В сердце и в памяти

      Уровень воды снаружи стремительно поднялся, машины, что ехали вдоль дорог, теперь больше походили на проплывающие лодки. Гром оглушительным рёвом сопровождал ярчайшую вспышку на небе. Свет в баре погас, а моё сердце ёкнуло от страха, и в животе всё перекрутилось. Радио затихло, посетители тревожно ахали. Григорий же спокойно сбросил пепел сигареты в стеклянную пепельницу, словно ничего особенного не произошло.       Через некоторое время рыжебородый бармен подошёл за опустевшими чашками и спросил:       — Ещё чего-нибудь не желаете?       — А когда свет включится? — спросил я.       — Наш сотрудник уже отправился устранять неполадки.       — Пускай не торопится, — пожелал мой слушатель своим хрипучим глубоким басом. — Есть некое очарование в посиделках во мраке.       — Я могу принести пару свечек, если хотите.       — И ром, пожалуйста, — добавил Григорий.       — Два, или только вам? — оба уставились на меня, ожидая ответа. Снаружи, будто перст судьбы, с неба обрушился град! Забарабанил по карнизу, то усиливаясь, то затихая. Мои нервы натянулись тугой струной, готовой уже вот-вот лопнуть. История приближалась к самым тяжёлым моментам моей жизни. Поэтому молча кивнул.

***

      Мне четырнадцать, Владу двадцать два. Всё лицо одним утром покрылось десятком прыщей, и никакие средства не помогали мне с ними бороться. Поэтому наплевав на внешность, купил себе чёрную худи с черепом на спине и широким капюшоном. Ходил в школе как прокажённый, скрывая голову. Мы с Никитой никогда особо не ладили, но часто пересекались за углом, украдкой от учителей выкуривая спизженные у родителей сигареты. Сергей не одобрял моей новой привычки, с Петей мы перестали общаться, а Лиза время от времени присоединялась к нам за углом. Полюбил слушать "Rammstein" со старого МР3-плеера, который подарил дядя Максим. Правда наушники часто путались в кармане.       В этом году Влад бросил ВУЗ, и его призвали. При одной только мысли о разлуке, сердце у меня сжималось, и веки набухали от подступающих слёз. Ни одна живая душа не знала о том, что происходило между нами. Что творилось за закрытыми дверями нашей с ним комнаты. И я дал себе слово, что так всё и будет.       — Чё ты куда щас? — спросил Лыткин с сигаретой в зубах.       — Ну, у меня последней Физ-ра, так что я домой.       — Повезло некоторым…       С неким пафосом в движениях он выплюнул бычок и затушил его носком своего кроссовка. Мы пожали руки, подражая актёрам боевиков 80ых, и на этом распрощались. Я попиздовал домой, сильнее надвинув чёрный капюшон. В ушах громко играла музыка, светило солнце. Впереди к ряду стояли обшарпанные общаги с гоблинами на лавочках, которые щелкали семечки. Подобных им я часто видел купающимися на девятое мая в фонтанах, гордо кричащими: "можем повторить". Они бессовестно распивали пиво и громко ржали как кони. Вообразить кого-то вроде Лыткина среди них не представляло труда, а вот Влад в их компанию как-то не вписывался.       — За свою родину нужно стоять. Нужно защищать. Но не так как они, — сказал он мне однажды.       Эти гоблины меня окликнули и пытались свиснуть телефон. Окружили, как свежее мясо, но стоило одному меня узнать, как все расступились. «Это ж браток Влада. Он — свой».       Отбросы общества, считающие себя стаей волков, на деле — шакалы. Скажи им пару знакомых имён, и они тебя не тронут, но ошибёшься хоть раз, и загрызут за милую душу! Меня от них тошнило. Родной район с каждым годом обрастал всё большим количеством мусора и нечистотами. Всюду, куда ни плюнь: гниль, дерьмо, и разложение.       Домой пришёл злой как чёрт. В холодильнике мышь повесилась. Пришлось идти в магазин за "Ролтоном". А там ещё и очередь длиннющая с неработающей кассой. В нашей с Владом комнате теперь по обе стороны от окна стояли новые кровати. Шкаф в прошлом году передвинули ближе к двери. Поклеили новые обои — зелёные с золотыми узорами. Мама выбирала. А на потолке пенопластовые плитки. Из общей картины проведённого ремонта выделялось лишь старое трюмо, которое она никак не хотела выкидывать. Да и мой старший брат любил смотреть на меня с разных ракурсов через него.       На мгновение вернувшись в воспоминания, я невольно коснулся шеи, где Влад неаккуратно оставил свои следы. Кадык дёрнулся, дыхание задрожало. И пока не потерял контроль над собой, помотал головой, возвращаясь в реальность.       Дома никого. Стояла плотная тишина. Везде пыль скопилась, ковёр грязный, в раковине гора посуды, да и в корзине для белья куча нестиранной одежды. Я принялся за уборку.       Через несколько часов первой вернулась мама с тяжёлыми пакетами еды. Я помог ей всё разобрать, после чего вернулся к себе в комнату дальше играть в "Дьябло". Теперь у нас стоял новый компьютер, он же — причина всех человеческих бед, по мнению мамы. Тонкий монитор, чёрный блок питания под ногами, широкие наушники и механическая клавиатура, которая громко шумит ночью.       — Вить! Вить, кран опять течёт, видишь?       — Да, — ответил я ей, сняв наушники. — Там кран-буксу надо менять. Я уже написал Владу, он заскочит в хозяйственный по пути.       — Хорошо.

***

      Перед матерью, перед друзьями, перед родственниками и гостями, я и Влад играли роли обычных братьев. Бодались иногда, боролись в шутку, он всё подначивал меня, а я его нахуй посылал. Так и было в прощальный вечер, перед его отъездом. Приехал наш дядя Максим со своей женой и нашей двоюродной сестрой. Тётя Катя — дальняя родственница, баба Зина, и ещё с пол дюжины людей, которых я терпеть не мог. Накрыли стол, с салатами и холодцом, поставили водку в середине. Мама нажарила картошку с маслом в печи. Блюдо настолько жирное, что от одного кусочка изжога начиналась.       Мужики поздравляли и желали удачи Владу. Советовали ему всякое. Рассказывали о своих трэшовых днях в армии. О том, как дядя Максим ехал воевать в Чечню, и ему обещали бесплатную квартиру, но взамен он так ничего и не получил. О том, как нашего прадедушку меньшевики закопали заживо. Ужасы прошлого, от которых кровь стыла в жилах. И много чего ещё.       Чем дольше гуляли, тем краснее становились их рожи. Мать с тётей Катей едва расцепили мужиков, зачавших драку. Чуть не разбили наш фарфоровый сервиз из Китая. Я, как обычно, просто поел, покивал улыбаясь, а после ушёл в свою комнату. За мной увязалась двоюродная сестра по имени Лера. Ей было одиннадцать или около того. Напросилась поиграть в компьютер. Я включил ей "Войну Червей", а сам залип в змейку на телефоне.       Глаза слипались, тело клонило в сон, но спать я не хотел. Хотел дождаться, когда родственники уйдут. Хотел дождаться… его. В голове проносились мириады всяких мыслей, слов, что я не успел сказать Владу. «Не увижу его целых два года! Несправедливо!»       «Щёлк», замок двери я услышал. Все ушли, наконец. Пока мама прибиралась в гостиной, мыла посуду, и готовилась ко сну, в запертой нашей с братом комнате происходило то, о чём знали только мы с ним. Тихо-тихо. Закусывая кулаки и простыни.

***

      Он уехал. Мы стояли с мамой на вокзале, и провожали его махая платками. Она послала Владу воздушный поцелуй, а когда поезд тронулся, прокричала:       — Береги себя! Кушай хорошо! И не забывай писать!       Глаза мои, помню, в тот миг защипало. В горле встал ком, и сердце камнем упало. Но я держался. Губу закусил, потому что Влад не любил, когда я плакал. Даже дыхание задержал. А когда поезд уехал, меня прорвало. Слёзы хлынули ручьями, согнулся, хватаясь за живот. Меня колотило изнутри!       — Тебе плохо?! Вить! Витя, что с тобой? — склонилась надо мною мама. В ответ помотал головой, потому что боялся выдать себя. Боялся заговорить, ведь тогда станут ясны мои чувства. — Пойдём посидим на лавочке? Давай.       «Он уехал! Уехал! Как же я буду без него?», чувства внутри вопили, рвались наружу. Мне дико хотелось кричать, рвать траву под ногами, или пнуть что-нибудь. Хватило бы и малейшей искры, чтобы пламя, которое я сдерживал — полыхнуло со всей своей неуёмной подростковой мощью. «Он уехал! А когда приедет, то забудет обо мне. Сделает вид, что я ему никто! Обзаведётся девушкой, и навсегда пропадёт!»       Мама гладила меня по спине, пока мы сидели на лавочке в парке рядом с вокзалом. Я задыхался! Не мог надышаться воздухом. Его попросту не хватало. Свет солнца в тот день слепил глаза, голова кружилась. Я чуть не упал в обморок.       На обследовании врачи сказали, что у меня был приступ гипервентиляции на почве стресса. Прописали успокоительные и ингалятор. Серёга во всём обвинял сигареты. «Если бы он только знал…»       Лизка притащила в мой дом три банки Ягуара, и тогда я впервые напился. Мы гуляли долгими летними днями по проспекту, курили, и болтали о глупостях. Шатаясь, сел на бордюр около газона, погрузил в ладони лицо, закрылся. Мне казалось, что мир сейчас схлопнется в одну узкую точку, и меня поглотит непроглядная тьма.       — Эй-эй-эй, не плачь, — ласково прикоснулась она ко мне. Я поднял на неё уставшие глаза. — Что такое? Что у тебя случилось?       — Ты не поймёшь, — отмахнулся я.       — Что значит "не пойму"? Мы дружим с тобой уже не первый год! Или ты считаешь, что я какая-то ебанашка с одной извилиной?       — Лиз… Правда, пожалуйста, не лезь мне в душу.       Подруга нахмурилась, но отнеслась с пониманием. Она всегда обладала той широкой душой, которая была не доступна большинству моих знакомых. Серёга, наверное, за это в неё и влюбился.       Позже мы встретили Лыткина и Баранова в соседнем дворе. Они там сидели в окружении какого-то быдла и тоже бухали. Пригласили присоединиться.       — Не-не-не, без меня, пацаны, — отказался Сергей.       — Я тоже, пожалуй, домой пойду.       — Может, эт самое, сначала того-этого? — предложил Лёша, изображая минет. Другие в их группе присвистнули, одобрительно воя.       — Совсем охуел?! — взбесилась Лиза. Сергей сильно смутился, но духу ему не хватало, вступиться за подругу. Поэтому сыграть роль "принца" решил я:       — Ты за базаром-то следи, слыш!       — А чё, она типа твоя уже?       — Баранов, я те щас так уебу!       Тут из-за стола встал Никита, и сократив между нами дистанцию, чуть ли не ткнулся в меня лбом. Его вздутые бычьи ноздри и сжатые кулаки говорили о диком желании подраться.       — Извинился перед моим корешем!       — А не то чё?       И пошло-поехало: Лыткин пытался заехать мне по челюсти, но я, увернувшись, ударил его по рёбрам. Не прошло и минуты, как нас окружили, то улюлюкая, то поддерживая. Мне пришлось крепко схватить Никиту за шею и повалить на землю, он в свою очередь перевернулся, утыкая меня лицом вниз. Град ударов в бока почти не ощущались. Использовал ноги дабы вернуть инициативу, зарядил этому козлу лбом по голове! А затем принялся награждать его знатными пиздюлями по лицу. Никита всё руки тянул, поцарапал щёку, старался вывернуться, и… в какой-то момент я обнаружил себя прямо под ним. В ногу мне упирался его пах, где отчётливо ощущалась его набухшая плоть. Я сразу всё понял. Но понял ли он, что я понял?       Вскоре драка опять окончилась ничем. Мы два побитых долбаёба просто сидели за тем столом и выпивали. Сергей и Лиза ушли. Не помню, как добрался домой. Проснулся уже в своей кровати, а в голове… в голове урывками стыдные воспоминания.

***

      Когда настала осень, и холодные ветра принесли с собой депрессивное пасмурное небо — грянул гром. В четверг вечером мама позвонила Ларисе Максимовне и отпросила меня от занятий на пятницу. Следующим утром помню стоял такой плотный туман, что маршрутки еле ходили. Я ощущал себя как тот ёжик из мультика: потерянным и одиноким. Мы поехали в областную больницу на обследование. На улице сыро и зябко, пахло мокрым асфальтом. Долгая поездка в тесноте, где все сидячие места заняли бабульки, удручала. Спасал лишь мой МР3-плеер.       Безразличные жёлтые коридоры вгоняли в тоску. Несколько часов просидели в очереди, прежде чем маме назначили список всех необходимых анализов. Она всё это время не отпускала мою руку, тревожно касалась время от времени своей целой груди. Переживала.       Через неделю пришли результаты. Приговор выстрелил в меня неудержимым напором: «Произошёл рецидив». Я в оцепенении сидел рядом с ней перед онкологом и не мог и слова вымолвить. Всё внутри сжалось в тугой комок, в животе закрутило, а потом… потом я знатно так проблевался в мусорную корзину от шока.       — Зря я тебя с собой взяла, — сказала мне мама на обратном пути, когда мы ехали в маршрутке.       — Нет, не зря, — протестовал я. — Тебе нужна поддержка, мам! Тебе нужна семья!       — Жаль Влада здесь нет…       — Я напишу ему.       Наступила неловкая тишина. Мимо нас в окне пролетали знакомые улицы, торговые центры, кинотеатры, парки. Внезапно моя мать согнувшись пополам, схватилась за волосы и прошипела тихо:       — Блять! Ну что за проклятье такое?       Дома я не знал, как вести себя с ней. Она пошла на балкон, там курила много. Хотел обнять её, утешить, но… боялся. Потому что если вдруг начну, то всё это… весь этот пиздец окажется не моим ночным кошмаром, а правдой! Правдой, которую я не был готов вынести! Вечером пришла СМС от Влада:       «Подам заявление, чтоб отпустили по семейным обстоятельствам! Скоро буду дома!»

***

      Мне пятнадцать. Ему двадцать три. Влада отпустили всего на десять дней. И за это время меня обуревали одновременно тонны разных эмоций: облегчение, страх, надежда, тоска, стыд, любовь, злость, бессилие, печаль, радость, влечение, и… в конце концов — апатия.       Опять походы по врачам чередовались с долгожданными ночами в нашей с ним комнате за закрытой дверью. Не мог надышаться его родным запахом, нанежиться в этих крепких объятьях. В армии Влад изменился лишь внешне: его обрили налысо, заставили наворачивать круги и выполнять рабские обязанности. Мышцы укрепились, это прям чувствовалось. Руки, грудь, живот, всё его тело обрело мягкие рельефы. Но взгляд всё тот же. Голос всё так же ласков и жесток, если он злился.       Мы как всегда лежали на его кровати в обнимку. Я теребил пальцем редкие волосы на его груди.       — Ты ведь… ты ведь когда вернёшься, ну… навсегда из армии, ты ведь… — робко пытался спросить я, а голос так дрожал, того и гляди опять заплачу. — Ты же не переедешь? Не оставишь нас с мамой?       — Откуда такие мысли? — с нотками осуждения интересовался Владимир.       — Все говорят, что после службы женятся, образуют семьи…       — А ты не ровняй всех под одну гребёнку! Вы — моя семья. И никуда я не денусь!       — Правда? — восторженно обрадовался я, привстав на локтях.       — Тихо ты! Маму разбудишь!       Брат стукнул меня по лбу, а я довольный, крепче прижался к его груди.

***

      Маша Иванова скатилась до троек. У неё настал период бунтарства. Ну а я… я наоборот начал стараться в учёбе. Хотелось обрадовать Влада, когда он вернётся. Мне помогал Сергей, и мы допоздна с ним засиживались у него дома, уткнувшись в тетрадки. Это ещё и помогало отвлечься от мыслей о маме. Ей лучше не становилось. Она почти каждую ночь ходила и выворачивалась наизнанку в туалете. Я помогал ей как мог, но что может дать больной женщине малолетний пиздюк?       Лиза вдруг стала пропускать занятия. Обеспокоенные, мы с другом решили навестить её. Жила она на втором этаже засранного человейника, где повсюду бродили бездомные кошки. В подъезде воняло алкашнёй, а на обшарпанных стенах испорченные матерными надписями граффити. Впустила нас тучная женщина в крупных очках, почти облысевшая. На халате тут и там пятна, а под ногами чуть ли не ссался под себя старый пекинес. В ноздри вдарил запах дешёвого кондиционера и варёных штанов.       — Ну хоть вы её образумьте! — сразу с порога просила она.       Мы с Сергеем прошли внутрь, где на расправленном диване, укрывшись тёплым одеялом лежала Лиза лицом к стене. Мой друг медленно подошёл к ней, и присел на краешек. Ласково пальцами пригладил рыжие волосы, тихо спросил:       — Ты заболела? — Лиза ему не ответила.       Я тоже подошёл, и увидел это дико уставшее лицо: чёрные круги под глазами, высохшие дорожки слёз, красный нос. «Что-то точно случилось», понял я.       — Лиз? Лиза, — пытался позвать, но и меня та предпочла игнорировать. — Что происходит?       — Она вот так уже несколько дней, — недовольно объясняла её мать. — Пыталась волоком выставить — так в коридоре валяется.       — Лизочка, что-то случилось? Тебя кто-то обидел? — продолжал спрашивать Сергей. Он наклонился к её уху очень близко, и в тоне его голоса я слышал откровенную тревогу. Его пальцы на её лбу дрожали.       — Ничего не случилось. Оставьте меня, — наконец, ответила Лиза. Мне показалось, что в этот простой ответ она вложила все свои последние силы.       — Вот же дрянь, а? На прошлой неделе вся такая расфуфыренная: прыгает, бегает, как молодой ягнёнок, а теперь ишь чего выдумала! Депре-е-е-ессия у неё! Нашла, блять, удобную отговорку, чтоб в школу не ходить! Тварь. Совсем уже ахуела!       Мы с Сергеем были шокированы от подобного пренебрежения, переглянулись с одним и тем же на уме. «Как таких мегер Земля вообще носит? Пиздец, мне стыдно даже одним воздухом с ней дышать!» Мой друг нежно прильнул ещё раз к уху Лизы, и зашептал:       — Не слушай её, ладно? Тебе нужна помощь. Давай завтра пойдём к школьному психологу, хорошо? Наталия Петровна скажет, что делать.       Еле кое-как, мы убедили Лизу вернуться в школу. Хотя бы для того, чтобы просто сдвинуться с мёртвой точки. Её мать до конца не хотела верить в "придуманную болезнь" Лизы. Наталия Петровна дала направление в центр местной психиатрии, куда мы все трое поехали. Я, уже привыкший к бесконечным очередям, взял с собой ещё одни наушники, и мы дожидались приёма, слушая вместе любимую группу Лизы — "Within Temptation". Участковый врач дал диагноз — Биполярное расстройство. Были назначены куча таблеток… пожизненно.       — Он рекомендует пока полежать в круглосуточном стационаре, но… я не знаю. Думаете это хорошая идея? — спрашивала она у нас.       — Исходя из той обстановки, что у тебя дома, — отвечал ей Сергей. — Наверное, будет лучше полежать. Х-хотя ты сама должна решать. Как будет лучше твоему здоровью?       — Я пиздец как устала, — опустившись на стул, говорила Лиза. — Чувствую так, будто из меня все соки высосали. Какое же я ничтожество!       — Ты не ничтожество! — возразил мой друг, обнимая её за плечи. — Ты самая лучшая, Лиз!