Глава Шестая: Дар
29 июня 2022 г., 07:11
Примечания:
Как я любил тебя?
Мне было больно,
Но эту боль я признавал
За справедливую расплату.
Как я любил тебя,
Пожалуй, бог не знал.
Помни имя своё — Жестокость (с).
Последние капли прозвенели завершающими аккордами, и из-под рваных облаков, цвета голубиных крыльев, на землю смотрели ярко-голубые куски неба. Гроза окончилась. Я нервно сжимал пустой бокал с растаявшим льдом. Солнце прослеживалось даже сквозь матовое стекло окна. Свечки давно потухли, стояли вокруг с растёкшимся и застывшим воском. Чёрные сигареты Григория словно не заканчивались. От них возник вкус горького тлена во рту, но я всё равно продолжал курить. Потому как вспоминание дальнейших событий грозило прорвать выстроенную плотину, и затопить нутро бушующими эмоциями.
Из радио вновь стали доноситься тихие мелодии русского рока: "Сплин", "Земфира", "Наутилус". Знакомые слова приятно щекотали уши. Позволил себе ненадолго остановиться, дабы перевести дух.
— Не сочтите за грубость, — начал говорить мой слушатель. — Но за годы работы в похоронном бюро, я открыл для себя удивительную красоту человеческой скорби. Каждый из тех, кто потерял кого-то, справлялся с этим по-разному. Кто-то и вовсе "не справлялся". Большинство, чувствуя утрату, предпочитают избегнуть боли: закапываются в работе, уходят в запой, перенаправляют эмоции в гнев — обвиняют других, или себя. Мало кто… предпочитает отдаться этому. Смаковать каждую крупиночку до последней.
— И что же в этом хорошего?
— Я не говорил, что это хорошо. Это просто есть.
— Вы назвали это "красивым", — заметил я.
— Каждый аспект творения Бога — красив. Даже ненависть.
— Церковный батюшка с вами бы не согласился, — нервно улыбнувшись, заявил я. — Разве всё плохое не от дьявола?
— Возможно. Но кто есть сам дьявол — если не творение Бога? Его имя — Люцифер, означает "Утренняя Звезда". И он — самый красивый из ангелов!
— Вы хотели сказать "был"?
Григорий мне не ответил. Вместо этого он заказал нам по чашечке крепкого кофе, дабы сбросить головокружение от алкоголя. С тяжёлым сердцем, я продолжил свою историю.
***
Горький вкус сигарет отдавал мятой. Весна расцвела, обнажая растаявшим снегом всю прошлогоднюю гниль. Лёд трескался под ногами, блестели сосульки с водопроводных труб, капали с них крошечные слезинки умирающей зимы. И мне и Серёже было абсолютно похуй, что лавочки мокрые и холодные. Мы подстелили газету, сели вдвоём, и молча курили. Нам стукнуло по семнадцать. А вот Лизе теперь всегда будет шестнадцать. Сегодня хотели её навестить в стационаре, где она лечилась. Узнали, что во время еженедельного купания, она взяла бритву с разрешения куратора, чтобы побриться. Разрезала себе артерию на шее. Её не успели спасти. Техничка нашла записку у неё в прикроватной тумбочке. Что говорилось в ней — мы не знали. Её мать нас даже на поминки не пустила. Наорала: «Это всё ваша вина! Твари! Мою девочку сгубили своим плохим влиянием! Будьте вы прокляты! Прокляты!», хотела накинуться на Сергея с порога, но какой-то мужик её оттянул и захлопнул дверь. Мой друг долго сидел в ступоре, прежде чем осознать произошедшее. А когда до него дошло — он резко встал, и принялся нещадно бить ногами по мусорке: — Сука! Блять-блять-блять-блять! Пиздец нахуй! Пиздец! — мусорка перевернулась и наружу высыпалась тонна бычков, пластиковые бутылки, какие-то салфетки, жестяные крышки и т.д. Сергея колотило от ярости, он весь покраснел, потом ходил туда-сюда, продолжая материться. Хватался за голову, ударил по стенке крыльца кулаком. Прошипел от боли. Его казанки в кровь разбились. Прохожие смотрели на нас как на сумасшедших. — Я нахуй убью эту мразь! Сука! Не могу… Опасаясь отхватить, я осторожно приблизился к другу. Взял его за разбитую руку, а затем обнял. Тут-то он и разрыдался, вцепившись мне в куртку. Сердце обуревала вселенская жалость к нему. «Ещё день назад всё было хорошо. А как теперь дальше жить? С этим миром, пиздец как всё ненормально! Он отравлен!» — Ну почему? Почему, Вить? Зачем она это сделала? — спрашивал он, задыхаясь, хватая ртом воздух, сквозь дикую боль и слёзы. — Не знаю, — честно признался я. — Да и какой ответ смог бы облегчить эту хуйню? — Хочу напиться. — Ладно… Купили в ларьке с беспринципной продавщицей, не спрашивающей документы, две бутылки "Беленькой" и четыре литра колы. Закусывали оставшимися в моём рюкзаке чипсами. Сидели на безлюдной остановке на краю города. Впереди простирались жёлтые поля прошлогодней травы, голые кусты и деревья. А на небе крупными кораблями лениво тянулись кудрявые облака. Через пол часа мы уже не могли удерживаться на ногах — поскальзывались на гололёде. Я отбил себе задницу, но боли не чувствовал. Вся куртка изгавнялась в холодной грязи. Вдруг телефон зазвонил. Влад. На другом конце слышался его спокойный голос: — Ты где? — Ну… й-я, — невнятно отвечал ему. — Понимаешь, тут мы с Сергеем… — гласные проглатывались, тонули, язык заплетался. Естественно брат понял, в каком я состоянии, и это привело его в ярость: — Бухаешь что ли?! У него дома, надеюсь? — Н-нет, на улице… — Ты совсем что ли ебанулся? На улице минус десять! Ты так себе все яйца отморозишь! А я потом замучаюсь тебя по врачам таскать! А ну быстро домой! — Можно с… Сергеем? — Нет, — отрезал Влад. — Т-тогда я… я не приду! Я не могу оставить его одного! — А Лиза, разве не с вами? Простой вопрос. Такой простой вопрос… выбил меня из колеи. Колени подкосились, желваки заиграли. Гнев, до сего момента спящий внутри — прорвался наружу как лава. Я закричал: — Нет её! Она умерла, Влад! Ты понимаешь?! И никогда больше не будет с нами! Прежде чем он успел что-либо мне ответить — я разбил телефон об асфальт дороги. Меня всего раздирало от эмоций. Сергей хотел было поднять сотовый, но тут из поворота громко загудела чёрная машина. В окне показался грубый лысый мужчина в кепке: — Сраные уёбки! Я вас чуть не задавил! — и выйдя из машины, направился к Сергею. Тот, скрючившись, наблевал около остановки. — Пьянь! Все шишки достались мне. Этот мужик влепил смачную пощёчину и уехал. Я, снова не удержавшись на ногах — рухнул на пятую точку. Лежал на сырой гнилой траве, а вверху разливались дивные краски неба. Захотелось так ещё чуть-чуть полежать. В итоге едва не заснул. Сергей приволок меня домой, но это я плохо помню. А когда очнулся — всё тело болело. Тошнило, и во рту кошки нассали.***
Летом ездили в парк аттракционов. Я чувствовал себя всё ещё разбитым. Брат чуть ли не силком заставил меня помыться и побриться. Купил мне сладкую вату и молочный коктейль. Всюду толпились люди в бескрайних очередях, кричали те, кто крутился на каруселях. Душная жара удручала, я задыхался в ней. Внизу за парапетом далеко-далеко разливалась голубая река, еле уловимо ощущался запах водорослей. А ещё дальше — высокие лысые горы. Мы сели на колесо обозрения, чьи новые кабинки теперь намного безопаснее. Глядели на город свысока. Ясное небо раскинулось широким куполом, из картины выбивались разве что толстые трубы на заводском районе, выпускающие чёрные хоботки дыма. Потом мы гуляли по набережной, где вдоль дороги выстроились музыканты, лавочки с сувенирами и ларьки с едой. Ноги быстро загудели от усталости, и мы с Владом поехали обратно домой. — Уже решил куда поступать в следующем году? — спросил он меня сидя за рулём. — Не знаю. Может на программиста? Хотя язык программирования вызывает у меня панические атаки. Я неплохо знаю английский, но опять же, углубляясь во всё это, одолевает дикая скука. Не знаю… ничего не хочу. — Давай не затягивай. Тебе остался последний год в школе. — Угу… Дома он меня не донимал, (что удивительно). Включили вентилятор, открыли окна. Вечером лежали и смотрели какой-то боевик по телевизору. Не помню, как заснул. Лето пролетало быстро. Наступил дождливый август. Мы с Сергеем нашли могилу Лизочки. Поехали навестить её, чтобы хоть как-то попрощаться. На памятнике была её фотография со школьного альбома за седьмой класс. Помнится, когда приезжал фотограф, Лиза впервые надела нечто "официальное", и на камеру улыбалась серьёзно, а не строила как всегда смешные рожи. Ниже подпись: "1996 — 2012гг. Спи сладко, любимая доченька". — Она бы не хотела, чтоб её вот так здесь закопали, — вдруг заявил мой друг. — Лиза призналась мне однажды, что если соберётся составлять завещание, то напишет требование "кремировать и развеять в море". — Говоришь ты, а слышу её, — признался я. — Помнишь Никиту Лыткина? Он всё собирался собрать одноклассников на сорок дней, но почти все слились. В эту субботу попытка номер два. — Да, он и меня в обсуждение в ВК добавил. На миг мне показалось, что выражение лица Сергея приобрело нотки чувства вины. Он сжал край своей футболки, взгляд потупил, но потом посмотрел на меня решительно и спросил: — Ты ведь не пойдёшь? — Почему нет? Это же в честь Лизы. — Это не для неё. Это для них, — понизив тон, заявил он. Я недовольно нахмурился. Ветер поднялся, сметая сухую пыль с памятников. Глаза защипало на мгновение. — Почему у меня такое чувство, что ты мне подпиздываешь? Есть ещё одна конфа, о которой я не знаю? — Н-нет, Вить. Просто забей на Лыткина. У меня предчувствие гавёное, вот и всё. — Пфф, ну если он опять полезет мне морду набить — я просто отпизжу его, как всегда. — Я не хочу снова на это смотреть, — заявил Сергей. — Поэтому, решай сам, пойдёшь или нет. Меня ты там не увидишь. «Что-то не так. Сергей явно знает больше, чем говорит! Что произойдёт на поминках? Если это хоть как-то запятнает память о Лизе — то им не жить! Пойду и лично всё проконтролирую!», твёрдо решил я. До Сергея докапываться не стал. Ему ведь итак сейчас не легко. Ни к чему разводить скандалы прямо на могиле его возлюбленной.***
На остановке встретил много своих старых одноклассников. Мы все дружно поехали на дачу к Никите за городом. Кто-то взял с собой много выпивки, кто-то мяса на шашлыки прихватил, кто-то даже несколько коробок пиццы. Ехали где-то час, потом ещё пешком шли по рассыпчатому гравию. Чуть не потерялись, благо Лёша Баранов нас встретил и проводил до дачи. Строение деревянное двухэтажное, с баней и огородом. В вольере на цепи взбесилась овчарка, девушки с визгом отпрянули. — Не бойтесь. Он не кусается, — уверял Лёша. — Да же, Принц? — и демонстративно полез к псу за ушком почесать. Тот активничал, хвостом вилял, а затем полез трахать ногу. — Фу! Нельзя! — Хах, теперь ты у нас ещё и зоофил, — подтрунивали пацаны. День вскоре перетёк в солнечный вечер. Все мы расселись на крыльце за длинным столом, слушая отвратительный плейлист из колонок Никиты. Зажарили мяса на мангале, пили пиво. Смеялись громко как кони. Ничего необычного. Когда солнце окрасило горизонт в огненные краски, налетела мошкара. Маша Иванова напилась до такой степени, что даже на ногах стоять не могла. Засыпала. Лёша решил её довезти до дома. Потом было решено переместиться внутрь дома. Все разулись, кто-то сел на кресло, кто-то на диван, а кто-то за стол у окна. Никита достал из холодильника связку банок холодненького: — Кто-нибудь будет? — О! Давай. — И я буду. — И я! — раздавались отовсюду голоса. Так как я промолчал, он решил просто дать мне жестяную банку в руки. — Спасибо, но мне, наверное, хватит, — робко сказал я. — Ой да брось. Впереди ещё целая ночь! Одна из моих одноклассниц, лишь едва попробовав пиво в банке, скривилась от отвращения. — Фу! Что это дерьмо?! — На вкус как перебродившая тухлятина! — добавила вторая. — Бля-я-я! Нахуя ты это купил? — попробовав пива из жёлтой жестяной банки, спросил другой парень. Я оглянулся, и увидел, как он сплёвывает его обратно в дырочку. — Ну… оно было по скидке, — оправдывался Никита. — Эй, Вить, спорим ты это ни за что не осилишь? — На что спорим? — хитро сощурился я. — На… на косарь! — Да-вай! Да-вай! Да-вай! — стали подначивать другие. «Пшик», открылась банка у меня в руке. И я начал пить. Вкус был такой… будто туда бомж нассал, но для семнадцатилетнего парня без работы, возможность выиграть в споре тыщу — это сильная мотивация. Через пол минуты жёлтая жестяная банка уже стояла на столе, сжатая в моём кулаке. Раздосадованный Никита передал мне из своего бумажника купюру. Девушки вызвали такси, и вскоре уехали. Солнце село. Время около одиннадцати. Мне вдруг поплохело. Перед глазами всё расплывалось, а на грудь словно чугунное ядро положили. Дышать тяжело, испарина шла изо рта, голова налилась свинцом густой усталости. Руки дрожали, не слушались. Парни… мои нынешние и бывшие одноклассники, окружили меня. Лыткин схватил за чёлку, оттянул назад, разглядывая мои бегающие глаза. — Ебать его раскумарило. — Бля, как в анекдоте про Винни Пуха и Свинью. Ты уверен, что он из этих? — Я те отвечаю! Пидор он заднеприводный. Лёха видел, как они с братцем за ручки держались. Тыж знаешь, он не базарит! — Нихуя себе! — Эхх, жаль, что шкуры не набрались. Ща бы им вдували. — Ну так это ж вонючая вещь, — объяснял Никита. — Пришлось импровизировать. — Импровизатор хуев! — огрызнулся на него другой. — Я ебать это мясо не собираюсь. Вы как хотите, а я ухожу. — Ну и пиздуй. Голоса стали путаться, но я всё понял, хоть и не мог подать им знак. Попытался встать, однако ноги не удержали — упал со стула. Всё моё тело одеревенело. Никита грубо схватил меня за челюсть, огрызнулся, а я уже не мог разобрать… не мог понять. «За что? Что я такого сделал?». В мгновение ока оказался на верхнем этаже, лежачий со спущенными штанами лицом вниз на кровати. Сознание мне вернула яркая боль! Пульс участился! Никита был первым, и в отличие от Влада, он не церемонился со мной. Пыхтел как боров, держал за волосы. От его телодвижений искрами рассыпалась агония вдоль вен и мышц. Я будто сгорал заживо. Хотелось кричать, но голос застрял в горле! Потянулся к карману, где лежал подаренный Владом складной нож, однако пальцы… пальцы не слушались! Не смог протиснуть их в карман. Слабость обезоруживала меня! И от обуявшего отчаяния из глаз полились горячие слёзы. После него был второй мой одноклассник. Дальше третий и четвёртый. Тогда я уже не плакал. Сдался. Да, сдался и отдался в руки тьме. В бессознательность. «Хочу умереть, лишь бы не просыпаться». Но я проснулся. Продрогший, весь в синяках, заляпанный весь чем-то. Воняющий мочой. Один-одинёшенек на остановке посреди ничего. Всё дико болело, била дрожь. Во рту металлический привкус крови, зубы ныли. Пульсировала тяжёлая голова. И никаких эмоций. Пусто как в чёрной дыре. Без очков было сложно сориентироваться. А без денег сложно уехать. Но когда один из редких автобусов подошёл, кондукторша вошла в положение, и позволила мне добраться до города. Оттуда я уже на своих двоих поплёлся домой. «Домой! Скорее домой! К Владу!», изнывало сердце. И хотя тело работало на износ, а каждый последующий шаг отдавался невыносимой болью, я продолжал идти. Просто идти. Сквозь жару, головокружение, тошноту, вонь и отвращение к себе, сквозь стыд, сквозь злость и обиду, сквозь просачивающиеся слёзы. Я шёл домой. Потому что надежда всё перекрывала. Эта единственная во мне крошечная искра, в непроглядном мраке. Что всё как-нибудь наладится. Что всё вновь станет хорошо, стоит мне только переступить порог дома. Каким-то чудом ключи не потерялись. Дрожащими ладонями вставил их в замочную скважину, повернул тихо-тихо. «Сейчас он увидит меня, и я ему всё расскажу. Расскажу, и тогда он убьёт их! И тогда они познают все мои страдания!», думал я, входя в квартиру. Однако… сразу за углом небольшого коридорчика, мне предстала ужасающая картина: Влад спал абсолютно голый на нашей кровати, а рядом с ним — такая же голая женщина. Блондинка. Ключи со звоном ударились о пол. Оба проснулись. — Блять! Ты уже здесь? Ты же говорил, что до завтра будешь у Серёжи! — М-м-м, пиздец, чем воняет? — подала голос девушка. Я узнал её тошнотворный тон — это была Света, коллега моего брата. Сердце в этот момент упало камнем. Я молча наблюдал за тем, как Влад, едва заметив моё состояние, резко приблизился, оделся и выпроваживал Свету. Девушка недовольно поворчала, но потом всё же ушла, зажимая нос. — Вить? Вить, кто это с тобой сделал?! Ну чего ты молчишь? Вить! — дёргал он меня за плечи. А я… я не мог пошевелиться. Его голос был… как будто под водой. Если бы меня спросили каково на вкус предательство — я бы ответил, что оно горькое как миндаль, и холодное как лёд, что сковывает приток крови в мозг. Больше ничего не помню. Ничего…***
Григорий сложил длинные пальцы в замок и наклонился ко мне ближе. Глаза цвета свежих кислых яблок уставились из-под тёмных очков. Снаружи небо прояснилось, и, хотя дороги всё ещё были затоплены, стояла душная жара. — Не может быть, чтобы вы больше ничего не помнили, — мягко заявил он. — Но это так. Стою перед ним, потом провал, и вот я уже на похоронах. — Возможно ваш разум отторгает воспоминания в целях самозащиты… Попробуйте сосредоточиться? Уши вдруг заложило. То, как смотрел на меня мой слушатель вызвало колючие мурашки вдоль спины. Рвано выдохнул, закрыл глаза, и вновь окунулся воспоминаниями в ту комнату, когда я стоял перед Владом, весь избитый, истерзанный, растоптанный до основания… Кровь прильнула к голове, звон встал в ушах. По капиллярам растекалась вздутая боль. Непроизвольно я зарылся пальцами в свои волосы, попытался вдохнуть, но нос забился… кровью. Облизнул верхнюю губу. Да. Течёт из ноздрей двумя струйками. — Не могу! Не могу вспомнить! — хрипел я. — Почему? — Мне… мне страшно! — Но это уже случилось, — спокойно объяснял Григорий. — Знание факта никак не повлияет на реальность. — Не могу… И тогда мой слушатель, аккуратно взяв меня за руку, обратил на себя внимание. В ладони держал чёрный платок, которым стёр мою кровь на лице. В его глубоком хрипучем басе я услышал мягкую заботу: — Может быть, если мы вернёмся на кладбище к той могиле, то вы всё вспомните? Мне эта идея совсем не понравилась. Сердце барабанило набатом в груди, пальцы дрожали, веки защипало. Но я молча кивнул. Кивнул, и мы поехали обратно. Как только вышли из бара, свежесть охватила лёгкие прохладным ветром с запахом мокрого асфальта. Ехали так же минут пятнадцать. Молча. Лучи солнца били прямо в глаза. На кладбище трава блестела, всё ещё мокрая и зелёная. Григорий шёл впереди, а я за ним на негнущихся ногах, с гулко беснующимся сердцем. Скрипнула ржавая калитка. От сырости хотелось чихать. С надгробных плит ручьями текли осадки грозы. Стоял как вкопанный, глядя на фотографии. Оцепенел точно мраморная статуя. В животе закрутило. На меня смотрели мой старший брат Владимир… и я. В эту же секунду я упал на колени! Голову точным выстрелом в лоб прострелили воспоминания.***
Он кричал на пике тревоги. В светлых глазах широкие зрачки отражали блики. Тёплые ладони сжимали мои плечи, дёргали туда-сюда: — Не молчи! Прошу, Виктор! Расскажи, что случилось? Кто сделал это с тобой? А меня колотило от гнева изнутри. Сжал челюсти до скрипа зубов, сглотнул ком горле. «Не важно насколько сильно я буду любить. Не важно, что отдам всего себя без остатка. Не важно, что буду рядом. Не важно, даже если умру за человека. Он всё равно может уйти. Мама, Лиза… теперь ещё и Влад. Все мои слова и чувства, подаренные дни, разделённые ночи — пусто. Всё пусто. Старания впустую. Силы, каждый шаг — впустую! Я никому не важен. И по-настоящему… дать что-то не могу. Кроме…» Импульс тысячи электрических зарядов, глубокий вдох, адреналин! Глаза мои налились отчаянной яростью, наконец-то пальцы послушались. Достал нож и резким крепким движением вонзил ему в брюшную полость. Клинок вошёл по самую рукоять. Влад издал глухой стон, глаза навыкате от шока. — Ты всё равно уйдёшь! Всё равно уйдёшь! — шептал я ему на ухо. — Но больше не предашь меня. — Вик… — сначала Влад прислонил ладонь к месту удара, откуда горячим красным пятном растекалась кровь. Затем испачкал моё лицо, и медленно осел на пол. Опустившись с ним, держал его за затылок, глядел в эти любимые умирающие глаза. На душе не было ничего, кроме бескрайней апатии. Внезапно зазвонил его телефон в кармане. Отвратительный писклявый рингтон всё трещал и трещал, пока мы были на полу. Под ним растекалась алая лужа, чьи края вскоре достигли моих колен. А когда трезвон прекратился, и в квартире снова наступила душащая тишина, грудь Влада больше не вздымалась. Остекленелые кукольные глаза смотрели в потолок. — Влад? — позвал я его не своим голосом. В горле словно шерсть застряла. Получался сдавленный хрип. — Брат?! Вот теперь вуаль апатии схлынула, давая дорогу безудержному горю. Дёргал его в попытках разбудить, однако было уже поздно. И сорвались гроздья хрустальных капель. Скатывались дорожками к подбородку, капали на его скулы. Смешанные с алой кровью. — Пожалуйста, очнись! Блять! Прости меня! Прости, Влад! П-пожалуйста! Ну пожалуйста! Отчаяние накрыло с головой многотонной волной. Захлебнулся в ней. И уносило меня всё быстрее в водоворот панических атак. Сердце с ума сходило. Столько крови на полу! Столько слёз на его мёртвом лице! Мой голос, сорванный кричал что-то. В дверь забарабанили соседи. Его телефон снова запиликал. Припал к сухим губам в последнем поцелуе. Тёрся, льнул, гладил волосы, задыхался! Плакал бесконечно. Весь мир сузился до одной этой маленькой комнаты. До тех пор, пока не услышал громыхание серьёзных кулаков. — Полиция, открывайте! — Прости меня, — прошептал я Владу в губы. После чего, опустив его веки, направился на балкон. Чуть не поскользнулся на крови, но устоял. Открыл окно, пачкая стекло, взглянул на дорогу внизу. Поджилки тряслись, и в животе ёкнуло. Мне было очень страшно, но ещё страшнее было бы открыть дверь. Поэтому я, закрыв глаза, встал на карниз и сорвавшись с края — полетел вниз головой.***
— Почему вы сделали это? Почему убили своего брата? — спросил меня Григорий, положив свою ладонь мне на плечо. — Потому что это было единственное, что я мог дать ему. Он бы всё равно ушёл. Он бы винил себя. За то, что сделал со мной. За то, как это отразилось на мне. Его бы ожидала мучительная жизнь в метаниях. Без покоя. Без счастья. Поэтому я решил… решил всё прекратить. Мгновенье назад руки мои были сухими и чистыми. Теперь же я видел на них только липкую алую кровь.
