Никогда-нибудь

Закат одного из миров становится зарёй для другого.

. . .

— Ну, что там? Долго ещё? — С четверть часа, ваше высочество! — отвечает рядом скачущий. — Уже и замок виден! А огни сегодняшней ночью по-особенному прекрасны… Вам стоит взглянуть, ваше высочество. Ах, такая красота, век бы смотрел на это чудное и могущественное великолепие и не… — Полно! Получив ответ, который всё же не особо радует, принц с недовольством и сильнее, чем это требуется, задёргивает обратно тяжёлую штору. Королевская стража, как была несобранной, так ей и останется, потому что чувствует послабление. Выслушивать чужие восхваления никак душа не лежит, да и принц не стал даже при самом мирном расположении. А сейчас же как никогда желает ещё избавиться от ощущения чужого присутствия в карете, влетевшего со свежим ночным воздухом. Всё принцу кажется, что все мешают и все лишние. Его голову одолевают тяжёлые мысли: он не имеет ни малейшего соображения, как в этот раз солгать королю и скрыть от него произошедшее в лесу. Дальше — хуже, ведь и не знает, как повести себя с незнакомцем, если тот очнё… Принц одёргивает себя и исправляется на «когда». Когда. Когда незнакомец очнётся и как он всё расскажет. Потому что принц будет требовать объяснений, и у него есть полнейшее право знать всё, ведь как он рискует! Хотя и последнее никак не может его заставить отступить — желание увидеть живой взгляд того, кто тоже связан с магией, очень велико. Но и это всё становится таким не важным, когда он полностью отдан тому, чтобы быть как можно аккуратней и смягчить отдающиеся в тело отстуки колёс по дороге. Руки давно свело от того, как неудобно сидит и всё пытается ровно придержать голову совсем ему незнакомого человека, но с каждым мгновением и раздумыванием становящимся отчего-то словно родным. И чем больше принц пытается проглядеть в кромешной темноте его лицо, что всё так же и остаётся с засохшими кровоподтёками, то лишь сильнее уверяется в ощущении давнего знакомства. Но, отмахиваясь резко и поспешно, очнувшись от забредших вдаль мыслей, понимает, что подобного и быть не может, а всё это происки магических сущностей, что всегда знакомы. И как сам себя заверяет принц, готовясь к худшему и не слишком уж обольщаясь, когда же его странный незнакомец очнётся ото сна, то ровно в тот же миг всё и решится. Сейчас же нечего гадать и представлять, а лучше, советует себе принц, собраться с мыслями и придумать достоверную весомую отговорку. Или же принять вид ни во что не посвящённого и беспросветно глупого. К последнему решению и склоняется он всё больше и больше, пытаясь справиться с собой и запретить рассматривать то, что лишь заставляет мучаться — способностей видеть в темноте и никогда не существовало, а по памяти восстановленный образ человека обрастает приевшимися видами и оговорками людей, что видел при дворе. Они ему все опостылели, от них принц желал бы если не избавиться, так самому сбежать и скрыться, где его никто и никогда не найдёт. Внезапно принц вздрагивает от стука в окно, которое и вовсе не таковое. — Почти добрались, ваше высочество! — доносится громкий и отчего-то радостный голос. — Совсем скоро будем дома. Принц невольно кривит губы и смотрит исподлобья. И ничто не может унять его, когда и знает, что никому ничего не видно. — Я вас понял, — сквозь зубы произносит он. — И нет никакой нужды прерывать меня, когда отдал приказ быть по возможности тише. Нарушитель спокойствия принимается рассыпаться в извинениях, чем изводит принца ещё больше. И тот бы не сдержал себя, сорвался зычным рыком или ещё чем похуже, показывая себя совсем уж с плохой стороны, но терпит лишь только потому, что в нём как никогда сильно желание не растревожить и не доставить и малейшего неудобства его… гостю. Даже в мыслях никак не может его называть, всё скачет от одного слова к другому описанию и никак не может прийти к чему-то одному. Нужно имя. О, как же сильно в этот миг ощущается нехватка этого знания, как бессильна уставшая душа для новых поисков. Она всё мечется между решениями, но найти принц, что поступил безрассудно и излишне, приказав доставить раненого в замок, — никак не может. Он как никогда уверен, что сделал всё верно и то, что нужно. Словно что-то говорило ему, неведомой силой тянуло исполнить приказ, данный никем. А мысли, что заполоняют уставшую голову принца, всё идут и идут. И как начинало казаться вновь ему, что не в силах думать о чём-либо, так и сразу поступало нечто новое, утягивая в темноту забывчивости. То принц не прекращал сокрушаться, что всё же конь оставил его и предпочёл свободу, но и эта боль отчего-то не жжёт тем огнём, которого боялся и в то же время ждал принц. Себя он не понимает, почему же не так тяжело на душе, а гораздо, гораздо больше отдан всему тому, чтобы не сдвинуть руку с места затягивающейся стремительно раны. И чем сильнее отдавался тому, чтобы быть полностью в сосредоточении, тем легче и спокойнее становилось на душе у принца. Но всё же нет-нет да что-то сбивало его с пустоты в голове и возвращало к стремительным движениям. Он не чувствовал, что его неведомое пытается отвлечь, но прекрасно это понимал. И понимание это было слишком далеко в его сознании, словно на поверхности, непропускаемое, оттого и без придания большего значения, чем требовалось бы. Он старался держать одну руку на животе человека, другой —поддерживать под голову, но от приложенной силы делал хуже лишь только одному себе. Каждый считаемый отстук колёс лишь раздражал и отбивал в голове счёт, что оставался глухим эхом и нестерпимым желанием как можно скорее выбраться из душащей теснотой кареты. Хотелось быстрее и быстрее на свободу, хотелось ещё сильнее и, как никогда жаднее, свежего воздуха, что бы унёс с собой бы все сожаления и тревоги. Но принц смог найти отвлечение только в том, чтобы удерживать свой взгляд на едва видимых отблесках, что ловит запомнившийся крепко замысловатый узор на запачканной одежде. Тогда, в лесу, когда он приказал сразу нескольким людям из охране поднять и бережно, осторожно уложить на одном сидении раненого, принцу и некогда было даже обратить внимания на траву и сор, что успели запутаться в длинных тёмных волосах. Что уж говорить о земле, перемешанной с кровью по собственным ладоням? И знает, знает он, заучил опостылевшие слова, гласящие, что — его дела, а к чему и думать прикоснуться не должен, но всегда искусно обходил принц и будет стороной подобное. И чем постоянно повергал в испуг и недовольство всех придворных, что с большим упорством и усердием продолжали твердить правила для его высочества. Но сейчас же и не думал, что в отместку нелюбимым учителям и наставникам пачкал руки и портил свою простую льняную рубаху. Не было у него на уме ничего подобного, и ни о ком принц не думал, кроме как о незнакомце, что посмел одним своим странным появлением похитить все мысли наследника и забрать всё его внимание. Кое-как и наспех перевязав рану — больше спрятав ото всех лишних глаз, — принц продолжал и по сей миг пристально следить за ней. Пусть не видел, но перед глазами отчётливо появлялся образ, который он осязал пальцами. Все его руки были охвачены одним только ощущением, что разбивалось на части: запястья чувствовали грубую и отсыревшую ткань перевязи, а локти же царапала мелкая, как он подумал по первой, вышивка. И именно в то мгновение, что исходу терпения принца поспособствовала дурманящая и в то же время слабая боль от тонких полос, принц понял одну простую истину. Как же он был глуп! Костюм, что был добротно украшен, не мог быть у простолюдина. Да даже украдкой над ним посмеивались и не скрытные люди из охраны, заслышав, что принц обмолвился будто бы это кто-то из города. Он и сам не помнил, что же придумал для отговорки, и оттого мешал всё приходившее скоро в его обеспокоенную голову. Но сейчас же принц отчётливо понимал, как и судорожно вспоминал — только королевские портные обладают правом рождать на куске ткани властные, витиеватые узоры и никто более. И то, что с самой первой мыслью пришло в голову принца, где сразу же и без промедления подумал, на что походили мельчайшие золотые бусины или даже жёлтые камни, — всё это лишь заставляет его чувствовать холод по спине, хотя и знает, что всё не может и быть. Как и без лишний раздумий схватиться за нож. Но и тот оказалось совсем не так-то просто вытащить из-за голенища, где прятался в кармане, искусно отделанным самим принцем по задумке. С осторожностью, присвоенной только знающим охотникам, наученными выжиданиями, принц медленно убирал свою руку из-под чужой головы, чтобы ни малейшим движением не потревожить и так того, кто лежит уж и совсем неверно. И когда же он, хмурясь и жмурясь, сжимая зубы от усердия, достал своими длинными пальцами короткий и остро заточенный нож, то сразу же принялся срезать с чёрной плотной одежды всё, чем не поскупились украсить костюм. Сомнений не было, неизвестный юноша — не мужчина даже, как поспешно думал принц — кто-то из величайшей знати. Но вот кто? Понять он не мог, как и вспомнить все забытые и такие лишние для запоминания украшения самых почётных в городе семей герцогов или графов. Если немногие пришитые каменья по вороту и нехотя, но всё же поддались срезанию, то будто бы приплавленные многочисленные мельчайшие камни напрочь отказывались срываться с одежды. Они, подобно россыпи крошек, не поддавались никаким изощрениям, лишь только изводили принца и словно сами проверяли его на прочность. Но он с завидным усердием продолжал медленно и осторожно, не прикладывая особой силы, но и не водя попусту ножом, подбивать один за другим самые крупные камни. Их было не так много на одежде и украшали собой только начало узора — или же конец, принцу было не до правильного понимания. Тринадцать штук, что он насчитал, умещались в ладонь, потом были безжалостно ссыпаны в собственный карман. И всё, что смог, принц срезал, испортив до безобразия наверняка величественный и фамильный узор, но он был уверен в своём решении — нельзя сразу же выдавать человека со способностями к магии королевской страже. Потому что принц хочет быть первым. И он не позволит никому урвать это главенство, ему важно самому узнать, кто этот незнакомец и откуда. И почему он дал себя так легко поймать, если каждый в королевстве уведомлён от том, что всякому грозит отбывание в темнице, кто, владеющий, скрывается и по сей день от короля.

. . .

Принц, сложив руки на груди, смотрит воспалённым взглядом и с недовольством на кружащих вокруг постели слуг. Цепко следит за каждым их действием, выжидающе испепеляет взглядом. Одни изъяны, думает устало; одни ленивые движения — уже с нарастающей злобой. Его ничего не устраивает, и ещё немного — не вытерпит, сам возьмётся за всю работу, что и не предназначена даже ему. — Ты!.. — коротко окликивает принц первого попавшегося паренька. Тот смиренно и покладисто опускает голову, заученно выдавая вопросом ответ: «Да, ваше высочество…» — Принеси тёплое одеяло, — распоряжается принц. — И ещё две подушки… да помягче! «Будет сделано, ваше высочество» — привычное, оттого такое больше и незаметное. Принц не слышит, он вылавливает уже другую служанку, отдавая ей приказ подать белые ночные рубахи. А те же, что она посмела принести, цветастые и с набивным зелёным узором, что доставляют лишь одни неудобства телу, — унести, чтобы глаза его никогда больше не видели их. Никак не может себя пересилить и принять других, а объединение народов, что задумал король, кажется принцу посмешищем ко всему миру. Думать же о том, что вспомнить лицо так и не смог, никого на примете и нет знакомых, — принц упорно избегает. Увиливает. Потому как оживает с новой силой самая-самая первая мысль, на которую натолкнул давно забытый в их королевстве цвет, провозглашённый запретным в память о исчезнувшем народе. И принц сам себе не верит, смеётся, что мог такое подумать — ведь быть подобного и не может!.. И склоняет сам себя к решению, что это очередной только вор, что смел промышлять что-то неведомое вдали от короны. Вот только зачем? Ответов у принца пока нет. — Что ты делаешь!!! До этого спокойно следящие, но такие усталые его глаза сменяются разгневанным взглядом из-за одного только неверного действия. Служанка, которой было приказано только снять всю верхнюю одежду, принимается и за самую последнюю рубаху, почти полностью оголив шею. И только это действие пугает принца так, что он на мгновение чувствует лишь только как, нет у него больше опоры. Но и тут же не даёт себе потеряться, оправляется точно так же быстро, вмиг оказываясь рядом со спящим и перекрывая ход служанке. — Но ваше высочество… — уверенно смотрит она в глаза. — Как вы и приказывали, нужно омыть… Не этот говор и ослушание сердит принца. Но он твёрдо решил для себя, что никто не должен видеть, какая же вообще рана была нанесена — достаточно одной окровавленной одежды, чтобы понять. — Прочь! — взмахивает без раздумий рукой принц. Кружащие с полдюжины слуги тут же замирают на месте, будто бы неспособные понять сразу приказ. — Оставьте всё тут, что принесли, — обьясняет принц. — И без промедлений покиньте комнату. Останусь тут только я и буду дожидаться лекаря. Один… А теперь прочь! Ну!.. Чего застыли? Вам не ясен приказ?.. Только с последним словом принца, произнесённым подобно усмешке, люди, поклонившись, сразу же исчезают один за другим из большой комнаты. И её, комнату, начинающуюся сразу после покоев принца и связанную внутренней дверью, принц приказал сразу же с приездом подготовить для гостя. И хотя ранее она, оставленная бывшим наставником, уже была прибрана суетящимися слугами, но ночью принц снова всех поднял. И беспокойная ночь без сна, что он провёл даже не в своей кровати, а лишь только подле, слишком сказывалась на нём. Но и даже сейчас, когда всё было почти что выполнено до конца, принц не мог просто так уйти. Его словно что-то не отпускало, и это впервые не собственная упёртость с убеждённостью, что нужно проследить до последнего. Поручиться ни на кого в этом месте теперь он не мог, как и не мог допустить, чтобы кто-то из слуг или других повыше узнал больше него самого. Ни к чему лишние глаза и уши людей, что вмиг разнесут даже малейший слух в огромнейшую весть под изощрёнными и выдуманными описаниями. «Надо бы плотнее закрыть окна…» — проносится медлительной мыслью в усталой голове принца. И как он быстро заставил себя подойти к большим окнам, которые всё же были занавешены, так и остался стоять со взглядом в никуда. Присесть себе не позволял, потому что знал — тот час как его спина почувствует за собой какое-либо подобие опоры, а голова прислонится даже к малейшей поверхности, то сразу же забудется беспробудным сном. И принц боролся с собой, отвлекаясь на всевозможные поручения, данные самому себе. Он ждал. Покорно и беспрекословно, не вымаливая и не прося, ждал, пока его таинственный незнакомец очнётся ото сна. По подсчётам принца это должно было произойти совсем скоро, потому что он уже сам успел оглядеть затянувшуюся рану, от которой уже и следа не осталось. Ничего не намекало на ухудшение, а должно быть только полнейшее исцеление. Ведь недаром же принц просидел всю ночь с ним, а собственная кровать, должно быть, и до сих пор хранит в себе запах, принесённый из леса на сброшенной одежде. Осторожность и осмотрительность, что он развил в себе за последние года, не позволяет принцу оставить незапертые двери в свои покои, не разрешает покидать их, когда даже слуги производят уборку. В этой новой комнате, что должна была быть только его одного и укрывать от всех забот собой, таковой не является даже. Там он не чувствует, что в безопасности, хотя и знает, что ничто не способно причинить ему вреда. В своих покоях ощущал себя словно в открытом поле, а сейчас же, находясь в обычной комнате, что предназначена была для сменяющих собой с неутолимой скоростью наставников, напротив, находит лишь спокойствие и умиротворение. И оно так и манит собой, словно сонное зелье, чтобы лечь и уснуть до следующего рассвета. Но всё же принц отгоняет от себя мысли о мягких новых подушках, которые сейчас осторожно укладывает в изголовье большой кровати. Они, как самое сильное проклятие, заставляют хотеть только их, чтобы оказались под собственной головой. И постепенное погружение в забывчивость играется и выкидывает испугом на поверхность, как из воды выбрасываться способна рыба. Вновь беспокойно осматриваясь вокруг, принц останавливается всё же взглядом на его незнакомце, так и не пробудившемся ни разу. Его не побеспокоил ни перенос, ни раздевание, ни осмотр. И не проснулся он от холодных рук принца, что всю ночь продолжали бороться в магией, изгоняя её из молодого и крепкого тела. И даже за всю ночь, что были только они вдвоём в одной комнате и за закрытыми дверями, принц так и не успел рассмотреть его лицо, будучи занятым лишь одним делом. Живо проснувшийся интерес пускает кровь по венам с новой силой, ободряет, ничем больше не скованный. Свобода и вседозволенность, сейчас у принца есть и время, и полное право, наконец-то, увидеть этого человека, чьё лицо больше не скрыто ни одним багровым цветом. Но, конечно же, принц оставил на лице все царапины и порезы, но не потому что устал всё излечивать, а больше потому, чтобы никто не смог заподозрить лишнего. Как и зажившую кожу и затянувшиеся раны на животе теперь скрывает толстый слой повязки, так и будут подобные на руках. Принц думает, что не помешает для большей правдоподобности и сокрытия. И в дело снова идёт моток белой ткани для перевязи, что покоилась на прикроватной тумбе, но разрезает принц её своим ножом. Приподняв широкие и свободные края рукавов, открыв чистые запястья без каких-либо больше украшений, принц закатывает ткань по локоть правой руки. Довольно быстро управившись с незамысловатыми ухищрениями, принц принимается за другую руку. И вот тут-то он и замирает, увидев, что думал, при первом осмотре и не было совсем. Он точно это знает… знал. На внутренней стороне крепкого локтя, по такому удивительному — больше невиданному — оттенку смуглой кожи расположился словно искусно вырезанная тень цветка. И принц, будто долгожданно проснувшись, принимается с жадностью рассматривать каждый маленький узор, что украшает руку. А тот в одно время и ужасен — потому что сложен ни чем иным как ожогом, — и ровно так же прекрасен за своим новшеством. Или же так удивляет принца своим исполнением, на которое он даже и подумать не мог, что существует подобное. Цветок, что принц вспомнил название, но так и не смог понять, видел ли когда в королевстве, пленил своим видом сильнее и сильнее и всё же заставлял постепенно отходить от первоначального восхищения, смешанного со страхом. Диковинное исполнение, такие же словно резные лепестки с шипами и другими окольцовывающими ветвями, затемнённая середина… а принц всё никак не может понять, как же так вышло, что он не заметил? Настолько был отдан тому, чтобы не терять и минуты за излечением, что ничего не видел и не замечал вокруг себя? Скорее так и было, и совесть его чиста за лишь добрым помыслом спасти человека от магии. Не хотел принц смерти людей, не был он согласен с последним указом короля о поимке любого, что связан пусть даже и косвенно с магией. И становится снова близким кружащий на поверхности дум вопрос: убил бы и его король, узнав, что и наследный принц владеет особой силой, которой не чувствует конца и края и в то же время не знает, как и управлять? Ответ же принц прекрасно знает, тот оседает пеплом где-то в его душе, уставшей и измотанной за бесконечными, беспросветными днями. Но он ему не сдаётся сегодня, отчего-то смотреть, дивиться и устрашаться подобному узору на руке завладевает больше и больше принцем, чем предаваться постоянному унынию. И это увлечение ведёт его дальше, чтобы полностью открыть всю руку и проследить за странным… а рисунком ли? Тот же скользит и уводит выше, но уже скудными изображениями, смешивается с проступающим толстым сплетением вен по плечам, скрываясь где-то на спине. Дальше же принц не смеет нарушать спокойствие его гостя, а бросает всё это изучение, оставив себя лишь с ещё большими вопросами. Чуть не возвращает всё обратно, но вовремя забывает о своём задании, и снова принцу остаётся лишь только подивиться, как же ловко вышло! Думает, не будет лишним спрятать и этот наистраннейшее исполнение… Правильного названия у принца пока не нашлось, а вспомнил он только разнесённую легенду, что подобным образом клеймили выжиганием когда-то в одном исчезнувшем королевстве некоренных жителей. «Конечно же, этого и быть не может», — заверяет он сам себя, дёргано и неровно улыбнувшись и отмахнувшись от навязчивых мыслей. Подобными рассказами пугают только детей малых, обещая, что их, таких непокладистых, обязательно заберёт ночью чудовище. Раньше оно собирало со всех людей по остаткам волшебства, а сейчас же просто перекинулось на детей, не опороченных и чистых… — Принц Джен!!! Из постепенного и заманивающего погружения на дно собственных мыслей его нагло и тревожно вырывает басовитый окрик. И бывшее секундное помешательство и задумчивость тут же пропадают, стоит принцу сразу же распознать, кому принадлежит этот ненавистный голос. И был тот противен не потому, что дурен собой. Напротив, даже и здесь был словно сложен от Сирен, ладный и звучный — король никогда не откажется на празднестве услышать запев от своего приближённого человека. Но принц же и это терпеть не мог, всё его сердце пылало самой верной ненавистью и озлобленностью, направленной праведным гневом на этого королевского пса. Пса, что был так же искусен в боях, как и способен с завидной лёгкостью к обманам и укрывательствам. Но и даже не это заставляло принца чувствовать к нему не неприязнь, а самое настоящее отторжение, перемешанное с животным страхом, что пришлось однажды ему испытать, неспособный и до сих пор — по прошествии стольких-то лет! — изгнать из себя. — Где же вы, принц Джен… — разносится по комнате подобно сладкому яду голос. — Принц Джен!!! К чему же, что тот посмел сделать, принц хоть и поостыл от первоначальной ослепляющей озлобленности, но не забыл оставить её тлеть, чтобы вернуться в назначенный час. А сейчас же одно-единственное, что изводит его посильнее опротивевшего дивного и сильного голоса, так это — как принялись звать, следуя новому указу короля. И вот это уже стерпеть не представляется возможным, принц отказывается даже и слышать, как рубят величественные имена их народу, что родители дают при рождении с особым выбором, тем самым награждая и предписывая, как желали, только хорошее. Отёсывают, словно резчик — дерево, откалывают по знатному куску, как самый неумелый мастер, что по незнанию испортил материал. И если принц смиренно принял все новые законы и порядки, прекрасно осведомлённый в своей беспомощности и отсутствием какого-либо голоса в решениях, то с этим свыкнуться он отказывается напрочь. Не сможет простить принц, как наречённое прошлое и самобытность с превеликим усердием начали искоренять из их королевства. — Принц Джен… — как нараспев и самодовольно произносит пёс, плавно проходя внутрь и трогая все предметы. — Принц Джен… где же… где… О, принц Джен!!! Так вот вы где! А я вас нашёл. Застарелый страх пытается проснуться, смотря на медленное приближение человека, что чувствует одно лишь своё превосходство в любом месте, где бы ни оказался. И сейчас он точно так же направляется вперёд, безоружный, но даже и это не может заглушить в принце просыпающуюся бурю, просунувшуюся, встающую на защиту. — Что понадобилось королевскому советнику столь ранним утром? — холодно и спокойно спрашивает принц. Скрывается даже при знании, что видят его давно и всего насквозь. Но ответа не поступает, а пёс так и продолжает смерять комнату ищущим взглядом. Проходится этим взглядом из-под полуопущенных век со словно бы незаинтересованностью, но и принц прекрасно осведомлён об этой особенности. Пёс следит и выжидает. Запоминает. — Я уже передал всё, что знаю, и всё, что видел, — продолжает невозмутимо принц. Пёс прекращает свои осмотры и останавливается, словно замирая на месте — не хватает только пошевелить ушами на потревоживший звук. Медленно оборачивания через правое плечо с расползающейся недоброй улыбкой по тоже красивым губам. А в длинных пальцах принц замечает какую-то незамысловатую, хотя весьма увесистую фигурку из камня, но и это движение со взвешиванием не заставляет его предусмотрительно отойти дальше и дальше, за кровать, в безопасное место. — Пришёл убедиться сам, — легко и расслаблено пожимает плечом пёс, не переставая крутить в руках вещицу. — А то, как вы уже знаете, принц Джен, наши придворные любят перевирать… Или даже приврать что-то эдакое. Он, не сменяя положения головы, так и смотрит исподлобья, но с некоторой насмешкой в изгибе своих тёмных бровей. Произносит слова, что непременно должны были точно иметь какую-то силу на принца, но и тот снова отвлечен мыслями. Мыслями этими он возвращается к такому давнему, забытому и небрежному разговору, когда заверял, что учителя у него — наипрекраснейшие, и многому научили. Но даже и подобные не настолько сильны, как обострившееся чувство защиты всего своего. А своим он и считается сейчас только одно… одного здесь присутствующего. — Говорят… — продолжает своё пёс, добавляя в свой голос жалости и изламывая в ней же свои брови, — что наш предобрейшей души принц Джен снова не смог пройти мимо какой-то живности на последнем издыхании. Ах, наш свет! Наш принц Джен!.. И он в дополнение к своим речам, сыгранным словно роль у актёра в театре, прикладывает руку к груди, что отдаётся глухим звуком. Словно чего-то ждёт, высматривая неизвестное в нисколько не изменившемся лице принца. — Хватит! — обрывает принц, завидев новые порывы к лести. — Я услышал достаточно. Посмотрите сами и убедитесь лишь только в том, что просил передать вам лично я. Но не кто-то другой. Отходит чуть в сторону, освобождая проход и ровно открывая обзор на человека, что скрывал собой. Советник тут же сменяется в лице, отбросив всю свою наигранность и прекратив изводить принца. Он снова смотрит исподлобья и недоверчиво, задерживается каждым взглядом на принце, даже тогда, когда и медленно ступает к кровати, получив разрешение. — До меня дошли слухи, — говорит он, даже и не подумав быть тихим. — Люди молвят, будто бы сам Всадник намеревался проникнуть в королевство через наш лес. Ловким и отточенным движением взмахивает рукой, зажимая пальцами край, и сбрасывает одеяло. Но в его мигом изменившемся лице, где не способен тот скрывать всё за холодностью в силу своего происхождения и принадлежности, принц улавливает недовольство. А вот с голосом тот управляется куда лучше. — Другие же говорят… — продолжает раздосадованный советник, изучая цепким взглядом. — Говорят, как сами были свидетелем того, что по главной площади расхаживал Всадник, нисколько не опасаясь быть пойманным… Рассказывали, что не боится он наших стрел и ловит их голыми руками. Но пройти всё же ему не дали во дворец, хорошо держат оборону. И говорили, что злодей словно одурманил их, пустил туман, от чего голова кругом пошла. А! Как вам это, принц Джен? Не опуская своей головы, но и не прекращая следить за действиями пса, принц, не желая выдавать своей заинтересованности, старается придать дрожащему голосу как можно больше холодности. — Я тоже слышал об этом, — придумывает мысль он. — И охрана говорила, что к ним захаживал злодей с самой-самой тёмной стороны. А также и глубокоуважаемый и почётный граф не преминул тем, чтобы оповестить нас с приездом, как видел собственными глазами несметное множество чёрных теней, что сгустились над замком… Упоминание старого графа всё же заставляет пса оставить свои досмотры, не увенчавшиеся успехом, и тут же обернуться в жадном ожидании продолжения. Но принц не настолько щедрый. Он ровно в том момент, как завидел первые проявления остервенелой заинтересованности, переводит взгляд в стену и пожимает плечами. — Ах, вам, наверное, наш граф и не успел пересказать потрясшее его видение! — почти что искренне сожалеет принц. — Нехорошо… Но не всё же узнавать советнику первым, как и всякое оружие даёт осечку. Когда-то и можно принять поражение… Верно, советник? Его ядовитый взгляд не может пробиться через холодный и бездушный лёд напротив. — Так как, принц Джен, вы говорите, неизвестный прошёл границу? — хмурясь, допытывается пёс. — Как это?! — удивляется принц, прикладывая руку к губам. — Как это… незнакомец? Что вы такое говорите, советник?! Разве это не человек из почётной семьи, что прибыла по последнему приглашению нашего короля? Советник не подаёт виду, что растерян. Но и принц уже видит, как тот превращается из высокопоставленного чина в своё истинное переназначение. — Как же так?! — сокрушается пуще прежнего принц. — Что же вы, первый человек при дворе, и не знаете в лицо всех наших гостей? Разве это не является первой обязанностью, возложенной на ваши плечи нашим королём? Пёс замешкался. — Как сын чиновника оказался вне безопасных стен дворца? — переходит в наступление он. — Снова наш принц Джен решил потешиться над людьми, что ещё не обжились? Да и в первую очередь — наши гости… Как же он так остался незамеченным и покинул дворец, оказался в запретном лесу, заплутал и, наверняка, не знающий в полной мере наших законов, попался в ловушки? Кто же этому поспособствовал, а, принц Джен? Принц принимает вид всей сосредоточенности и задумчивости. — Это я вас должен спрашивать, как же вы не уследили? И к тому же… Снова… Снова королевская ищейка оплошала и повелась на мясо в лавке, а не на кости в миске. Он почти слышит скрежет зубов, если не додумывает в торжестве своём едином. Но так явственно видит ходящие желваки и нисколько — последующего ответа ровно за произнесённым словами. — Пёс выжидает? — выгибает бровь принц, спрашивая без надежды на честность. — О, принц Джен, прошу вас!.. — закатив глаза, вздыхает советник. — Оставьте все эти ваши детские бредни, прекратите звать меня… тьфу! И слово-то какое поганое и гнусное. Ну, почему в вашем воображении вы ниспослали мне такое обличие, что же вы так?.. Зовите мне просто Кай. По имени, зовите, принц Джен. Прекрасно показывает свою незадачливость, но он точно знает, куда бить, чтобы поразить цель. И это снова в сию же секунду приводит в ярость принца. — Я тебя уже предупреждал… — осторожно начинает он, но не может сдержаться и цедит сквозь зубы. — Говори, как принято! — Милостиво прошу вас… — склоняет голову советник. — Как же я пойду против слова короля нашего единого? И смотрит исподлобья, улыбается. Белый и злой оскал разве что не обнажает. Принц приходит тут же в ярость, с которой чувствует — уже не совладать с собой одной силой мысли. — Слово наследного принца уже не закон? — выгибает бровь он. Знает, прекрасно знает принц Джено, что предавшему раз советнику приказы — ничто. И удивляться больше нет причины, но принцу всё ещё интересно, что же движет этим королевским псом подчиняться. Словно играет игру… И в любой другой момент принц, не желая этого, но принял бы поражение. Вот только не сегодня и не сейчас. Что-то невидимое и неосязаемое, оно ощущается везде и вокруг, придаёт сил и поглощает страх, наносит несокрушимый удар по нему. Ясно и чётко говорит, требует не сдаваться, ведь есть ради чего бороться. Понять и разгадать причину необоснованной уверенности в своих силах принц не может, но она есть. С того самого момента, как он прошлым вечером ощутил этот ясный прилив, так и не смог больше расстаться. Он и не готов, просто так не отпустит и даёт себе обещание обязательно во всём разобраться. — Наследного ли?.. — ухмыляется советник Кай. — Сомневаешься в моей крови? — закипает мгновенно принц. — Что вы, ваше высочество?.. — дёргает бровями советник. — Нисколько нет. Но вот престол… Боюсь, не настанет время, когда мы увидим королём того, чей отец оказался предателем всего государства. Словно звук лопнувшей тетивы в воздухе вмиг исчезло терпение принца. Он тут же от брошенных слов перестаёт перед собой что-либо видеть, ярость застилает ему глаза. И он бы не счёл в этот миг постыдным собственными руками нанести удар по настоящему предателю, вот только… Злость отступает так же резко, как и настигла, несмотря на свои предпосылки. Предпосылками было всё: и наглость советника, и его неосторожные речи, и уверенность в безнаказанности. Принц не верил до этого в возмездие или даже добрым напутствиям стариков, что посылали «отсохнуть языкам» клеветников, но сейчас учится. Смотрит, как до этого бодрый и здоровый советник ни с того ни с чего меняется в лице, медленно прикоснувшись рукой к шее. В глазах его больше — ни капли убеждённости во всесилии, он теряется. Его ровное дыхание сбивается, но показать это перед принцем не смеет — скрывается до последнего. Тёмные брови на загорелом лице сходятся, а родная ухмылка пропадает — на замену ей не приходит ничего, кроме непонимания. Непонимание себя — у советника Кая; непонимание внезапных изменений и у принца Джено. Но он тоже с интересом следит за происходящим, предложить воды или помощь в голову ему даже не приходит. Думает, что достаточного того, как в последний момент был перебит, и с его языка не сорвались громкостью грубые слова с посылом проваливать. — Что с вами, советник?.. Наконец, не в силах больше наблюдать попытками и прятками, принц разрешает себе заметить ухудшающееся состояние советника. Вернее — подметить превосходство. — Вам плохо, советник? — удивляется принц. Советник в отрицании крутит головой, но хмурится всё больше и больше, когда пытается прочистить горло и сказать что-то. — Может, воды? — предлагает принц, нисколько не двигаясь с места. — Н-нет… — коротко и глухо отзывается советник. Он перестаёт растирать шею и, кажется, что победил внезапное наваждение. Или же то само решило отступить. — Нет времени больше на пустые беседы! — приходит в себя советник и рубит воздух одним взмахом руки. Словно возвращается к изначальному, он направляется скором шагом к выходу, не уделяя принцу больше своего ценного внимания. Но как только его пальцы дотрагиваются до дверной ручки, то следом раздаётся бесцветный, сдавленный голос. — Я увидел достаточно, — отрывисто бросает советник, не поворачивая головы. — Совет отправил меня первым проверить, в какое же очередное недоразумение смело попасть его высочество. Теперь же я могу полно доложить, чтобы они явились сами для изучения. Король должен узнать от доверенных лиц, а не наследника, что выживает из ума. Внезапно принцу хочется, чтобы советника снова охватил странный, но такой занятный приступ. — С нетерпением буду ожидать Совет в этих покоях, — посылает радостное вдогонку принц. — Даю ему на это времени… с полчаса! Иначе… У меня расписан день по минутам, советник: грамота, стрельба из лука, чистка, чтение… Сами понимаете, я не буду больше тратиться на… На вас. С последним словом принц не удерживает себя от лёгкой, но такой тягучей улыбки. Его глаза не улыбаются, но этого и не нужно — принца Джено забавляет одна только реакция осаждённого советника. Тот, хотя соизволил дослушать, но яро показывает характер и нежелание примирения — быстро выходит, громко хлопая дверью. И с его уходом кажется, что и воздух вокруг избавился от мрака и нагнетающей пустоты. Принц расслабленно опускает отяжелевшие плечи и позволяет себе согнуться в спине, перестав держать её гордо ровной. И снова же принимает тот же вид, стоит уставшему слуху уловить в полной тиши звук мягкого удара. Ему сопутствует проснувшаяся резвость, с которой принц в мгновение оборачивается и успевает заметить последнее движение руки. Он тут же устремляется к кровати в надежде, что получит все ответы, и хватает спящего за эту руку. — Ты очнулся?.. — не успевает договорить принц, как осекается. Его острый взгляд снова натыкается на всё то же безмятежное, спокойное и больше не омрачённое болью выражение лица. И принц отчаянно ищет признаки, что указывали бы на пробуждение… И снова остаётся ни с чем. Держит человека так отчаянно за руку, крепко и цепко, смотрит во все глаза, но отказывается верить в то, что те могут подвести. Он уверен в себе, и нисколько не может подточить это убеждение в бессонной ночи и усталости. Принц точно видел, как была приподнята рука у спящего и… Но у спящего ли теперь? Но снова добиться ответов от него не выходит у принца Джено. Как-то внезапно быстро оказывается утекшим время в единении и как-то слишком верным времени Совет. Тот заявляется в полном составе и без стука, просто разномастные, синих оттенков костюмы врываются в покои. Принц успевает только не судорожно, но резко обернуться и выпустить тёплую руку из своей, похолодевшей, жалея об этом больше всего в этот миг. И он бы хотел оказаться вечным в этом воспоминании — как собственную кожу, с которой раньше не справлялся ранее даже жар костра, согревает сильно и до изнеможения радостно, спокойно чужая ладонь. Ладонь, так ярко отличающаяся по цвету, ладонь, словно согретая самим солнцем. Принц бы хотел… но оказался лишь отвлечённым и ослеплённым новым чувством настолько сильно, что не заметил нового места. Мужчины из Совета, статные, высокие и крепкие, оттеснили затерявшегося в собственном разуме его высочество, и тот нашёл себя в конце всех окруживших большую кровать. Проснуться было трудно, оправиться от неведанного ранее настолько сильного желания — ещё сильнее. До принца словно сквозь толщу воды доходили обрывки оживлённых речей. Кто-то спорил, кто-то доказывал, кто-то порывался пригласить другого. Слушать уже не хотелось, но было жизненно-важным. — Позовите достопочтеннейшего старца Мирана! Наперебой кричали голоса, и самого ярого из них, того, что приказывал, принц с трудом, но заставил себя вспомнить. Кун. Обладателя доброго голоса звали советником Куном. Один из самых первых переселившихся в королевство, покинул своё, представляя интересы. Он был во всём приятен, его слова не заставляли принца принимать невидимую оборону, но полностью довериться, конечно же, не мог. Хотя и из всего Совета принц Джено выделял его даже сейчас. — Старик Миран не в своём уме! — продолжал доказывать своё второй советник. Им был Вин, второй по значимости в Совете и последний в важности — у принца. — Достопочтеннейший старец Миран последний из южного народа, — Кун был непреклонен. — Он точно может знать… — Откуда в северных землях взяться южанину?! — сразу вместе удивляются советник Тэн и советник Джун. — Или… вернее будет сказать, откуда вообще взяться южанину? Никого ведь не осталось уже больше века как! И, переглянувшись, двое мужчин разражаются громким, крепким хохотом. — Это южанин, — непоколебимо отвечает советник Кун. — Я читал о них. Недавно. Перечитывал… — Да что ты заладил о них! — возражает советник Вин. Советник Кун же, не внимая на возгласы со стороны, отдаёт приказ привести упомянутого старика. И ссылается на то, что тот как раз сейчас должен быть поблизости — возвращаться с завтрака в саду. — Что-то я сомневаюсь даже в том, — выходит из тени другой человек, — что этот шарлатан сам является последним из потерянного народа. Солгал, назвался, глазом не моргнув. Зато получил и статус, и крышу под головой. — А может это мы сейчас и проверим, ваша светлость, советник Ян, — смеётся громко советник Тэн, никем не осуждаемый. — Он был признан самим королём, — твёрдо произносит советник Кун. — Вы смеете сомневаться в нашем короле? И этот вопрос, что раздался раскатом грома во внезапно повисшей тишине, так и остался без ясного ответа. Какие-то заминки, несвязные отговорки и выгораживания себя — принц Джено разочаровывается во всех них. Во всех, но не в советнике Куне. Он подбирается ближе к Совету, даже удаётся найти себе место у кровати, в ногах — прямой обзор. И принцу внезапно становится даже жаль, настолько жаль, что он, отчаянно желавший скоро пробуждения, теперь же хочет обратного. Ощущает бесконечную только вину — и всё из-за себя. Это он, принц Джено, затеял нечто, что выходит за пределы, а не кажется, как ещё было вчерашним лёгким вечером, что просто помогает незнакомцу. Это на его плечах, принца Джено, теперь тяжким грузом будет ответственность за чужую жизнь. Не просто жизнь, а скорее жизнь в этом месте, в этом дворце — теперь уже покинуть северные земли незнакомец не сможет никогда. Король Севера не отпускает никого, и после смерти — тоже. — Так как, ваше высочество, вы говорите?.. В мысли принца Джено врывается чей-то мужской голос, но и тому суждено оборваться. Кто-то хотел сменить гнетущую и пристыженную тишину, поэтому не нашёл ничего лучше, как обратиться к главенствующему положению — а именно, оплошности принца. Правда — сам принц удивляется даже — сегодня отчего-то удача на его стороне, ему везёт, и он с небывалым ранее успехом увиливает от всех лишних разговоров. — Вызывали, ваша светлость? Комнату оглашает громкий и басовитый голос, не давая сопровождающему человеку из охраны даже открыть рот. Старик представляет сам себя. — Доброго утра, достопочтеннейший… — советник Кун оставляет своё место. — Слышались уже сегодня! Советник Кун порывается встретить старца сам, но выходит невиданная оказия. Старик, весь седой как лунь, но с необычным оттенком кожи для северного королевства и оттого так ярко отличающийся от всех собравшихся, выбирает действовать сам. Выставляет вперёд свою тощую и костлявую тёмную руку, заставляя советника тут же замолчать и с недоумением наблюдать. А старик бодрёхонько держится, встряхивает плечами, заставляя красное полотно ткани, укрывающее его шею, чуть опасть. И всё так же старик деловито проплывает через расступающихся, но открыто усмехающихся советников, не одаривая тех в отместку и долей внимания. Принц Джено, до этого тихо наблюдавший со стороны, тоже не может сдержать улыбки и прикусывает губы, чуть пряча взгляд. — Ну, так что у вас, молодцы, снова стряслось? — посмеиваясь, прошамкал старик. — Никак не можете без нас, а всё в грудь бьёте и бахвалитесь! Советник Кун поднимает голову и через короткие взгляды исподлобья, бросаемые советникам без стеснения, устремляется прямым на старика. Прикрывает глаза не некоторые мгновения, а потом выдыхает, словно принимая поражение. — Как всегда правы, достопочтеннейший Миран, — улыбается советник Кун. — И нам снова нужна ваша помощь. Видите ли… — Вижу-вижу! — усмехается старик, дёргая головой и раскидывая седые кудри. — Как же не видеть… Молвили, земляка моего встретили. И я, как услышал, так сразу-сразу сюда. Вы же знаете, ваша светлость, каково это быть одному в чужих землях, каково это не сойтись во нравах крутых северян, как… — Ну, полно, дед, — обрывает пустившегося в причитания Мирана советник Ян. — Ты лучше повернись и посмотри. Или только можешь, что нам опять разум заговаривать своим длинным языком? Подобное отношение нисколько не обозлят старика, он только пальцем грозит и опять улыбается, скрывая свои истинные мысли в простом взгляде из-под длинных, кустистых бровей. Зато заметно сердит советника Куна, что тут же, расталкивая остальных и прокладывая себе путь, в одно мгновение оказывается рядом с самовольным мужчиной, не ставящим ни во что почтенного. — Покорно прошу простить Совет, — склоняет голову перед Мираном советник Кун. — Молодость кипит в его крови, но когда он поймёт, будет слишком поздно. — Забавный малый, — указывает костлявым пальцем старик в советника. — Ты мне нравишься, напоминаешь меня в мои годы!.. Вот помнится, когда я только попал на корабль северян… — О, великое небо!!! — не выдерживает и советник Вин, в тот же миг направляясь к выходу. — Терпение, мой друг, терпение… — шепчет ему Кун так, что слышим остаётся всеми. — Эх, молодёжь… — сокрушается старик. — Всё торопитесь и торопитесь куда-то успеть, не ведая, что именно сейчас должны остановиться. Ну, что ж… показывайте, что там у вас такого важ… Ох, мой тёмный повелитель!!! Старик Миран, бывший до последнего мгновения навеселе и в своём спокойствии, сразу же преображается в лице. Не успел договорить и слова, как перебивает сам себя, оседая на пол. И несколько рядом стоявших советников успевают в последний момент подхватить старика, что путается в словах. Страх, его настигает непосильный страх, заставляя и без того огромные глаза открывать ещё шире. Беспокойные руки с белыми ногтями выводят перед лицом забытые, запрещённые руны, а не сразу понявшие это люди из охраны уже не знают, как совладать с обезумевшим стариком. — Это же!.. — путаясь в словах, мямлит старик, указывая на спящего. — Это с-сам… сам! Он. О-оон!.. Это он, дьявол. — Кто он? — подбираясь ближе, вкрадчиво добивается ответа Кун. — Кто он, почтенный? Кого вы узнали? — О, тёмный повелитель! — возводит взгляд вверх старик, теряя свою бодрость и в беспорядке взмахивая руками. — Он настигнет нас всех! И никто не уйдёт без расплаты, ибо всё его на этом свете и все принадлежат ему! — Только посмотрите на это! — зло смеётся советник Тэн. — Старик с ума в один миг сошёл, стоило ему только завидеть сородича. К нему с интересом, подпирая голову рукой, оборачивается Сяо, что до этого лишь смиренно наблюдал. — Так, значит, и ты поверил в эту чушь? — Чушь?! — восклицает Тэн. — То, что южане возвращаются через сто лет, как их всех уничтожил Великий Пожар?! Да это совсем не чушь, друг мой. Совсем не чушь… — Согласен, — нахмурив брови, кивает Сяо. — Это не чушь. Это совершенный бред. И с его последним словом разражается целая лавина спорящих голосов, которой положил начало лишь один испуг. — Один неизвестный — ещё не южане! — Да и мы не знаем ничего наверняка. — Давайте выслушаем старца Мирана, наконец!.. — Старик с ума сошёл! Его и до этого не следовало слушать, а сейчас… — Прошу вас, советник Вин, следите за тем, что за речи смеете произносить. В смешанной череде мужских громких и поставленных голосов раздаётся такое неестественное и лишенное сил воззвание к его величеству, что все советники разом замолкают. — Ваше величество… в-ваше!.. — снова как в забытье или в помешательстве повторяет старик Миран. Он протягивает свои морщинистые руки, но предусмотрительно пятится назад, словно спящий что-то да сможет ему сделать. А принц Джено только сейчас приходит в себя, переставая следить за разворачивающимся и завлекающими событиями. Хотелось нестерпимо судорожно обернуться и выискать собственными глазами упоминание, но что-то подсказывало принцу, что не их короля кличет старик. — Как же… как же так-то, ваше высочество?! — изменяется, вопрошает старик с дрожью в голосе. — Пощади вновь, прошу! Его руки беспомощно начинают бродить по краю кровати в поисках чего-то одного, понятного только хозяину. Но снова старик справляется с собой, перестаёт, не словно, а по-настоящему чего-то испугавшись. И так сильно, что снова делает осторожный шаг назад. Во всей его фигуре теперь так явно проглядывается обратное желание поскорее сбежать как можно дальше, а не узнавать диковинное. — Его высочество живо ещё? — резко обернувшись, интересуется старик. — Или же?.. — Он жив, — скрывая хмурость, услужливо отвечает Кун, как ему и подобает. — Когда его доставили во дворец, наши придворные лекари осмотрели и заверили, что рана совсем была незначительная. От обычной стрелы. Так словам его высочества. Но ответьте скорее, вы знаете этого человека? Старик с пару долгих минут смотрит на склонившегося к нему Куна так, будто тот произнёс что-то поистине глупое. А потом разражается кривым и шершавым смехом. — Знаю ли я последнего сына правителя нашего жаркого Юга? — обессилено смеётся старик. — Ты спрашиваешь меня, знаю ли я, кто это перед нами такой?.. Ты смеешь спрашивать меня, как я могу не знать принца южного, которому не суждено стать королём?! Было стать… — О чём ты говоришь, дед? — врывается вихрем в тишину голос Яна. — Ты, видимо, совсем из ума выжил под старость лет. Какой такой правитель ещё южный?! Все, кто были тогда, так навсегда и остались под пеплом и лавой их вулкана. Никого… слышишь, старик, никого не осталось и никого не спасли. О каком сыне может идти речь, не смеши! — О среднем, — продолжает старик, чуть усмирённый. Который в своё время успел прославиться тем, что был первым, кого природа обошла стороной, не подарив нисколько способностей к магии. Все без исключения перестают как дышать от услышанного. А оно и будет так — про магию запрещено говорить. Но узнать в подобном ключе — нестерпимое желание будет для людей при короле, что давно ведут борьбу с магическими существами. — С этого места, достопочтеннейший старец Миран, поподробнее! — приказывает до этого молчавший и не заявляющим о своём присутствии советник Кай. У принца Джено неволей проходится морозом по коже от этого голоса, что раскатываем подобно хищнику вблизи своей заветной добычи. Не по нраву ему эта заинтересованность, весьма не по нраву. — Какой ещё сын? — усмехается и не верит советник Ян. — Из истории мы знаем только о наследнике престола, единственном сыне Джэхёне. Но и тот, как гласят предания, погиб, отважно и до последнего защищая свой народ. И всё! Это давняя история, покрытая не то что мраком, а просто пеплом. Да никто из ныне живущих сейчас даже и не вспомнит о когда-то таком могущественном южном народе. Больше скажу!.. Нет уже тех, кто верит в то, что южане вообще были. — Забытый и потерянный народ, — согласно и без интереса пожимает плечами советник Сяо. — Да как ты!.. — вмиг от услышанного начал задыхаться старик. — Как смеешь так говорить про мой народ?! Как ты… — Твой народ? — открыто смеётся Ян. — Почему же ты тогда сейчас не под пеплом, как весь твой народ? Где ты был, когда твои земли лавиной накрывал огонь и лава? Почему сейчас ты живёшь больше века и счастливо на чужой земле, когда остальные — погребены под своей землёй? — Довольно!!! Даже принц Джено замер, весьма удивлённый от советника Куна, что, кажется, впервые на его памяти так сильно повышает голос. Настолько сильно, что принц снова оглядывается на спящего. Казалось, что этот окрик раскатом был способен разбудить и его, но нет. Не вышло. — Охрана! — снова холодно окликивает Кун. — Уведите советника Яна и проводите до зала ожиданий. И не разрешайте покидать до моего прихода. Достопочтеннейший Миран… Он обращается снова к старику с лёгким наклоном головы — безмолвное прошение о прощении. — Продолжайте, пожалуйста, — произносит Кун. — Поведайте Совету всё, что вам известно. Вы окажете безграничную помощь своим знанием, потому как нам необходимо знать, что за человек объявился в наших землях… буквально чудесным способом. И пока он без сознания… Рассказывайте, больше не позволю никому вас перебивать! Старик, отвернувшийся от спящего, видимо, нисколько не хочет снова на него смотреть. Но что-то его пересиливает, и он с трудом, а всё же поворачивает голову, и в его глазах — нечитаемое. Они, большие и выцветшие, но невозможно угадать, что же именно сейчас чувствует старик в глубине души своей. Виден как и страх, так и удивление, которому поверить тоже сложно. — А лицо всё такое же… молодое… — вполголоса проговаривает старик, не смея приблизиться к кровати. — Как сейчас помню… мне тогда уже стукнуло шесть… или же семь?.. Мальцом тогда я был, но для нас, любителей поглазеть, всегда был захватывающим зрелищем выход короля к народу. Правда, тогда наш император вышел сообщить горестную новость… Ведь как известно, продолжал старик, дарование магии было с давних времён дано всем людям на свете. А не как, сейчас, только королевской крови. Но и это уже в прошлом… И вышел тогда наш император… то есть, как у вас говорят, король… Вышел наш император обратиться к народу. Только не спустился он к нам, а молвил с балкона, оглашая мрачную весть — его последний сын оказался без способностей к чарам. Знаем-знаем, ныне и не кажется это чем-то таким необычным, но в наши тогда времена было неслыханным клеймом на семью. И это-то на королевскую семью! Они-то тогда думали, что сможет он, что возьмёт истинная сущность верх над человеком, что проявится она как раз на совершеннолетие. Но в тот августовский жаркий день, под палящим солнцем наш император не поделился радостной вестью, не благословил. И ровно с тех самых пор и стало начало конца. Пошёл отсчёт, но ещё тогда не знал, что до падения нашей великой южной империи оставались считанные годы. А имя… О, это проклятое имя! Император наш приказал забыть всем без исключения, как звали сына. Он от него отрёкся. Приказал выжечь его имя и малейшее упоминание о нём из всех книг, что существовали на нашей земле. О, советник… вижу, киваешь головой! Да, единственная книга, что сохранилась в вашей величественной библиотеке, тоже не хранит его имени. Долгое время все считали, что оно способно нести лишь одни беды и несчастья, поэтому император строго-настрого запретил даже в мыслях упоминать. А после кто-то поговаривал, что император-отец, несказанно любивший своих детей, но понёсший столько горестей от исчезновения, убытка значительной доли магии в их семье, после не смог так и смириться со своим же решением. Молвили люди, будто бы он, съедаемый печалью и унынием, назвал тем же самым именем свою последнюю дочь. Но никто и никогда не видел её, а я даже не верю в существование… И лишь одно было незначительное различие в их именах, вот только… Не скажу я, как звали её, не смогу уже вспомнить. Даже и по прошествии века силён приказ, а выжженная память и не выдаст ничего… Мин?.. Такие записи хранит ваша книга. Единственное, что помню я, а больше — ничего в моей стариковской и уставшей голове. И, обессилено качнув этой самой головой, тряхнув серебристыми кудрями, старик умолкает, предаваясь собственным мыслям. Никто не прерывает его и каждый занят осмыслением ранее не сполна услышанной истории. Особо старика Мирана, как помнит принц, не тревожили расспросами о прошлом, либо же давно оставили эти попытки. Все довольствовались той повестью, что хранилась в библиотеке, и не решались поднимать пыль. Забытый народ и вправду ушёл в прошлое, в него никто не верил уже, и память о нём не хранили. — Так это точно южанин? — вдруг подаёт едва дрогнувший голос один из мужчин-советников. Старик устремляется на него своими огромными глазами, рассматривая словно насквозь. А потом усмехается. — А ты возьми да открой одеяло, — дёргает он бровями. — Посмотри на ноги, а потом скажи, что увидел… Хотя у него всё тело… Ну же!!! Али боишься, парень? — Вот ещё! — хмыкает снова советник Тэн и подходит ближе к кровати. — Ничего я не боюсь, старик! А все эти твои рассказы просто ни… И то ли его голос теряется за шумом одеяла, то от мужчина сам себя прерывает, но продолжения уверенных слов не следует. Комната снова погружается в звенящую тишину, которую прерывает лишь один на всех удивлённый короткий выдох. Даже принц Джено, слившийся с общей тенью Совета, замирает и забывает, как дышать. Как же сам не заметил до? Не дошёл своим умом? — Ну и что… — начинает было вклинившийся советник Вин. — Это… ожоги, я так понимаю?.. Старик в отрицании качает головой. — Это не ожоги, сын мой, совсем не ожоги, — отвечает он. — А как по-твоему ещё это называется? — усмехается советник Тэн. — Это праведный огонь, — поясняет старик, задерживаясь взглядом на перевязанном теле, что больше не скрывает одеяло. — Это звалось у нас праведным огнём. При дневном и ясном свете открывшееся выглядит… Принц Джено хотел бы отвернуться, но не может вообще пошевелиться, прикованный жадным и изучающим, всюду ищущим взглядом. — Настоящий южанин не будет стыдиться, как вы, несовершенства своей кожи, — отдалённо слышится голос старика Мирана. — Он будет горд, что был помечен при рождении Вечным огнём, что пробуждал за собой магию в молодом теле. И пусть вам не кажется это дикарством, это законы южан. Наши законы. — Ну, теперь-то точно всё встало на свои места, — усмехается советник Сяо. — Это объясняет… Старик снова прикрывает глаза, отдаваясь каким-то своим воспоминаниям. — И это был первый случай во всей истории южного народа, когда огонь не справился, — говорит он после некоторого молчания. — Наш священный, наш праведный огонь из рук самого императора не разбудил, не передался от отца к сыну, не перешёл от богини-матери… Это было проклятье не только на всю семью, а на всех нас. — Так а где же на тебе сие клеймо южанина? — усмехается, лениво скользя взглядом, советник Тэн. — О, сын мой, — улыбается Миран. — Я так стар, что кожа моя не хранит уже и память об этом дне. Да если угодно!.. Смотри! И он вытягивает руку, засучивая широкий рукав. На котором даже не то что сощурившийся Тэн, а даже принц Джено со своим острым взглядом не улавливает ничего, что бы походило малейшим шрамом, как у спящего… то есть, его высочества — исправляется про себя тут же принц Джено. Только вот с именем загвоздка… — Вроде что-то есть, — не приближаясь, отнекивается Тэн. — Ладно, убедил, старик. Твоя взяла. Ну а теперь… Он круто разворачивается на каблуках, по лицу его гуляет странно-заинтересованное выражение. — Остался самый главный вопрос, — складывает руки в замок Тэн. — Что же нам делать с этим новоявленным «высочеством», — как вошло в привычку Совета, заканчивает за другого мысли другой советник, господин Вин. — Что-что? — шершавым голосом вторит старик. — Избавиться!.. И, сам пугаясь собственных произнесённых слов, старик дёргается, оборачиваясь к спящему. Как будто они, предательские слова, вышли не от собственного желания, а гонимы неведомой силой. Но нет, всё так же тихо и спокойно, ни единого движения у спящего. На всеобщее ошеломление от услышанного вдруг разражается громким хохотом советник Кай. — С ума сошёл, старец! — выходит вперёд Кай. — Как же ты смеешь такое говорить после всего? — Нет, поверьте!.. — изменяется в лице старик и неожиданно вцепляется в руки Кая. — Поверьте мне, это одно сплошное зло!!! Одно его существование несёт беды, а сам он сеет хаос и раздор, где бы ни появлялся! Как думаешь ты, глупец, почему сам отец изгнал своего сына из нашей империи?! Он заставил его пропасть! Он похоронил его живого!.. Всех, всех без исключения из Совета слова старика Мирана повергают в удивление и сплошное молчание. Даже всегда развесёлый Тэн не решается против что-то сказать в насмешке. Но только не Кай. Для того, кажется, что чем хлеще и пугающе слова, то лишь только в выгоду. Его глаза озаряются страшным блеском, когда у старика — в ужасе от собственных мыслей, что одолевают его голову. — Ты сам не понимаешь того, что говоришь! — отталкивает от себя старика Кай, с новым интересом рассматривая спящего. — Это же… Это же как нам поможет!.. Так… как говоришь, старик, зовут его высочество? — Но, ваша светлость, нельзя!.. — возражает было старик. — Имя мне!!! — рявкает приказом Кай. — М-мин… — запинаясь, обессилено произносит старик. — Прекрасно! — радостно басит Кай. — Наш великий король будет очень удивлён подарку, напичканному маг… Кхм, я хотел сказать, что подарку, который ему преподнесла сама судьба… в лице меня… нас… Совета. Верно ведь, господин Кун? Если вы понимаете, о чём я — так вкрадчиво и медленно добавляет Кай, поворачиваясь к Куну и смотря ему в глаза. Кажется, проходит вечность, прежде решается чем их безмолвная борьба. В пользу Кая. — Несомненно, — произносит Кун, гордо поднимая голову. — Его величество будет очень доволен этому… поистине королевскому подарку. — Я рад, что Совет согласен со мной, — хищно растягивает губы в улыбке Кай и ударяет себя в грудь: — Король доверяет своей правой руке, советнику, как самому себе. И вы, Совет, можете полностью довериться мне, советнику самого короля и перепоручить это дело о… Кай прерывается, снова окидывая медленным и тягучим взглядом присутствующих в комнате, даже не забывает про спящего, что так и не выказал признаков жизни. Пусть это останется между мной и главой Совета, вкрадчиво произносит, наконец, Кай, обращаясь снова только к одному Куну. И все становятся невольными участниками новой общей тайной, но никто не смеет и слова против произнести. Так и остаются молчать. — Ну а теперь! — задорно и в предвкушении хлопает в ладоши Кай. — Пробудим же его спящее высочество от этого крепкого сна!.. — Остановись, глупая твоя голова! Старик, как обезумев, вновь бросается наперекор такому высокому и сильному Каю. Пытается ухватить его то за руки, то вцепиться в край выглядывающего камзола. — Ты не понимаешь, кто перед тобой!!! — полный страха, переходит на шёпот старик. — Ты не понимаешь, что собираешься сделать! Ты… Убей его, пока он спит. Сейчас же Кай не отталкивает от себя старика, как и не пытается даже с себя сбросить его иссохших, потемневших рук. Напротив, он с большим интересом и жадностью наклоняет голову вниз, как впивается сжирающим взглядом за одни только ответы. — О, правда? — притворно удивляется Кай. — И что же я собираюсь сделать такого ужасного? Так объясни же мне, достопочтеннейший… хм, старец Миран. И старик перестаёт отчаянно сжимать и мять в своих пальцах королевскую синюю ткань, лишь обессилено выпускает. — Я не всё вам тогда рассказал, — тихо произносит он, отдаляясь. Кто-то из охраны быстро спохватывается и подносит старику стул. Который тот даже не замечает, не благодарит, но в выученной привычке сразу же принимает, удобно устраиваясь. Но начать говорить у него снова не выходит, на старика нападает невыносимый кашель. И все произносимые слова не становятся ясными для понимания. — Проклятый дьявол не пускает!.. — сдавленно кряхтит старик, тыча пальцем куда-то в пустоту комнаты. — Но я всё расскажу, всё!!! И старик наконец справляется с собой, правда, голос его совсем становится бесцветным и скрипучим. И рассказывает он про то, как совсем почернело сердце наследника после изгнания. Как с каждым днём всё больше и больше охватывала, окутывала тьма душу принца. Как он продолжал возвращаться в замок, а его не пропускали. И тогда он без раздумий стал убивать своих же, лишь чтобы освободить себе путь в тронный зал. Шёл, с окровавленным коротким ножом, подарком отца, шёл и оставлял после себя тёмный и тяжёлый след, тянущийся до самого тронного зала. Он просил отца дать ему слово, просил выслушать, но император был непреклонен в своём решении. И лишь сильнее гневал сына, что и раньше не отличался кротким нравом. Напротив, это только бросало дров в огненную его душу, костёр разрастался — это был конец. Никто бы его уже не потушил. Никто, кроме отца, что принёс бы свои извинения, отозвал свои слова и сделал то, что приказывал ему уже изгнанный сын. В последний раз, вспоминает старик, когда явился через пару беспокойных лет в замок этот дьявол, то в полном его обличии. Но некоторое время до этого судного дня народ Юга узнал впервые о Тёмном Повелителе. Или о его рождении — тут уже старик пожимает плечами. Тот словно был везде, но и не существовал нигде. Не знали его происхождения, ни одно поколение не было осведомлено о словно из ниоткуда взявшемся безмолвном рыцаре, что лишь смотрел на замок издалека. И не ведали места его дома, где обитал. Не знали, кого настигнет следующим или снова же пропадёт на долгие годы, чтобы быть в ожидании одного единственно-верного, отчаянного и потерянного, испещрённого горем клича в ночи. И когда явился на южные земли рыцарь, во всём чёрном и на таком же чёрном, словно из камня сделанном коне, то понял народ, что это за предзнаменование. Поняли южные люди, кто послал Тёмного Рыцаря. Это словно был пир для хищника — сильный, могучий южный народ, запертый на острове, оказавшийся не способным противостоять настолько мощному противнику! Тогда много было уничтожено народа, ещё больше — отобранной магии у Юга. Но даже и этот Тёмный Рыцарь не был так страшен, как явившийся после изгнанный сын нашего императора. Потому что тот пришёл на яркие и дружелюбные, тёплые и жаркие земли солнечного Юга, облачённый во всё чёрное — уже нарушение всех южных законов, это проклятый цвет! И даже не просто чёрное, снова ужасается старик воспоминаниям. Это были на нём похоронные чёрные одежды, вышитые рунами и письменами, в коих отправляли в последний путь по огненной реке славный южный народ. Сменил изгнанный наследник свой извечный красный императорский костюм на чёрные одеяния, посмел тогда на живого себя надеть костюм мертвеца. Он пришёл к воротам замка и долго-долго смеялся, пугая всех без исключения. И подобный грех и кощунство имели успех, вышел впервые к сыну отец. Вышел поговорить, выслушать и принять обратно. От бессилия. Вышел и просил прекратить все эти бесчинства, но уже было поздно. Обезумел изгнанный наследник от ненависти, и сердце его уже пылало тёмным огнём, а тело было выжжено бесчисленными попытками подчинить себе чародейские способности. Отказывался он внять словам отца, глух был, неуправляем. Сказал, им обоим больше нет прощения. И обученный он был не магии, а самому чёрному колдовству! Сомнений не было, он одним из первых продал душу новому дьяволу, имя которому стало Тёмный Повелитель. Продал свою душу и себя всего за одно лишь отомщение отцу. Но месть была не напрямую, говорил изгнанный наследник тогда. Месть была обращена на весь южный народ, никому не было пощады. И говорил он, был слышим всей площади и в дальних, самых укромных уголках его страшный голос. Может, сказал он единственное тогда, я могу быть просто злодеем в этой игре или же чудовищем, после чего закончить в гробу? И последнее живое место на его теле, на лице, предал праведному огню из нашего вечногорящего источника. Но тогда всем стало видно, что теперь наследник смог приручить огонь — ведь горело, но не сжигало у нас истинного хозяина пламя. Но дьявол не орудовал огнём в полную силу — его оружием стал тот колдовской искривлённый нож, которым отобрал самую первую жизнь молодой южанки, искусной целительницей, славившейся на весь мир. А последним — своего отца. А потом дал этот дьявол день, чтобы сбежать с острова, спастись, но взамен предать императора, предать самого себя. Немногие согласились, и моя семья была в этом числе. Мы понимали, что бежать некуда, но бежали, хотя знали — за океаном нас ждала участь похуже оставшихся. А те же, кто остался, были после заживо погребены за извержением вулкана вместе с отрёкшимся наследником. Тёмный Повелитель стал настолько силён из-за непокорных южан, что ему ничего не стоило в расплату одной лишь проданной душой наследного принца пробудить столетиями спавший вулкан. И тот бы ещё столько же молчал, но… Но похоронил и в Великом Пожаре, и в себе целую империю и её народ. Её императора, его детей… — Его детей? — раздаётся чей-то хриплый голос в мёртвой тишине комнаты. — Его детей. Старик долго кивает головой, отчего из его бороды начинают выглядывать плетённые мелкие косички. — Тогда что же это смеет разлёживаться на королевских кроватях? Из всеобщего оцепенения от жуткого, наведшего страх стариковского рассказа выводит всех нисколько не напуганный голос советника Вина. Тот как был, так и остался весьма невпечатлённым. — Его высочество наследный принц Мин, — на одном дыхании выпаливает старик, кажется, и не задумываясь над смыслом своих слов. — Вот только самому невдомёк, почему он жив… Через столько-то лет!!! Через сто лет. Никак Тёмный Всадник постарался, сохранил… И сейчас этим хочет что-то сказать? А вдруг он так даёт предзнаменования, что могучий Север — следующий?! И видно, как хочется своевольному советнику поспорить со стариком Мираном, как хочется расспрашивать его и расспрашивать, выводить на чистую воду. Острый и режущий взгляд его глаз даже с расстояния вспарывает правду из-под кожи — так вся фигура советника говорит о его желании добиться большего. Но он снова останавливаем одним лишь коротким взмахом руки Кая, что пресекает любые попытки разговоров. Выстраивает невидимую, но явно ощутимую преграду. — Складно рассказываете, старец! — нараспев произносит Кай, но впивается взглядом он совсем в другого. — Вот только кое-что я уловил, и очень уж не нравится мне эта несостыковка… Посмотрим же, насколько правдивыми окажутся ваши слова. — Что ты собираешься делать? — вдруг настораживается старик и забывает даже про чины. Кай не даёт ему ответа, но уже поворачивается со всей таинственностью, гуляющей по его лицу. Упрямо смотрит старику в глаза, а рукой тянется к своему потайному карману. Миг — и Кай выуживает на свет невероятно белый, но ещё не сверкающий кристалл на звенящей цепочке из такого же белого металла. — Камень из короны самого первого северного повелителя Исина, — окидывает всех изучающим взглядом Кай. И принц Джено в последний момент отходит за чью-то широкую спину, прячется за советником, что выше его на голову. Знает, что от самого Кая ему не укрыться, но хотя бы попытается. — Разумеется, с разрешения нашего великого короля… — заверяет с полной честностью Кай. — Кто как не камень, созданный из первейших чар, учует и пробудит древнейшую магию? — Не делай этого… — сотрясаясь от дрожи, еле произносит старик. Кай совсем не притворно удивляется. — Не делать чего? — искренно произносит. — Этого? Он медленно вытягивает руку над спящим. — Или этого? — Ты не посмеешь!.. — обрываются слова. И так резко выпускает из своей сжатой ладони камень. Тот падает, распуская длинную сверкающую цепь, и останавливается аккурат над лицом спящего — не дотрагивается только. И не проявляет признаков жизни — совсем как спящий человек. Кай заметно мрачнеет. Он держит упрямо руку в том же самом положении ещё с пару минут, но по всему нему видно, как терпение — на исходе. Ещё несколько последних мгновений, и он бросает выжидание и принимается в беспорядке водить над всем телом в поисках того самого верного знака. Где-то как рядом слышится облегченный рваный выдох старика, с другой стороны — набирающие обороты перешептывания с сомнениями. Один лишь Кай с открывшимся остервенением и упёртостью продолжает изучать на предмет магических откликов каждый участок тела спящего. А принцу Джено кажется, что никогда он ещё не был так счастлив даже не от одной только неудачи советника, а просто потому, что не всё идёт тому в руки. — Просыпайся же ты!.. Давай! — Достаточно, друг мой. И многие заметили изменившееся поведение Кая: как тот вмиг вышел из себя, потерял цель и глядел так, что готов разнести тут всё. Но не многие решились его остановить. Лишь один Кун подал голос разума, стоило ему понять, что происходящее разворачивается совсем в другую, неправильную сторону. И он хватает Кая под локоть, ловит именно в миг, когда тот замахивается, обозлённый провалами и неудачами, чтобы оставить крепкий удар по щеке. — Несомненно, ты его пробудишь, — говорит Кун вкрадчиво. — Но какой ценой? И наше ли это будет гостеприимное отношение? Тем более, к его высочеству! Даже если и прошлому… Он уверенно, кажется даже, что не моргая сам, смотрит Каю в его потемневшие глаза, пытаясь воззвать и утихомирить настолько вспыльчивого советника. И Куну это удаётся. Потому что всегда удавалось. — Королю не понравится, — напоминает Кун. — Так что держите себя, ваша светлость… И оставь господина, он сам проснётся. Кай ещё в последний раз дёргается, оглядывается на спящего «господина» и сдаётся, гордо и злобно выдыхая. И вроде бы, как помнит принц Джено, тот всегда таким был, но сегодня даже обоснованно: неудача за неудачей, кто бы не вышел из себя? — Разумеется, — как выплёвывает сдавленные слова Кай. И самым первым направляется без раздумий к выходу, лишь в несколько широких и громких шагов пресекая расстояние. Злость и разгневанность отстуком каблуков ещё долго бы доносились из коридора, но этот звук быстро сменяется спешащей толпой Совета к выходу. Большинство же вообще выглядели непричастными, не понимающими, для чего они здесь, но с необыкновенно задумчивыми выражениям лиц. А сейчас они, перебрасываясь расслабленными за сменой разговорами, незамедлительно покидают бывшие наставнические покои, больше не уделяя своего драгоценного внимания нашумевшему событию. Принц Джено, смиренно опуская голову и пряча взгляд, но не теряя никого из виду, следует за Советом, снова сливается с его тенью. Вот только как последний мужчина переступает порог, принц, не доходя, ещё одной тенью проскальзывает к двери и медленно, тихо закрывает правую половину. Затем следует и вторая, левая, а потом и замок, который вселяет даже некоторую уверенность в безопасности. Но ещё одной проверки не помешает, поэтому принц решает убедиться, насколько же плотно закрыты двери. И стоит ему облегчённо выдохнуть на этот счёт, как тут же его слуха словно касается новый и совсем не знакомый низкий, хриплый голос: — Они ушли? — интересуется шершавый бас. И принц, весьма неожидавший подобного подвоха, теряет в один миг всю свою осторожность и собранность. И очень некстати встречается головой с внезапно вставшей колонной на пути — уверен, её раньше тут не было! Настолько эта каменная штука сбивает принца с толку, что даже сидящий в кровати спящий… бывший спящий не особо уже способен удивить. — Наконец-то, — не дожидаясь ответа, облегчённо говорит тот. — Они мне жутко надоели. Честно признаюсь, многое можно вытерпеть, но только не бестолковые разговоры этих ваших великих умов! В голове у принца Джено нисколько радости, никакого долгожданного выдоха, но он думает, что должен был хотя бы проявить какое-то подобие удивления. А не воспринимать вот так… И в мыслях его была сотня вопросов, но все куда-то разом испарились, оставив только тягучее чувство истощения и обязательства. — Так ты и не спал, — бесцветно, но больше самому себе произносит принц Джено в убеждении. Наконец он отмирает и без каких-либо опасений просто проходит к кровати. Думал сесть на стул рядом, но прошагал мимо и больше не вспомнил. Почему-то, находит принц, он помнит, как ещё думал, что сильнейшим его желанием было увидеть этого человека с открытыми глазами. Не спящим больше. Но сейчас смотрит и не понимает себя: где же всё? Отчего так пусто на душе? Почему же не сменился нескончаемый поток вопросов на исчерпывающие ответы? — И как долго, Мин? — задаёт самый глупый и бесполезный вопрос принц Джено. Он скользит уставшим взглядом по крепко сложённой фигуре, смотрит на эти руки, перевязанные, но ничего не способно в эту минуту всколыхнуть уставшую душу принца. — Вообще-то, это не моё имя… Принц не поднимает выше головы, он следит своим взглядом на уровне плеч. И видит только, как незамедлительно и в каком-то протесте поднимается правая рука. А левая, как ни странно, так и остаётся, словно мёртвый груз. — Ты же знаешь, что меня не так зовут? — следует наступающей обороной вопрос. Принц задумывается над тем, что же ему так не нравится? Почему его душе неспокойно? Та предупреждает его, что всё ново и неясно, но что-то дикое и неизведанное тянет в свой омут. — Я задал вопрос, — повторяет твёрдо принц Джено, не внимая на лишнее. — И да… Он вдруг понимает, что до этого смотрел лишь в наскучившую и приевшуюся, изученную вдоль и поперёк ткань постели. И ни разу ещё не посмотрел на лицо вблизи «нового» высочества. Поэтому незамедлительно решает поднять взгляд… — Я буду звать тебя так, как сам захочу, — справляется с собой принц Джено. Потому что вот оно! Но и снова это не ответы на его вопросы, а лишь новые поступающие. Вот только сейчас принцу Джено не нужно ничего из его прошений. Посмотреть впервые на Мина было ошибкой, что прошибает теперь одновременно и страшным осознанием, и будоражащим кровь вожделением. — Хорошо… Как скажет… Мин растягивает губы в хищной улыбке, но та совсем не отталкивает принца Джено. И что уже совсем сводит и сводит с ума, заставляет вмиг растерять былое спокойствие и равновесие души. Принц теряется, его прежнее спокойное дыхание сбивается, а глаза больше не могут смотреть без интереса и жадного изучения. — Как скажет мой принц, — договаривает Мин. Но в противовес своему голосу сам он не выглядит таким довольным. Скорее, таким же странно потерянным. И принц Джено не сможет сказать, чем вызваны подобные изменения. — Что ты смотришь так, будто какое чудо света увидел? — пытается он отшутиться. И убеждается, насколько плох в этом искусстве. — А если это и так? — ещё сильнее севшим голосом, но с уверенностью в глазах отвечает Мин. Смысл очередного вопроса не сразу доходит до принца Джено. Но когда он в полной мере осознаёт этот вопрос-ответ, когда перестаёт оглядываться вокруг и смело встречает взгляд, устремлённый лишь на себя одного, то вконец уже теряется под уверенным, тёмным и даже пугающим взором. — Так… а как, значит?.. — путается в словах принц и смотрит куда угодно, но только не на Мина. — И-и… я спрашивал что? — Как долго я смел притворяться, изводить тебя в догадках и вести себя таким неподобающим, истинно-нахальным способом? — усмехается Мин. — Как читаю твои мысли, признайся, мой принц? И принц перестаёт прятаться за мнимым делом, перестаёт мять в своих руках край одеяла. И когда понимает, какой глупости он отдался в забытье, то сразу же с раздосадованностью отбрасывает ткань и бросает удивлённый, поверженный взгляд, напротив, в такой уверенный и непоколебимый. — Верно. И это всё, что остаётся ответить принцу, потому как с более чем-то верным и подходящим он не находится. Мин же, совсем наоборот, делает вид, что призадумался, подпирает подбородок правой рукой, так и не пошевелив левой ни разу. И это немного настораживает принца, но полностью он не успевает обдумать, почему же так происходит. Почему так обостряются забытые чувства. — А когда именно ты меня обокрал? — спрашивает Мин, чуть усмехнувшись. И видимо, понимает, что его — как правильно подметил понравившуюся мысль принцу, — нахальное и наглое, неподобающее поведение не пробьёт ледяную стену невозмутимости. Сразу меняется, откидывает свои замашки, не свойственные его чину. — Я не обкрадывал тебя, — широко открыв глаза, обьясняет принц Джено. — Я лишь спрятал твои вещи от посторонних глаз. Потому что ты сам теперь здесь, в этом месте — самая главная добыча, а увидь кто редкие украшения из чёрного камня… То плохо было бы. Но этого принц не договаривает, думает, что должен сам уж досоображать его высочество. Чей способен… — Вот… — справляется принц, наконец, с тугой застёжкой. — Возвращаю. Он снимает с себя нагревшийся браслет и прямо ощущает, как не хочет расставаться с вещью, но всё же поступает так, как предписано законами. После идёт пара таких же чёрных колец, правда, вообще без каких-либо украшений, кроме как узора в письменах на незнакомом языке. Принц с пару коротких мгновений смотрит на простые, непривлекательные, но ставшие такими родными тёмные камни, а потом решительно протягивает руку и разжимает ладонь. — О, нет-нет-нет! — качает головой Мин. — Оставь себе. Я не приму их обратно. Он с уверенностью обратно зажимает ладонь принцу Джено. — Почему? — не понимает тот, но уже чувствует что-то отдалённо похожее на радость. — Потому что я чувствую, как камни ко мне не идут, — говорит Мин. — Они меня не принимают, я не их хозяин, им нужен новый… Да и по правде сказать, тебе этот цвет больше к лицу. Никогда ещё раньше не видел подобного… Он слабо кивает, и принц сразу же понимает этот взгляд. А руку так привычно тянет прикоснуться к тёплым, дарящим спокойствие бусинам на шее. — Читаю, что обладающий наделён силой самой первой целительницы, — не щурясь и не вглядываясь, а сразу произносит Мин. — Ты… помнишь того, кто тебе дал это ожерелье? Этот дар. Всего пара слов — и принц, откинув прошлые опасения, уже затерялся в новых для него познаниях. Но он хочет большего. — Оно всегда было со мной, — разгорячённо признаётся он. — Сколько себя помню, всегда было со мной. И я не могу его снять… Но… не смейся, но я точно помню, когда был младше, то и оно в размере было меньше. — Немудрено, — усмехается Мин. — Тот, кто преподнёс тебе этот дар, твой покровитель, не желал, чтобы кто другой завладел силой. Силой, что берёг для одного тебя. Только он один может надеть на тебя… Семнадцать! Я насчитал семнадцать бусин, где в каждой заточена сила. По каждой в дар на новый год от рождения… — Но мне давно не семнадцать! — удивлённо восклицает против принц. — Совсем скоро двадцатый год пойдёт! Он, охваченный порывом и в ожидании ответов, сам подаётся ближе к Мину. Но тот — вот что удивление! — впервые отводит взгляд и не смеет отчего-то больше смотреть принцу в глаза. — Видимо, не смог прийти. И это всё, что он отвечает. Принц же заметно теряет надежду, отвечает, что не помнит, как кто-нибудь незнакомый был в замке и преподносил ему лично настолько невзрачный, но непокорно сильный подарок. И какого-то внятного откатана от Мина снова не получает — тот просто не знает и приводит будто заученные слова. — Тогда откуда у тебя такой же? — не вытерпев, перебивает принц Джено. — Откуда у тебя браслет из точно таких же камней, как и у меня? Кто тебе его дал?! — Я… — осекается Мин и хмурится, растирая лоб. — Знаешь, я совсем ничего не помню. — Всё возможно, — принимает ответ принц Джено. — Ты сильно ударился головой при падении. Я, как понял, тебя сбросил конь, испугавшись стрел… Принц сам останавливается. Но не потому как думает, что говорит лишнее, а просто видит одно сплошное непонимание на лице Мина. — При падении? — уточняет Мин, выгнув одну бровь в неверии. От прежней весёлости и приподнятого настроения ни следа. И теперь принц Джено сомневается — а были ли те вообще? Ведь он так и ничего не спросил стоящего, а начал совсем с излишнего, но выгодного для себя. — Мой конь завидел тебя первым, — начинает принц восстанавливать по крупицам прошедший день. — Я отпустил его побегать в лесу, а сам отправился пешим ходом. И он вернулся вскоре, звал меня упорно с собой… — Этого не может быть. Мин коротко и больше судорожно смеётся, но тут же забывает об этом, прикасаясь рукой к своей голове. Проводит ладонью по длинным волосам, взъерошивая их и уже приводя в совершенный беспорядок. А потом снова рваными движениями ощупывает свою голову и пропускает через пальцы волосы. На его лице рисуется нечто, смешанное с непониманием и находящим ужасом, но он не задаёт вопросов. Просто вполголоса произносит, как оброс, оказывается. И после пустым и потухшим взглядом устремляется в принца Джено. — Ещё вчера мы с братом тренировались в стрельбе из лука, — произносит Мин севшим голосом. — Это последнее, что я отчётливо и верно помню… И потом так резко просыпаюсь от адской боли в руке, она ноет и сводит с ума, но всё же не так сильно, как совсем незнакомые люди вокруг. Они шумные и говорят на странном говоре, комната жутко светлая и даже неродного цвета, и вокруг холодно, и… Признаться, я до последнего думал, что это всё одна большая шутка моего брата, который вполне себе в силах подобное выкинуть… Но чем больше я слушал, тем сильнее понимал, что нет. Совсем не шутка. Даже мой брат Джэхён до такого не дойдёт. — Так это всё неправда, что говорил этот старец? — нахмуривается принц, зацепившись за ранее упомянутое имя. — Не в моих силах понять, что нёс этот старик, — склоняет голову к груди Мин. — Пересказ глупым человеком того, что говорит умный, никогда не бывает правильным, поскольку он бессознательно превращает то, что слышит, в то, что может понять. — Я так и подумал, да, — кивает принц Джено и снова смеряет взглядом Мина: — Не походишь ты на подобного злодея. Что-то с трудом верится, чтобы ты — и весь свой народ!.. До конца. Мин резко вскидывает голову. — То есть… — находится он со словами. — Никого не осталось? Как такое может быть? Он смотрит прямо в глаза принца Джено, смотрит без каких-либо прежних усмешек и увиливаний. И сейчас принц словно видит его настоящего, но понимает то, что никогда бы не желал. Это тяжело, как оказалось, рассказывать о потере. А о многочисленных потерях, что произошли более века назад да и стали всем ненужны и забыты — невыносимо сложно под прицелом испытывающего и опасно потемневшего взгляда. Принц устал, тяжесть вчерашней ночи грузом ложится на его плечи и тянет к земле, ему бы сейчас отсыпаться, а не выискивать правильные слова, что в силах были бы враз обьяснить многое. — История прошедшего века говорит нам, что никого, — коротко отвечает принц Джено. — Никого, кроме это стар… — Вздор!!! Вдруг Мин, в один миг вышедший из себя и разгневавшийся, неожиданно сильно взмахивает рукой перед лицом принца Джено, заставляя того даже отшатнуться от опасного действия. Он как замирает, наблюдая за крепкой ладонью, где тут же Мин как играет пальцами, шевеля. Сам медленно и размеренно перебивает ими и сам удивлённо смотрит на свою руку. Затягивает в это наблюдение принца Джено так просто и так же просто выкидывает, стоит ему в одно мгновение и с силой, до побеления костяшек сжать пальцы в кулак, словно сдавливая сочный и мясистый фрукт. И принц вздрагивает, мигом выныривая из помутнения, ему кажутся и чудятся даже будто бы чьи-то возгласы далеко-далеко в коридоре, кто-то кричит и просит на помощь. Но стоит раз только моргнуть и посмотреть на Мина, как наваждение пропадает, а сам принц списывает подобное ухудшение состояния только за недостатком крепкого сна. — Старик не наш, — зло выплёвывает слова Мин и встряхивает рукой. — И никогда не был. — Тогда кто же он? — удивляется принц Джено. — Один из сбежавших осуждённых, — смотрит исподлобья Мин. — За что осуждённых? Принц снова не владеет собой, когда охваченный порывом немедленного узнавания нового, сам тянется сесть ближе к Мину. Расстояния между ними — только руку протяни, и принцу кажется даже, что он уже может ощущать жар, исходящий от тела рядом. И что-то снова, как вчера, зовёт его протянуть руки и помочь, но принц не видит. А зов этот с каждым мигом становится всё сильнее и сильнее, набирает мощь до такого, что оглушает принца, и тот становится как в отдалении от настоящего. Он вытягивает руку, не смея больше противиться негласному прошению, и опускает аккурат туда, где горячо бьётся сердце за клеткой из костей. — Скажи мне, где это… — теряя голос, произносит принц Джено и бездумно водит пальцами по груди, забираясь под перевязь. — Покажи мне… где болит. Никогда ещё не делал подобного, сейчас сам в удивлении, но магия сама уверено ведёт его. И принц видит, как рвано и в то же время облегчённо выдыхает Мин под его действиями, вцепляясь в чужую руку на своей груди. — Так нельзя, — пересиливая себя, говорит Мин. — Это же видно, как ты слишком слаб для подобного… Я не могу просить тебя о большем, ты и так сделал… — Говори мне место! — повышает голос принц, пресекая все попытки. Я в порядке, уверенно добавляет он. И получает ответ, что левее. Вот только этот самовольный Мин даже не хочет помочь и указать точно на место. Принц враз запоминает это и то, как нашёл, с чего двойственная вещь в Мине отталкивала равно столько же, сколько притягивала собой. Этот крутой и дикий нрав, что совсем не встретишь среди людей при дворе. Но поймать мелькнувшую мысль не видится возможным принцу, он больше отдан медленному изучению невидимой раны, что на деле есть. Она существует где-то внутри, спрятана глубоко, скрыта от глаз и прячется под здоровой и ровной кожей. — Откуда она здесь? — как обращаясь к самому себе, вполголоса проговаривает принц. Но оказывается услышанным. — Чёрная стрела, — пожимает другим плечом Мин. — Я помню, как она вошла глубоко, и вытащить было сложно. И принц резко останавливает себя от кропотливых выискиваний, но руку не смеет убрать. — Где она сейчас?! — твёрдо произносит он. — Не знаю, — снова ведёт плечом Мин. — Не помню. — Почему не смог увернуться? — допытывается принц. И ответ повергает его в ступор. Мин вспоминает, как ему вдруг стало интересно, что же это такое, а принц так и остаётся сидеть и всматриваться в его лицо на признак… На какой счёт, сам пока не знает, но думает, что найдёт после. Говорит только вполголоса и рассерженно что-то о том, как нашлись тут некоторые: значит, интересно узнать, как бьёт стрела, и интересно так же притворяться спящим полдня. Откуда-то сверху доносится тихий смех, но принц не поднимает головы. — Нашёл, — слабо произносит он, стоит только пальцам почувствовать нестерпимый ожог. И, глубоко вдыхая, как идёт навстречу этой боли, приглашающей в полные объятия. Принц сильнее прикасается к разгорячённой коже, а в следующий миг его встречает полнейшая темнота.