Грани дозволенного

      

Рано или поздно они должны были зайти слишком далеко

      Некоторые предпочтения Чайльда оказываются для Чжунли настоящим сюрпризом. «Игровое изнасилование» — такой извращенной фантазией неловко делиться даже самому бесстыдному человеку. Мораксу не нужна особая проницательность, чтобы понять: после стольких встреч Чайльд всё ещё чувствует себя уязвимым наедине с ним. Парень с присущей ему спонтанностью делится своим фетишем, предлагая в качестве идеи для грядущей сессии. Чжунли, до этого рассказывавший про сравнительно невинные схемы для шибари, выглядит обеспокоенным.       — Не слишком ли ты торопишься? Я думаю, что подобный опыт будет чересчур болезненным для тебя как физически, так и эмоционально.       Чайльд как всегда бессовестно игнорирует любую психологическую подоплёку:       — Разве я не говорил? У меня очень высокий болевой порог.       — Правда? — Чжунли не прячет своего скептицизма. На языке вертится вопрос, в каких обстоятельствах Тарталья впервые об этом узнал.       — Думал вы успели заметить. Но что-то вы не выглядите сильно радостным.       В самом деле, Чжунли не особо доволен открытием. Напротив, оно волнует его: Чайльд уже зарекомендовал себя как отчаянный мазохист готовый без раздумий подвергнуть себя опасности. Менее ответственный доминант мог бы воспользоваться его безрассудностью, сломать, дабы сполна упиться властью. Конечно, это он никогда себе не позволит . Ему одинаково нравится как разрушать, так и созидать. Делать больно и утешать, оставлять болезненные следы на веснушчатой коже и с удовольствием смотреть как они заживают.       — Такая особенность — как обоюдоострый меч. Она может помочь вывести наши игры на новый уровень, и она же может привести к полному краху. Чайльд, разве ты сам не заметил, что во время пика удовольствия перестаёшь адекватно оценивать реальность? В том числе и причиняемый тебе вред. Я это хорошо чувствую по твоему поведению после сессий.       — Вот именно, вы сами в состоянии определить в порядке я или нет. Если ситуация выйдет из-под контроля — вы остановите игру.       Чжунли хочет возмутиться перекладыванием ответственности с больной головы на здоровую, но следующие слова заставляют его замолчать:       — Я доверяю вам больше, чем вы думаете. Вы никогда не заставляли сомневаться в моём выборе.       Слова, может быть, и звучат банально: «Кому, если не своему доминанту должен доверять сабмиссив?» — но Чжунли не в состоянии выкинуть их из головы. Нет, наверное, дело не в том, что Чайльд сказал, а как. С непривычным для него простодушием и без типичной лукавой ухмылки. Словно этим он хотел сказать нечто большое. Чжунли укоряет себя за то, что, как всегда, всё усложняет, придавая значения бессмысленным деталям. Однако, одну вещь он не может выбросить из головы: Чайльд не представляет какую имеет власть над его желаниями. Моракс далеко не такой правильный как может показаться со стороны: идея взять партнёра силой будоражит его не меньше, чем Чайльда. Заставляет его воображение рисовать самые непристойные картины и подталкивает поскорее согласиться на рискованную затею. Единственное что его пока останавливает — это собственное благоразумие.       Забота о благополучии сабмиссива…Что это? Его добрые намерения, порядочность или всё то же желание установить контроль? И забота порой имеет эгоистичные мотивы: не дать Чайльду устанавливать свои порядки в их играх, сохранить власть, не сломив его. Запечатлеть в памяти не только его боль, но и удовольствие.       Чжунли невзначай поглядывает на Тарталью, который мечтательно уставился на пейзаж в окне, ожидая его ответа. Тот в последнее время само воплощение примерного поведения. Может стоить поддаться его капризам и наградить мальчишку? В конце концов, чтобы укрепить свою доминацию нужен не только кнут, но и пряник.       — Хорошо, ты меня уговорил. Давай попробуем по-твоему. Однако, для начала тебе потребуется добиться моего расположения. Знай, это будет непросто.       Откровенно говоря, Чайльд давно заслужил свою награду за практически идеальное послушание, но не стоило упоминать это вслух. Как бы ему не хотелось его побаловать, нельзя становиться слишком мягким.       Чжунли предвкушает тот долгожданный момент, когда сможет воплотить мечту Чайльда в жизнь.       

* * *

      В те бессонные ночи ещё до встречи с Мораксом Чайльда не покидали фантазии о том, как его тело могли бы использовать против воли. Одной только мысли о себе, в роли бесправной игрушки для удовлетворения чужих потребностей, хватало чтобы почувствовать приятную тяжесть в паху.       Задумываться, почему его возбуждают такие отвратительные и аморальные вещи не хотелось. Одно Чайльд знал наверняка: он любит боль и эти чувства вполне взаимны, не даром она преследовала его попятам в течении всей сознательной жизни. Или это он преследовал её? Неважно. Должно быть такова его природа… Уличные драки, синяки и разбитые костяшки — его самые верные спутники с подросткового возраста.              В этот раз Моракс даже не здоровается с ним у порога. Молча затаскивает его в апартаменты и прижимает к стене прямо в коридоре.       «Прям как я тогда его у ресторана» — некстати вспоминает Чайльд.       Вместо приветствия его губы сминают грубым поцелуем. Чжунли вжимает Тарталью в жёсткую стену, пытаясь стянуть с него верхнюю одежду.       — Погоди, дай мне нормально раздеться. — Чайльд нервно смеётся. Пока он расстёгивает молнию ветровки, Моракс безжалостно припадает к его шее. Начинает с мокрых поцелуев, переходящих в глубокие засосы и в какой-то момент больно, словно дикое животное, прикусывает кожу.       — Ай! Прекрати…пожалуйста.       — А раньше обращался ко мне на «вы». Куда делись твои манеры, мальчишка? — говорит Чжунли, прерывая свои истязания, и не дождавшись внятного ответа, вновь припадает к нежной шее.       — Простите, только дайте мне самому раздеться. Пожалуйста.       — Это последнее, что ты можешь у меня попросить сегодня.       Чжунли уходит в глубь квартиры, оставляя Чайльда наедине со своими мыслями. Стараясь не накручивать себя, он разувается, вешает куртку на крючок и принимается смиренно ждать Моракса. Проходит минут десять, но тот всё никак не приходит. Парень не решается окликнуть его и самостоятельно направляется в спальню. К его удивлению, там пусто. Чайльд лелеет надежду на то, что господин скоро вернётся. Пользуясь свободной минутой, он с любопытством разглядывает фотографии в рамках, стоящие на книжных полках.       Полностью отвлечённый, он не замечает тихих шагов за спиной. Когда Тарталья осознает постороннее присутствие уже слишком поздно. Чьи-то сильные руки хватают из-за спины: одна ладонь ложится ему на хрупкую шею, а другая закрывает глаза. Чайльд отчаянно пытается освободится, однако все попытки к сопротивлению оказываются бесплодными, незнакомец явно превосходит его по силе. Повернуться к злоумышленнику лицу оказывается просто невозможно: настолько тверда чужая хватка. На мгновенье злоумышленник убирает ладонь с лица, только чтобы опять лишить его зрения.       Чайльд не успевает опомниться как плотная маска ложится на лицо и глаза застилает темнота. Стоит ему дернуться в попытке снять плотную ткань, как его руки грубо заламывают за спину. В тишине комнаты слышно шуршанье пакета, и вскоре он чувствует, как его запястья связывают тугой верёвкой. Оцепенение проходит моментально, и Чайльд не может сдержать панического вскрика.       Просьбы о помощи бесцеремонно прерываются ладонью, которая закрывает теперь не только рот, но и нос. Нехватка кислорода наступает пугающе быстро, и Тарталья с ужасом осознает своё положение. Сжалившись, незнакомец ослабляет хватку так, чтобы тот сделал несколько спасительных вдохов. После этого Чайльд смирившийся со своей участью, позволяет надеть на себя кляп. Он хорошо понимает молчаливый намёк: «Не сопротивляйся, а то будет хуже».       Убедившись в том, что жертва абсолютно беспомощна мужчина решает подразнить её. Шею Чайльда снова сжимают: теперь не для угрозы, а лишь забавы ради. Стоит ему недовольно промычать в кляп, как чужие ногти впиваются в нежную кожу, намекая, что он не имеет право даже на это. Потом незнакомец переходит к его белой рубашке. Позади слышится недовольное цыканье. Расстёгивая бесконечные пуговицы, мужчина, быстро теряет терпение. Одним резким движением ткань рвётся, заставляя несколько пуговиц со звоном упасть на пол. Рубашка остаётся висеть на Чайльде жалкими рваными клочками, выставляя на показ беззащитную грудную клетку. Похититель наслаждается видом и не теряя времени переходит к его соскам. Чередуя нежные поглаживания с грубыми щипками, он выдавливает из Чайльда приглушённые стоны. Ласки прерываются ровно в тот момент, когда возбуждение «жертвы» становится совсем очевидно.       Не будь на нём кляп, Чайльд бы искренне улыбнулся. Чжунли, как всегда, превзошёл все его ожидания. Застал врасплох, напав со спины и не дал шанса увидеть его лицо. Идеально продумал сценарий, чтобы его сабмиссив смог погрузиться в свою самую запретную фантазию.       Моракс быстро понимает, что Чайльд начинает слишком расслабляться. Он оттягивает его за рыжие волосы и приблизившись к губам как можно ближе говорит:       — Видел бы ты себя сейчас. Жалкое зрелище.       И не давая выдохнуть ехидно добавляет:       — Следуй за мной. Если будешь хорошим мальчиком, может быть я тебя отпущу.       Чжунли берёт его под руку, выводя из спальни в глубину коридора. Чайльд прислушивается каждому звуку пытаясь понять, куда его ведут. Он не так хорошо знал апартаменты Моракса, чтобы ориентироваться в них вслепую. Когда его доводят до нужной комнаты, от доминанта не требуется много усилий, чтобы поднять беспомощное тело, усаживая Чайльда куда-то наверх. Мраморная поверхность столика наводит на догадку: его привели в ванную.       С жуткой отчётливостью парень слышит, как Чжунли закрывает дверь на замок. Игры окончились — теперь ему точно некуда бежать. Даже закрытыми глазами Чайльд чувствует прожигающий взгляд Моракса. Он с садистическим удовольствием наблюдает как парень беспомощно ожидает, когда на него снова обратят внимание. С него ещё не сняли джинсы, из-за чего изнывающий член болезненно упирается в ткань.       — Бедный мальчик. — произносит он одними губами, так чтобы Чайльд не услышал.       Моракс подходит поближе и наклонившись расстёгивает ремень, избавляя его от одежды. Чайльд инстинктивно пытается помочь снять её до конца, подмахивая ногой. Чжунли недовольно хмыкает и в наказание хлёстко шлёпают по ляжке.       — Не брыкайся, а то ударишься о зеркало. — сухо предупреждает доминант.       В этот же момент у Чайльда перехватывает дыхание, когда горячее дыхание почти касается его возбуждения. Но Моракс не потакает чужим желаниям и резко впивается зубами в чувствительную кожу бедра. Один укус за другим, он продолжает метить его, клеймя как свою добычу. Чайльд не унимает дрожь и смакует ощущения, представляя каким цветом нальются следы их утех на следующий день. Чжунли с удовольствием облизывает последний укус и наконец спускает бельё. Гладит его воспалённую кожу, спускаясь всё ниже. Открывает флакон со смазкой и щедро поливает ею анус и ягодицы. Внизу тут же отзывается неожиданно приятный жар и Чайльд стыдливо вздрагивает, догадываясь что для него выбрали разогревающую смазку. Как будто ему и так недостаточно жарко. Насладившись его очаровательной реакцией, Чжунли проникает в него. Кажется, что доминант не растягивает, а буквально мучает его. Длинные пальцы не спешат стимулировать простату, но двигаются достаточно глубоко, чтобы заставить изнывать от нетерпения.       — Надеюсь тебе не нужно напоминать, что ты не имеешь права кончать раньше своего господина?       Чайльд с энтузиазмом кивает, призывно раздвигая ноги ещё шире, не в силах изображать сопротивление.       — Я сейчас срежу верёвки, не вздумай дёргаться, понял?       Тарталья с замиранием сердца чувствует лезвие, очерчивающее кожу рук. К его облегчению Моракс без промедления расправляется с путами. Чайльд сразу догадывается зачем это нужно и опирается ладонями о каменную поверхность, чтобы сохранить равновесие. Если бы до этого его крепко не держали за талию, то он бы давно сорвался и упал на кафельный пол.       Чжунли ещё немного играется с ним: растягивает на своих пальцах, несколько раз проходится по простате и тут же выходит из него. Чайльд не успевает недовольно замычать, как в него недвусмысленно упирается головка и Моракс входит одним движением.       Пусть они занимались сексом не в первый раз, Тарталья так и не смог привыкнуть насколько глубоко Чжунли способен в него проникнуть. Без боли принять такой член просто невозможно, но он не смеет на это жаловаться. Ему всегда нравились острые ощущения. Чжунли, в свою очередь не даёт времени отдышаться и начинает наказывать его изматывающе быстрым темпом. Чайльд отчасти даже благодарен кляпу — без него соседи точно услышат его надрывные стоны.       Темнота обостряет все чувства. Его собственные всхлипы, тяжелое дыхание Чжунли и конечно отчётливый запах секса — для настолько головокружительных ощущений совсем не нужно зрение.       Ткань его маски стала мокрой от слёз и Чайльд уже начинает забывать, что это игра. Будто тело вовсе не принадлежит ему, и что бы не произошло он позволит надругаться над собой, не имея иного выхода. Иного выхода… Чайльд смутно вспоминает, что существует какое-то особенное слово, которое поможет окончить его страдания, но зачем оно вообще нужно — совсем непонятно. Он вещь, он кукла, он игрушка. Разве вещь имеет право голоса? Сопротивляться не хочется, хочется плыть по течению, позволить волнам удовольствия поглотить его. Наверное, он для это и создан, чтобы его брали и брали, и брали… Особенно глубокий толчок выбивает его из транса, заставляя содрогнуться в оргазме. Чжунли не спешит останавливаться, мучительно терзая его до последнего стона. Потерявшись в отголосках удовольствия, Чайльд ощущает приятное тепло, разливающееся внутри и радуется ему больше, чем своей разрядке: он удовлетворил господина.       Чайльд задумывается о том, что Чжунли сейчас уйдёт. Оставит его заполненным спермой сидеть в одиночестве без права на возражение. И он не сможет сопротивляться воле своего господина. Одно только его слово — для него закон. Однако, Моракс не спешит покидать его тело.       Грубая рука ложится ему на затылок, чтобы снять с него маску. Яркий искусственный свет неприятно слепит Чайльда и непрошенные слёзы вновь застилают глаза. От неприятных ощущений Чайльд жмурится и отворачивается в сторону.       — Повернись.       По одному голосу он не может определить, доволен им господин или нет. Усилием воли Чайльд оборачивается, пытаясь понять, что от него требуется. Чжунли выглядит непривычно растрёпанным и покрасневшим.       «Как хорошо, что не я один на пределе»        С него снимают последний элемент бондажа — кляп. Однако, он не спешит подавать голос: ждёт разрешения или какого-либо знака. Моракс приподнимает Тарталью за подбородок, чтобы тот посмотрел наверх. Там его ждало отражение собственного тела, изнывающего от новой волны возбуждения.       Как он мог о нём забыть.       «Зачем тебе этот дурацкий стеклянный потолок?» — когда-то дразнил он его. Мужчина осуждающе нахмурился и назвал это «оригинальной задумкой дизайнера». Тогда он поверил ему на слово: Чжунли действительно походит на эстета, придающего большое значению красоте домашнего интерьера. Теперь понятно, к чему была такая креативность.       — Не отводи взгляд и смотри внимательно — это настоящий ты, можешь больше не притворяться. — в глазах Чжунли проскальзывает тщательно скрываемая нежность. Мимолётная заминка пропадает, и он добавляет более грубым тоном:       — Представь, если кто-нибудь узнает какой ты на самом деле? Маленький извращенец, кончающий пока его насилуют. Кто примет такую шлюшку как ты?       Чайльд глупо моргает, ещё не уверенный можно ли ему говорить. Ему действительно некуда прятаться от правды: за спиной и сверху зеркала, а спереди насмешливая улыбка Моракса Не дождавшись разрешения, он ломанным голосом отвечает:       — Вы, только вы, господин.       — Молодец! Признание — первый шаг к исправлению.       Несмотря на похвалу Моракс чуть сжимает его шею.       — Теперь напомни мне, Тарталья. Кому ты принадлежишь?       «Как бы мне хотелось, чтобы вы сейчас назвали моё настоящее имя» — думает Чайльд, от волнения задерживая дыхание.       — Вам. Конечно вам, господин.       — Я не слышу тебя. Повтори ещё раз, только громче. Кому принадлежит твоё тело?       — Целиком вам, господин Чжунли.       — Ну вот, не так уж и сложно, не правда ли? Какой хороший мальчик.       Моракс гладит его по голове ласково, словно тот какое-то домашнее животное. Насладившись тем, как Чайльд плавится под его касаниями, он берёт его за подбородок притягивая к себе, чтобы слиться в поцелуе. Одновременно с этим он начинает двигаться в нём снова, вколачиваясь уже не так резко и грубо, но по-прежнему безумно глубоко.       Утонувшему в пьянящем возбуждении, Чайльду теперь ничто не мешает прикрыть глаза и полностью раствориться в ощущениях, но он послушно не сводит взгляда с отражения. С трепетом внимает каждой детали. Зрелище воистину незабываемое: утонувшие в порочном наслаждении вместе они смотрятся идеально. Вдруг, к его неудовольствию Моракс прерывает поцелуй. Прикусывает за ухо и чуть оттягивает серёжку, так что Чайльд стонет от приятной боли.       — Ты такой красивый, когда не скрываешь свои истинные чувства. Мой мальчик, полностью мой.       Чайльд со стыдом наблюдает как его щёки наливаются красным ещё сильнее. Ему до безумия нравится похвала и милые клички. Точно не меньше, чем любая порка и унижения. Ему нравится…он.       Сердце стучит быстро и оглушающе громко, так что голова начинает кружиться. «Чжунли наверняка уже заметил мои чувства» — подсказывает его затуманенное сознание.       Был ли то переизбыток эмоций или усталость, но томное удовольствие в один момент сменилось тревогой. Смотреть на себя со стороны становится невыносимо. Особенно когда его заботливо обнимают за плечи и целуют в щёку, шепча какие-то неразборчивые глупости, Чайльд никак не может расслабиться. Ему чудится будто этот уютный момент вовсе не принадлежит ему. Это так неправильно смотреть так тепло, будто он что-то большее чем похотливая потаскуха из приложения для знакомств. Пусть это всё хорошо продуманная игра, готов ли Чайльд к тому, что она может закончиться в один миг?       Будто чтобы добить его, из уст Моракса срывается новая похвала:       — Всё ещё смотришь в зеркало? Мой хороший мальчик.       Чайльд понимает, что он пропал. Он не может понять, что конкретно довело его до края пропасти. Были то лёгкие поцелуи, обманчиво невинные касания или пустые слова, в которые Чжунли скорее всего не вкладывал никаких чувств, но от чего-то они казались такими искренними. Да, наверное, всё-таки это были они.       — Красный. — шепчет он, не надеясь, что услышат.       Впрочем, Чжунли понимает его сразу хоть он выглядит немного удивлённым. Он выходит из него, стараясь не причинить лишнюю боль, отстраняется и смотрит с плохо скрываемой тревогой.       — Чайльд, что случилось? Тебе больно? — спрашивает он и не получает никакого ответа.       Немного помедлив, он нежно проводит рукой по его лбу отодвигая чёлку, на что Чайльд дёргается от неожиданности.       — Прости. Ты не хочешь, чтобы я тебя сейчас трогал?       Тарталья едва двигая губами бормочет «да» словно забитый ребёнок.       — Хочешь побыть один?       — Нет, разве я могу выгнать вас из ванной?       — Чайльд, всё в порядке. Просто скажи честно, что ты сейчас хочешь.       Ах, если бы он только мог. Где-то в глубине души, Чайльд давно знает, что ему нужно. Но он не сможет признаться сейчас, когда он стоит в чужой ванной: голый, грязный и абсолютно жалкий.       — Да, давай я побуду один, приведу себя в порядок и…       — И потом мы поговорим, о том, что произошло, хорошо?       Не тратя время на лишние страдания, он сразу принимает холодный душ, смывая с себя остатки их близости. Рядом с стиральной машинкой Тарталья замечает свою любимую футболку, которую забыл здесь в прошлый раз. «Не поленился постирать» — в который раз он благодарен внимательности Чжунли.       Выйдя из ванной, Чайльд слышит отдалённый свист кипящего чайника и направляется на кухню. Там его уже давно ждут: на столе его любимое печенье и чашки для чая. Он неловко мнётся у порога, но всё-таки присаживается на свободный стул напротив. Залив горячей водой заварочный чайник, Чжунли прерывает тишину:       — Чайльд, мне очень жаль, я сделал тебе больно. Это полностью моя вина.       — Нет-нет-нет — это неправда. Вы мне не сделали больно. Вернее…всё не совсем так. Не из-за этого я использовал стоп-слово.       Перед тем как ответить Чжунли дует в чашку и делает небольшой глоток.       — В чём тогда дело?       — Знаете, то, как вы называете меня своей собственностью, просите называть меня «вашим». Для меня это становится слишком…слишком реальным.       — Тебе это причиняет дискомфорт?       Если он сейчас не скажет правду это будет неправильно по отношению к Чжунли. Противоречивые чувства переполняют его нутро, так что их больше невозможно держать в себе. Чайльд опускает голову и решает отпустить все свои страхи:       — Нет, наоборот — мне это слишком нравится. Настолько, что я не могу принять тот факт, что в самом деле не принадлежу вам.       Гнетущее молчание давит на него, но Чайльд не смеет поднять взгляда, дабы увидеть реакцию Чжунли. Он продолжает:       — Я знаю, может это не самый подходящий момент, но я больше так не могу. Вы мне нравитесь. Не как доминант или просто партнёр по сексу. Вы понимаете, что я имею ввиду?       — Чайльд…       Тарталье достаточного услышать тон его голоса, чтобы пожалеть о своих словах. Он поднимает голову и с сожалением мирится с суровой правдой.       Чжунли не рад его признанию.       Почему-то он ожидал другой исход. Знакомой улыбки и тёплого взгляда. Хоть чего-нибудь. Чжунли смотрит на него своим проклятым непроницаемыми глазами. Мутные зрачки мертвее чем у него самого. Что можно в них прочитать, если там лишь пустой блеск? Похоже, что он не ожидал признания и не находит нужных слов в ответ. Из гостиной доносится рингтон от старенького мобильника, но мужчина его игнорирует, когда наконец отвечает:       — Думаю ты хорошо помнишь: в нашем контракте оговаривался другой вид отношений.       — Я знаю, но… — однако, ему так и не дают объясниться.       — Чайльд, мне кажется это плохая идея. Сейчас совсем не то время, чтобы говорить об отношениях. Нельзя принимать решения руководствуясь эмоциями.       «Плохая идея?»       — Мы друг друга почти не знаем.       «Как смешно, а я думал иначе».       — То, что тебе нравится наши отношения как доминанта и сабмиссива, не значит, что тебе понравится встречаться со мной.       «Действительно, с чего бы я вдруг надеялся на взаимность?»       И вот так его отшили. Назойливая мелодия телефона, как саундтрек к его позору, продолжает звенеть, действуя на нервы. Только теперь Чайльд замечает, что в непроницаемой маске Чжунли присутствуют трещины. Медовые глаза чуть прикрыты в меланхоличной задумчивости. Похоже, что Моракс чувствует себя не в своей тарелке. Не знай Тарталья его так хорошо, то подумал бы, что он взволнован. Мысли о том, что именно является причиной его волнения, старательно избегаются. На подсознательном уровне Чайльду нестерпимо больно даже думать об этом.       Всё было ясно как день — он сам навязался Чжунли. С самого начала их отношений с ним держали чёткую дистанцию, пытались отшить ещё на первом свидании. Жаль, что он никогда не привыкал думать головой. Осознанно обманывал себя, привязываясь к доминанту всё сильнее. Но смысла продолжать унижать своё достоинство он не видел.       «Самое время сжигать мосты»       — Чжунли, может стоит подойти к телефону? Вдруг что-то важное?       — Хорошо, подожди пока здесь. Только, пожалуйста, никуда не уходи. Мы ещё не договорили.       Тарталья кивает и ждёт, когда Чжунли уйдёт к себе. Из любопытства прислоняет ухо к стене, прислушиваясь к голосу в гостиной. И когда убеждается, что мужчина занят разговором тихо покидает квартиру.       Какая ирония, Чжунли так и не усвоил то, что он подчиняется приказам, а не просьбам.

* * *

      По пятницам «Доля ангелов» закрывается на час раньше обычного. Здесь компания старых университетских друзей устраивает уютные вечерние посиделки вместе с хозяином заведения. Рагнвиндр всегда настаивает на одном правиле — никакого алкоголя. «Если хотите напиться вусмерть идите с Розарией и устраивайте вместе алкомарафон» — ставит ультиматум он. Благодаря нему встречи обычно проходят более или менее цивилизованно: они играют в карты или настолки (но никакой «Монополии» — другое негласное правило, появившееся после того, как Итэр и Аякс чуть не подрались посреди игры).       — Чайльд что-то зачастил опаздывать. В прошлый раз вообще не явился и даже нас не предупредил. Он что, опять со своим доминантом развлекается?       — Кэйа, не завидуй чужому счастью. — вздыхает Люмин.       — Это всё добром не кончится — допив залпом стакан сока причитает Дилюк.       — У тебя хоть что-нибудь кончается добром?       — Уж лучше бы помолчал, Кэйа. Ты сам втянул его в свою нездоровую херню. Как будто он до этого недостаточно влезал в неприятности.       — Нездоровую? — повысив голос выпаливает Альберих.       — Не реагируй ты так. Мы сейчас говорим не о тебе, а про Чайльда. Ты сам знаешь: у него есть проблемы. Те, что принято решать в кресле у психотерапевта, а не на кровати в наручниках.       Люмин, до этого терпевшая их перепалку не выдерживает:       — Вам не стыдно обсуждать его личную жизнь у него за спиной?       Кэйа смотрит на неё исподлобья и глумливо фыркает:       — Раньше совесть тебе никак не мешала сплетничать.       — Одно дело обсуждать любовные приключения нашей старосты, строящей шашни с библиотекаршей, а другое…Он вообще-то наш друг.       Внезапно у чёрного выхода слышится копошение и скрип двери, пресловутый «друг» непринужденно заваливается в бар. Чайльд не тратит время на приветствия и небрежно усаживается на свободное кресло:       — Налейте мне что-нибудь. У меня сегодня паршивый день.       — Никакого алкоголя, бар закрыт. — отрезает хозяин.       — Если я сейчас не напьюсь или не разобью кому-нибудь лицо, то просто сойду с ума. Так что выбирай, Рагнвиндр.       Дилюк знает не понаслышке: спорить с расстроенным Чайльдом себе дороже. Парень молча встаёт из-за стола и прежде, чем уйти в подсобку за бутылкой самого паршивого вина поворачивается к брату с многозначительным взглядом: «Я же говорил».