мальчишку. — Как же я смею поднять меч на ребёнка?! — восклицает от неожиданности король, поднимаясь с колен. Направившийся было в сторону Всадник круто разворачивается, отчего полы его плаща не поспели за ним, открыв ноги в высоких сапогах. И воззрился Всадник на короля, не показав своего лица, но дав понять, что весьма не был рад услышанному. — Так же, как и на твоего смели наложить древнейшее проклятие из всех мне известных, — произносит он с долей удивления. Больше не даёт он подсказок королю, а держит путь к стене, что начинается сразу же от двери. Поселяющиеся сомнения снова заставляют всех бывших в комнате замереть и только смотреть и следить за происходящим. А разворачивается действие, может, даже хлеще, чем наблюдали до. И то, как Всадник легко и быстро, словно вспышка молнии, проносится от одного угла до другого, обращаясь будто бы к таящемуся призраку. — Лишь мелькнёт мысль, что ты в безопасности… — играючи, насмехаясь, бросается он словами в никуда. — Лишь захлопнешь за собой дверь, я приду, когда разверзнется небо за твоей спиной, будто заряженное оружие. Но всё едва только началось… Замри! Вдох, выдох, я слышу тебя… Нельзя уловить и шагов, но он тёмной фигурой перемещается слишком быстро, оказываясь у стен, что не заставлены мебелью, и лишь узоры наподобие морозных и из цветов украшают их. — Тебе не сбежать. Говорит он в одном месте. — Тебе не скрыться. Насмехается он у другого проёма, растягивая скрипуче и устрашающе слова. Водит руками медленно по стенам, словно ищет и знает, приближает свою голову, покрытую огромным капюшоном. — Задержи дыхание, — понижает свой голос до ужасающего и пробирающего могильным холодом шёпота. — Закрой глаза. Обрати слух к небу: ты больше не в безопасности. Это звук вашей начатой борьбы, произносит Всадник, обращаясь уже к королю. И вскидывает руку, чтобы неявное стало явным, а неслышимое — слышимым. Вот только увидеть так и не удаётся людям, беспомощным в темноте, но способны были услышать, как торопливо сбегает, кто прятался всё это время в стенах. А на хмуром лице короля, давно покрывшегося ранними морщинами, вновь появляется задумчивость. — Не расправишься с ним, — предупреждает Всадник, снова оказываясь рядом, — потеряешь всё, что тебе дорого. Заставишь смотреть своих детей, как гибнешь от руки брата. Твоё доброе сердце не спасёт тебя, вы — Север и навсегда им останетесь. А Север не терпит того, кто подаёт руку тонущему в его океане, когда у самого треснул лёд под ногами. Юг испепеляет до костей, Север холоден и беспощаден, а у вас — солнце и зелень. Оставьте милосердие Востоку, коими они были испокон веков. Дожили до седых волос, а всё пытаетесь верить, что когда-нибудь люди разных народов смогут создать союз… Да никогда-нибудь!!! С последним грозным и сердитым выкриком обрывается его речь, заполоняя зал прежней царящей тут тишиной, которую не решился нарушить даже своим плачем маленький наследник. Но не удержалась от тихого смешка, прикрывая губы ладошкой, юная наследница. Её же мысли в этот момент, не пробранные страхом до конца, сменились на мгновенное распознавание ошибки, за которую, следуя последним новведениям в странах, строго наказывали учителя и заставляли отбросить отголоски древних языков. Но ровно в тот миг, что принцесса тихо засмеялась, она словно ощущает брошенный короткий взгляд из-под чёрного капюшона. И чёрные глаза, что так и не увидела, но уже ясно представляла, не заставили её нисколько поддаться страху, который хотели вселить трусливые глупцы. Всадник же долго на неё не смотрел, но задержался с поворотом головы, а потом и вовсе потерял интерес, так и не проронив слова, что означало бы его разгневанность. И снова выставляет руку вперёд, показывая направившемуся было к нему королю, что не нуждается в сопровождении — уйдёт точно так же, как и пришёл. Пропадёт, не напомнит о себе и запретит кому-либо молвить пустое. Так было всегда, этого придерживались, а совсем недавно все главы единогласно призвали его уже своим одним и единственным правителем на долгие годы вперёд. Его же мыслей никто не ведал, не был посвящён ни в одно дело, но он словно выполнял тяжкую работу за земных правителей. Весь его образ в сущим был настолько величественен, что никто не смел лишний раз упоминать и вообще думать даже. Но насколько он был всемогущ, настолько же был и безжалостен к неповинующемуся и идущему против него. Испепеляющий огонь обрушивался на несогласного, а уставшие матери никогда же не осмеливались его образом пугать неугомонных детей перед сном, никто не молился и не приносил ему жертв: он словно был везде, но и не существовал нигде. Не знали его происхождения, все поколения уже осведомлены о нём, как о чём-то извечном. Не ведали места его дома, где обитал. Не знали, кого настигнет следующим или снова же пропадёт на долгие годы, чтобы быть в ожидании одного единственно-верного, отчаянного и потерянного, испещрённого горем клича в ночи. — Так… когда родилось дитя? — внезапно снова подаёт он голос, что такой неузнаваемо-живой. Королевская семья на мгновение будто бы опешивает, но король вскоре оправляется, поведя широкими плечами. — Во вторую декаду второго зимнего ме… — Сегодня. Королева перебивает короля, громко и чётко оглушая всех сказанным. Но и слова против не встречает, уверенно держа высоко голову, пока на её руках покоится ребёнок, тихо-тихо бормоча что-то неразборчивое. — Стало быть, — словно задумывается на миг Всадник, — нужно принести дары его королевскому высочеству. И он круто разворачивается, направляясь широким шагом обратно к королеве. Чтобы снова замереть в некотором оцепенении над дитя и смотреть долгим, казалось бы, изучающим взглядом. — Агатес… — произносит, наконец, он неизвестное слово в шёпоте. — Добрый. Счастливый. Тянется обеими руками к тому месту огромного и бесформенного плаща, где должно быть, находилась шея. Миг — и в его ладонях что-что сверкающее чёрными камнями, а при свете свечей узнаётся ожерельем. И он протягивает руки, чтобы самому надеть на шею юного наследника, не позволяя другим и думать о прикосновении к теперь уже вещи принца. Предупреждает, что никто больше не сможет снять королевский оберег, кроме самого обладателя — и даже сам он, Всадник, не в силах этого сделать. — Лишь сильному духом, — как заклинание произносит он еле слышно. — Волевому и смелому. Королева поддерживает бережно за голову принца, пока на его шее со слабым приятным звуком лёгкой застёжки смыкается подарок. — Наш редкий камень чаровал людей на протяжении веков, — проговаривает, совсем немного отстранившись, Всадник. — Теперь же он в руках только у одного наследника Севера. Всякое колдовство имеет свою цену и немалую. Используя чёрную разновидность, придётся за это уплатить небесам и высшим силам. И я передаю, забирая себе все его напасти и горести, наследник же, пока будет расти в радости и счастье, не узнает, что такое болезни и печали. Он будет сильнее всех, смелее всех. Он будет верным и справедливым, как и подобает настоящему человеку Севера. Его сердце не смогут тронуть боль и сожаление, ничто не заимеет власти над самим творением магии всего земного света, а врага же покарает его собственный мрак. А если кто и решится причинить какой вред, если наследник будет ведать боли, если и печали коснутся его храброго сердца, то не спать больше спокойно нарушителю. Я приду за каждым и каждый понесёт вину за содеянное, и не будет никому пощады — я всё предам огню за одну тяжёлую только мысль в душе наследника Севера. Ибо всё здесь моё, и не даю я никому разрешения просто так. Никогда. Никто — ни королева, ни сам король — не решился и слова сказать против, не перебить, пока Всадник, их уже покровитель, произносил поучение и давал напутствие, несвойственно ему благословлял чужого сына, так много вкладывая в него силы. Но и теперь королевская семья была немало опечалена, хотя и награждена щедрым подарком. — Через четырнадцать лет… Эхо проносится ещё долго по опустевшим коридорам замка после того, как гость, что был полон могущества и величия, покинул комнаты юного наследника Севера, подарив ему поистине дорогой подарок, что не смогло бы позволить себе ни одно королевство в их мире.