В сердце и в памяти

      Я рос в спальном районе на окраине мелкого городка России. Название значения не имеет, потому что все города нашей страны более-менее одинаковы. Отец был пьющий, как и у большинства семей. И единственное благое дело, которое он сделал — это выйти за сигаретами на неопределённый срок. То бишь навсегда. Роль главы играла мать, однако она постоянно работала, так что мы с братом были предоставлены сами себе. Владимир он… он был старше меня почти на десять лет. Мне тогда исполнилось семь, ему — пятнадцать. Жили в трёхкомнатной квартирке на третьем этаже: кухня, она же прихожая, спальня мамы — она же гостиная, туалет отдельно от ванной — две двери напротив кухни. И наша с братом комната по левую сторону коридора. Пространство довольно небольшое для двух отбитых на голову пиздюков, какими мы были. Двухъярусная кровать, (я спал сверху), высокий неподъёмный шкаф у стены, трюмо, где мама любила прихорашиваться перед сменой на работу. Вместо приличных картин на стене чёрно-белые портреты бабушки и дедушки, пара икон, прибитая ржавым гвоздём старая плюшевая игрушка-помидор со стёртыми пластиковыми глазами. Низкий стол держался едва-едва на соплях, подпираемый древней газетой. На нём тогда стоял ещё четвёртый пентиум с громоздким монитором. Когда брат уходил на подработку, я постоянно играл на нём в контру.       Во дворе у окон летом росла черёмуха, и мы с пацанами любили залазить на них и срывать гроздья ягод. Нас было трое: я, Петя и Серёжа. Однажды мама повела меня в школу в первый раз ещё в августе на прохождение IQ теста. Так тогда распределяли ребят по классам. Я угодил почти на самое дно — Г-класс. Что сказать, рос я не шибко-то умным. Больше любил гулять, да задирать девчонок, чем учиться или читать книжки. Пете достался Б-класс. Он был умнее. А вот с Серёжей мне повезло.       Помню свою первую линейку: я с букетом хризантем наперевес, весь такой наряженный в костюм, рядом стоял Влад, сжимая моё плечо, и мама. Торжественная речь директора показалась мне настолько скучной, что я задёргался.       — Стой тихо, иначе как всыплю, — пригрозил брат.       — Я устал, — простонал я, ощущая, как ноги уже начинают болеть.       — Терпи. Ты же мужчина.       «Ну вот опять. Постоянно это: "терпи". Ненавижу! Хочу домой!»       В классе я познакомился с той женщиной, которая в последствии сделает мою жизнь в младших классах адом — с Зинаидой Георгиевной. Это была уже пожилая женщина, лет пятидесяти, с ворохом хим-завивки на голове, имеющая привычку носить блузки с широкими плечами, крупные бусы, и красящая глаза ярко-синими тенями. Голос у неё был хриплый, прокуренный. Кричать она не умела, или уже не могла. Не то, что моя мать.       Помню ещё, что в августе мы проходились вдоль гаражных распродаж рядом с бульваром. Перед сезоном учёбы там всегда днями напролёт сидели люди, продающие БЭУшные учебники и канцелярию. Часть учебников мне досталась от брата, так как программа редко менялась, часть пришлось купить за пол цены. Я с блестящими глазами подбегал к лавкам, и клянчил у мамы крутые тетрадки с машинами и мотоциклами.       — Извини, Вить, но по списку нужны только зелёные двадцатистраничные тетради.       — Можно хотя бы эту? Ну пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!       — В следующем году.       И я так расстроился в тот день, что до вечера не проронил и слова. Надул щёки как воды в рот набрал. Позже мой старший брат вручил мне ту самую тетрадь дома.       — Только тс-с, — прижал он палец к губе. — Это будет тебе мой подарок на первое сентября.       — Ух ты! Спасибо! Ты самый крутой!       — Только маме не говори. Иначе она потом опять скажет, что я балую тебя.       — Я — могила!       А перед самым торжеством, по традиции, мама измеряла наш с Владом рост. Прижала меня к косяку, заставила спину выпрямить как на медосмотре. Ножичком сделала насечку, и подписала её маркером: "Виктор 7 лет". Зарубки моего брата, (когда он был моего возраста), всегда опережали на пару сантиметров.       — Первенцу всё лучшее! — хвастался он.       — Ничего, нагонишь ещё, — подбадривала мать, и потрепала меня по макушке.       После линейки мы вернулись домой. Нас ждал рыбный пирог и мороженое на сладкое. Мамин чай с мелиссой был для меня самым вкусным! По телевизору показывали трансляции с линеек в Москве и Санкт-Петербурге. Тематические концерты, "Кривое Зеркало", "Ералаш". До вечера я прилип к телевизору.       — Витя, Вить, тебе показать как заполнять дневник? — звал меня брат.       — Да, давай!       Так как я пока не умел выводить прописные буквы, брат это делал за меня. Мы с ним устроились на его кровати на нижнем ярусе, он включил ночник, пристроил меня у плеча, раскрыл дневник и принялся объяснять:       — Здесь написаны дни недели. Вот тут ты должен будешь писать названия предметов, а справа — домашние задания.       — А это вот? — тыкнув совсем на край, спросил я.       — Это для оценок. Будешь хорошо учиться, тут будут пятёрки.       — А это что?       — Для замечаний. Будешь чудить, Зинаида Георгиевна напишет здесь.       Мой брат в шутку тыкнул меня пальцем в ребро, а затем началась наша безудержная щекотка, переросшая в борьбу. Я всегда был слабее, а Влад… даже когда я брыкался ногами, и пытался кусаться, он заламывал мне руки за спину и прижимал всем телом до тех пор, пока я не успокоюсь. Сильная рука вжимала меня лицом в подушку, мне стало не хватать воздуха! И как бы ни кричал — звук блокировался массой пуха. Сердце бешено стучало, я весь вспотел, покраснел как рак. Мне стало в тот миг так страшно! Я думал, что вот-вот умру! Рука ослабла почти в самый последний момент. И я жадно глотал воздух. Естественно, подобное казалось просто игрой, где я, как обычно проиграл. Его кровать, его бельё, и весь он — пахли дешёвым порошком, впрочем, как и я. Однако была некая отличительная нотка в этом запахе. Что-то взрослое. Недостижимое для моего детского ума.       — Иди спать, — приказал Влад.       — Спокойной ночи, — пожелав ему, я резво направился по вантам к себе наверх. Укрывшись одеялом, старался унять трепещущее сердце. Вскоре моё сознание провалилось в глубокий сон.

***

      У всех в классе есть такая отличница, которую учителя чуть ли не на пьедестал возносят. В моём ею была Маша Иванова. Зинаида Георгиевна однажды даже вывела её к доске, а потом взяла её тетрадь, и принялась на весь класс выставлять её лучшие оценки с персональными похвалами:       — Вот видите: тут тебе и "котёночек", и "зайчик", и "молодчинка". Видите, как надо? Скворцов, я к тебе обращаюсь! — глядя на меня, рычала она.       — А что я?       — Ты выучил стих, который я задавала ещё на прошлой неделе?       — Н-ну… эм, — покрывшись потом, не знал, что ответить.       Да, я был двоечником. Учёба меня совсем не привлекала. Мать и брат все уже измучились, пытаясь вбить мне в голову знания. Особенно по математике. По вечерам, если мама задерживалась на работе, этим со мной занимался Владимир.       — Давай ещё раз: если двенадцать плюс на четыре в скобках, то…       — То…?       — Ты совсем на уроках ничего не слушаешь?! Если сложение или вычитание в скобках, то их надо решать первыми! — затем он схватил мою тетрадь, сложил её трубкой и дал мне по лбу. — Повтори!       — Если в скобках, то первыми, — обиженно произнёс я.       — Ну ещё заплачь! Вить, ты же мужчина! Ты не должен плакать! Давай ещё раз попробуем.       И так почти каждый раз. Когда мы с ним занимались, я весь скукоживался, дрожал, боялся, что мой брат вот-вот выйдет из себя, и надаёт тумаков.

***

      В мае, когда мне исполнилось девять, Владу было уже семнадцать. Он был очень похож на меня, будто взрослая моя версия. Оброс бородкой эспаньолкой, опустил чёлку, проколол уши, стал носить рокерские кожанки и мотоциклетки. Мне подарили новый велосипед, чему я был крайне рад. И этим летом Влад научил меня кататься. Мы ездили с ним на озеро, где нас изрядно покусали комары. Жарили шашлыки, купались, ночевали в палатке.       С нами поехали некоторые его друзья, чьих имён я не запомнил. Один был крупный, коренастый, второй наоборот худой и долговязый. Они подначивали меня прыгнуть в воду с разбегу, так как там стоял старый лодочный причал на сваях. Я повёлся, и в последствии надышался водой.       — Вы совсем что ли охуели?! Он же ещё мелкий! — кричал на них мой брат. — А ты чего их послушал? Если бы тебе сказали с крыши прыгнуть, ты бы прыгнул?       — Ну Влад! Всё же обошлось. Зачем ты…       — Всё! Больше ни ногой в озеро, понял? — наказывал он.       — Ну Влад!       Огрел меня оплеухой, аж в ушах звенело. Обиженный, я скрылся в палатке, где проплакал до самого вечера. А потом брат позвал меня есть шашлыки, которые они слегка пережарили на мангале, и моё плохое настроение как рукой сняло. К тому времени как село солнце, комары вовсю пиршествовали. Влад и два его друга пили пиво прямо из бутылок. На их лицах я видел взыгравшую хмельную румяность.       — Хочешь попробовать? — предложил плотный парень.       — А можно? Правда?       — Только один глоток, — строго велел Влад. Я, послушно глотнув, понял, что пиво — это не моё.       — Уф, горькое! Как вы можете это пить?       В ответ все трое рассмеялись. Жигулёвские бутылки вскоре опустели, и отправились в пакет с остальным мусором. Стрёкот сверчков сливаясь с тишиной околдовывал аурой спокойствия. Палатка у нас с братом была одна на двоих. Ночью он так тесно ко мне прижался, был очень горячим, и пах противно. Я не смог уснуть, потому что искусанные ноги жутко чесались. Влад стал болезненно стонать.       — Эй, эй-эй! — разбудив его, я понял, что брату необходимо на воздух. Там он согнулся около кустов и выблевал все съеденные шашлыки.       Утром еле собрались и кое-как добрались до дома.       — Маме ни слова о пиве, понял? Это будет наш секрет.       — А ты дашь мне поиграть в контру? — хитро сощурился я.       — Дам-дам. Пиздюк малолетний.

***

      Маша Иванова заняла первое место на олимпиаде для младшеклассников, принесла в школу золотую медаль по математике. Все её так хвалили, аж блевать захотелось! Мой лучший друг Серёжа, сидевший со мной за одной партой, в это время вырисовывал ручкой какие-то непристойности.       — Пфф, шкура она! — недовольно процедил он. — Не будь её мамка учительницей у старшаков, она бы не была такой отличницей!       — Интересно, что сегодня подают в столовке? — вслух задался я вопросом.       — Сегодня котлетки с пюрешкой, мне эт Петя с третьего Б сказал.       — М-м-м, котлетки. С пюре-е-ешкой…       Аж в животе заурчало. Но в сон клонило больше, чем есть хотелось. Я было прикорнул на руках, но Зинаида Георгиевна опять заорала:       — Скворцов! Опять ворон считаешь? Не спать!       — Он сюда вообще только поспать да поесть приходит, — заметил один из задир. Никита Лыткин — школьный авторитет, любящий драки затевать. Уже на втором году его повели к директору за потасовку во время перемены. Его кореш Лёша Баранов всё время ошивался возле него, и был ничуть не менее наглым. Умел не только лаять, но и кусать.       — Завали ебало! — рявкнул я не подумав. Реакция класнухи не заставила себя ждать. Она громко охнула, закрыв рот ладонями. Глаза вытаращила, словно перед ней только что человека зарезали.       — Слыш, ты за базаром-то следи!       — А ну хватит! — велела Зинаида Георгиевна. — Скворцов, Лыткин — дневники на стол!       — А я-то чё такого сделал? — недоумевал Никита.       — Сейчас же!       По итогу в наших дневниках красовались замечания. Лыткин мне это запомнил, и подойдя на перемене, близко наклонился глядя прямо в глаза.       — Слыш, ты ахуел, Скворцов! Сегодня стреляемся после школы, понял?       — С хуя ли? Это ты, вообще-то начал! — недоумевал я, а внутри всё сжалось. При одной только мысли, что мне наставят люлей, сердце пряталось в пятки.       — Зассал?       — Н-ничего я не зассал! Хочешь стрелы — будет тебе стрела! Только потом не ной, если очко порву.       — Охо-хо, ну всё. Забились!       Как только Никита отошёл, мой друг Серёжа бросил на меня такой взгляд… одновременно полный уважения и испанского стыда.       — Ну ты и попал.       — Да я и сам знаю!       Пульс бесновался в груди, поджилки тряслись, пот капал градом со лба. А в итоге… в итоге я и Лыткин набросились друг на друга на футбольном поле, повалились на шершавый асфальт и стали мутузить. Нас окружали в кольцо одноклассники, и кричали что-то неразборчиво. Никита пытался применить какой-то захват, что-то мудрил, покрывая мои рёбра ударами кулаков, а я… я играл не честно! Ударив врага макушкой по челюсти, заехал коленом между ног, затем схватил за запястья и повторив приём брата, подмял Лыткина под себя, и стал ждать, пока тот не успокоится. Только я решил, что махач окончен, как эта гнида заехала мне с размаху по губе. На языке расцвёл металлический привкус крови.       Вот теперь бой был окончен. Мы, уставшие, лежали на асфальте, пытаясь отдышаться.       Дома мама пришла в ужас от моего вида:       — С кем ты так подрался, что аж губа разбита? Вить, разве я тебя этому учила?!       — Ма-а-ам, — пытался я отмахнуться от неё.       — Не ребёнок, а сплошное наказание! Оценки хоть покажи, — к её разочарованию она нашла в моём дневнике замечание и кучу красных двоек. — Совсем от рук отбился! Математика — два! Литература — два! Русский — два! Когда же до тебя дойдёт, что учёба — это важный этап в жизни?! Не исправишь оценки — отдам в кадетское училище! Там-то из тебя сделают настоящего мужчину!       — Ну мам!       — Не "мамкай" мне!       В гостиную на крики вошёл мой брат, и увидев меня всего побитого, удивлённо присвистнул:       — Первая школьная стрела, да? Ты хоть победил?       — Ага-ага! — как пёс, виляющий хвостом, хвастался я.       — Влад, не поощряй его! Это не шутки! Ещё чего доброго, он попадёт в плохую компанию, и начнёт принимать наркотики.       — Не начнёт, — уверял мой старший брат. — Пойдём, Вить. Я обработаю твои боевые раны.       Владимир порылся в ящиках трюмо в поисках аптечки. Всё моё тело ныло и ломило. Лёг на его кровать, уставившись на свой матрас вверху. Жёлтые разводы говорили о его богатом прошлом. Из окна пахнуло свежестью. Солнце уже совсем село, поэтому брат, включив свет, подсел рядом.       — Сними футболку, нужно проверить целы ли рёбра.       — Хорошо, — послушался я без тени сомнений. Влад снова присвистнул. Синяки уже проступили лиловыми пятнами.       — Нихуя себе! Ты как бойцовская груша!       — Видел бы ты Лыткина, — довольно прошипел я.       Длинные холодные пальцы принялись ощупывать моё тело. Я дёргался от боли и щекотки. Затем Влад достал ватные диски и спирт. Стал бережно дезинфицировать мою разбитую губу.       — С-с-с-с!       — Терпи, — властно велел брат. — Либо так, либо я сейчас достану зелёнку и будешь раскрашенный ходить!       — Нет-нет, не надо. Только не зелёнку!       — Помнишь, как ты в первый раз свалился с велика и ободрал коленки?       — Такое забудешь…       Когда Влад закончил, налепил сверху пластырь и убрал аптечку. Собирался было сесть обратно допиливать свой реферат, или что он там делал? Но я притормозил его:       — А как же исцеляющие поцелуйчики?       — Тебе уже давно не пять, — строго заметил мой старший брат.       — Ну Влад! Без них же не заживёт! Ты сам так говорил.       — Может я лучше тебе витаминку дам?       — Витамины дают врачи, а ты не врач! — парировал я.       Влад сдался, после чего подошёл ко мне, опустился на колени, и стал приговаривать, легко касаясь губами каждого синяка и ссадины:       — У коровки боли, — поцелуйчик в локоть. — У хрюшки боли, — поцелуйчик в бок. — У волка боли, — поцелуйчик в ребро. Его длинные волосы щекотали. Теперь он был на уровне моего лица. Глаза излучали любовь, тепло, и заботу, в которой я так нуждался. — А у Вити не боли, — и с последними словами он поцеловал меня в краешек губы, прямо в пластырь. Сердце моё в тот миг застыло, и ком встал в горле. — Ну? Легче?       — Угу. Спасибо…       — Теперь иди заполни дневник, и готовься ко сну.       — Х-хорошо.