Часть 6
5 октября 2022 г., 19:09
Примечания:
Мне очень стыдно, что я обещала выложить эту главу намного раньше, но на это были свои причины...она меня буквально бесит! Как я её не переписывала, я ей всё равно недовольна😥
В любом случае спасибо каждому, кто оставлял отзывы и лайки. Приятного чтения!
Тарталья никак не мог понять: притягивает ли он к себе конфликты или это они притягивают его
К величайшему недовольству Рагнвиндра их пятничная встреча скоро перерастает в самую настоящую попойку. Тарталье не стоит большого труда уговорить друзей изменить их первоначальные планы. И неважно, что Дилюк строго настрого запрещает разграблять запасы его бара, все угрозы быстро забываются. В ход идёт не только вино и благопристойные коктейли прямиком из меню. У Кэйи совершенно кстати под плащом находится бутылка водки, а Люмин по-быстрому посылает брата за двумя коробками пива. «В собственном баре имею меньший авторитет чем этот рыжий идиот», — угрюмо бормочет Дилюк. Нельзя сказать, что он в самом деле ненавидит Чайльда. Но бесит ли он его? Ещё как! Однако, в текущих обстоятельствах имелся весомый плюс — с упоением наблюдать за тем, как Кэйа пытается справиться с пьяным Чайльдом. Для его брата совсем нетипично трястись над кем-то в минуту слабости. «Какое забавное зрелище» — мимолётом думает Дилюк. Поначалу Альберих играет роль хорошего копа: успокаивает и понимающе кивает на бессвязные тирады о неразделённой любви, одновременно пряча от Чайльда все острые предметы. К сожалению, тот не ценит его усилий и продолжает буянить. Упрашивает выйти с ним на улицу и выпустить пар, набив лицо какому-нибудь придурку в первой попавшейся подворотне. Похоже, Чайльд и впрямь ностальгирует по временам школьного хулиганства. Кэйа злится и угрожает, что если тот не прекратит говорить подобные глупости, то Дилюк выгонит его из бара. Желание кровопролития тут же испаряется и Чайльд начинает потихоньку впадать в уныние. Что было неудивительно: других способов отвлечься от ноющей боли в сердце у него попросту нет. Не проходит и часа, Чайльд окончательно ломается. Начинает как заведённый пересказывать Кэйе разговор с Мораксом. Между хныканьем он лепечет: — Мне надо позвонить Чжунли и извиниться перед ним. Сказать, что глупо пошутил. Всё будет как раньше. Где-то у барной стойки Люмин уставшая от любовных драм кричит: — Кто-нибудь заберите у него телефон, пока он окончательно не опозорился! Кэйа лёгким движением руки выхватывает смартфон из трясущихся рук Чайльда. — Отдай! Кэйа, отдай телефон или тебе не поздоровится. Всем в баре было хорошо известно: Альберих переносит алкоголь на порядок лучше Чайльда. Ему не стоит труда вспомнить чужой пароль. Без всяких раздумий, он меняет его, дабы друг не натворил того, о чём бы пожалел завтра. Когда телефон возвращается обратно к хозяину, пьяный в стельку Тарталья не сразу понимает, что вообще произошло. — Я…я не могу ему позвонить. Почему? Почему? — Успокойся, Чжунли наверняка уже спит. Разберёшься с ним завтра, на свежую голову. Давай лучше нормально отдохнём. Смотри, Дилюк принёс нам закуски. На какое-то время Чайльд действительно веселеет. Он выпрашивает у Итэра гитару и начинает, отвратительно, совершенно не попадая в ноты наигрывать какую-то пошлую русскую попсу. Или как он её потом в слезах называет «шедевром его школьных лет». Итэр пришедший позже всех, не заставший и половины любовных терзаний, подсаживается к другу и простодушно спрашивает, не случилось ли с ним ничего. Один неосторожный вопрос и Чайльд снова ощущает себя подавленным. Забыв про всякий стыд, он выкладывает подчистую всю историю с Чжунли, упуская совсем уж интимные детали. Пряча глаза в отражении бокала, Чайльд приходит к неутешительному выводу: — Я перечитал наш с ним контракт. Мне кажется, я совершил большую ошибку, не вглядываясь в него повнимательнее. — Что, мама с папой не учили тебя читать документы прежде, чем их подписывать? — Учили, мудила, ещё как учили. На самом деле он не несёт в себе никакой нотар…нотариаль... — Тарталья поправляет взъерошенные волосы, пытаясь собраться с мыслями. — В общем никакой юридической ценности. Однако, контракт имеет особый смысл для нас обоих. Чжунли объяснил мне так: он должен помочь нам построить взаимопонимание и доверие. Я тогда подумал: «Зачем беспокоиться о его содержании, если главное в нём — это доверие?». — Хм, это не очень умная мысль. Ведь нашёлся всё же какой-то подвох, я правильно понимаю? — Я никогда особо не задумывался над одним из пунктов… Чайльд мрачно усмехается, вспоминая, как в последний раз перечитывал контракт по пути в бар. 2.2. Отношения вне рамок контракта Вне сессий личная жизнь доминанта и сабмиссива остаётся неприкосновенна. Обе стороны контракта имеют право на сексуальные и\или романтические отношения с третьими лицами. Как доминант, так и сабмиссив не имеют права вмешиваться или препятствовать личной жизни своего доминанта или сабмиссива. Открытое обсуждение с посторонними лицами интимных сторон отношений между субъектами контракта строго запрещено… Если бы в шестнадцать лет Тарталье не пришлось пройти курс по управлению гневом, то он давно бы швырнул свой телефон вместе с контрактом в ближайшую стену. — Как-то раз я в шутку спросил его о наличии других сабмиссивов. Чжунли тогда признался, что никого кроме меня у него нет. Но это же не значит, что так будет всегда? Я могу быстро ему наскучить. Он сам говорил, что я плохо следую правилам, часто нарываюсь на наказания и… Чайльд не выдерживает и в сердцах бьет кулаком по столу. — И у меня даже нет права злиться, если он найдёт себе кого-то другого. Ведь это не нарушает правила! Всё согласно чёртову контракту! Итэр окидывает его сочувствующим взглядом и отодвигает полупустой бокал подальше от Чайльда. — Прекрати себя терзать и просто поговори с ним. Чайльд на автомате кивает, но в голове всё ещё вертится злополучный контракт. Точнее одна его единственная строчка. романтические отношения с третьими лицами «Чёрт, ну почему мне так больно думать об этом? Я и так знал, что мы ничего друг другу не должны» Как только Итэр отвлекается, Чайльд вновь тянется к коктейлю, выпивая тот залпом. И неважно, что эффект эйфории окажется недолгим, забвение всё же лучше боли. Он думает о тех мучительных минутах, когда после признания с замиранием сердца ждал ответа. Тогда Чжунли был непривычно равнодушным, отстранённым, далёким будто их разделяло тысячи километров. Скупой и холодной ответ на его искренность отпечатался на подкорке сознания. Чайльд про себя проговаривает обрывки слов, что самовольно подслушал, прежде чем сбежать из квартиры. Тогда Чжунли, не тратя времени на вежливости, сходу спросил у собеседника: — Ты пьян? Дурацкий допотопный «Nokia», который Чжунли напрочь отказывался менять, стоял на громкой связи, позволяя расслышать немного писклявый голос по ту сторону трубки. Сквозь помехи связи Тарталья разбирает часть диалога: — …не будь занудой Чжунлии! …мы договаривались, ты забыл? — Не помню того, чтобы я говорил, что сегодня свободен. — …хоть на часок! — Я занят. В первый раз он слышал Чжунли настолько раздражённым. Видимо тот терпеть не может людей, которые не уважают личное границы. — Какие у тебя могут быть дела… Эй, не бросай трубку! — Встретимся позже. Когда ты свободен? Чайльд не решается дослушать разговор и ноги сами ведут его прочь из квартиры. Уже на выходе из подъезда, он делает попытку осмыслить произошедшее и унять удушающее волнение. Вдох-выдох и снова вдох. Посчитать до десяти. Прежде чем с безысходностью облокотиться о холодную стену, он обреченно думает: «Может со стороны я такой же навязчивый?» Теперь Тарталья знает неутешительный ответ. Да, он точно такой же. Единственное что его отличает от того незнакомца: Кэйа позаботился о, том, чтобы он не мучил Чжунли пьяными звонками. И почему его до сих пор тревожит существование других партнёров? Это было ясно как день — он для Моракса далеко не первый и не последний сабмиссив. Он поплатился за собственную наивность. Подпустил Чжунли слишком близко, позволил залезть под кожу, дотронуться до его сердца. Только для того, чтобы быть безжалостно отвергнутым. Аякс твердит себе, что если его чувства искренны, то надо верить Чжунли не смотря ни на что. И он пытался, правда, пытался. Но печальная правда не даёт покоя: Чжунли не клялся ему ни в любви, ни в верности. Не обещал ничего большего чем приятный досуг и иллюзию близости. Как бы ему не хотелось обратного, но Мораксу он не принадлежит. Вскоре Итэру наскучивают его упаднические настроения, и он уходит поболтать с сестрой. Спустя ещё несколько коктейлей Чайльд замечает, как стрелка часов уже давно перевалила за три часа ночи. Вечеринка сбавляет обороты и ребята начинают понемногу расходиться. Кэйа из чувства долга предлагает остаться на ночь в «Доле ангелов». «Только, если ты утром поможешь здесь убраться» — добавляет Дилюк. Проснувшись на неудобном диванчике и немного протрезвев, Тарталья с облегчением замечает, что Кэйа разблокировал ему телефон. Оставалось вытерпеть последствия вчерашнего поведения. Чайльд по своему опыту знал: он обречён выслушать заунывные нравоучения от хозяина бара: — Почему я слышу об этом только сейчас? Мало того, что этот тип извращенец, так ещё и старше тебя лет на пятнадцать? Чайльд, ты вообще в порядке? — Этот Чжунли ещё и с трупами работает. Жуть! — предательски добавляет Кэйа. Чайльд жмурится от подступающей мигрени и пытается оправдать себя: — Из твоих уст всё звучит хуже, чем оно есть. Чжунли — хороший человек, уж точно лучше меня. И с чего вдруг ты перешёл на сторону Дилюка? — Потому что ваши отношения кажутся мне какими-то нездоровыми. Разве нормально так убиваться по человеку, который даже не отвечает тебе взаимностью. Скажи, ради чего? — Неужели, разумная мысль от тебя, Кэйа. Я так долго ждал этого момента. — после этих слов Рагнвиндр удаляется в зал готовить бар к открытию. — Какого чёрта это сейчас было? — обиженно восклицает Тарталья. Кэйа вздыхает, качая головой. — Наверное, это отчасти моя вина, то, что вы познакомились… но я не думал, что тебя угораздит влюбиться! Чайльд, вот честно, твоя жизнь напоминает мне подростковый ромком. Побеги из родительского дома, исключения из школ и постоянные потасовки в университете, глупые романы на одну ночь. Всё это разъедает тебя изнутри. Когда же ты наконец решаешь завести серьёзные отношения, то выбираешь наихудшую кандидатуру из всех. Какого-то недоступного и холодного мужчину, годящегося тебе в отцы! Тебе пора повзрослеть. — Лицемер. — Ты что-то сказал? — С твоей стороны давать советы — настоящее лицемерие. Я в отличии от тебя хотя бы не скрываю своих чувств, как последний трус! Не надоело играть роль хорошего братика для Дилюка? Сколько это уже продолжается? Лет десять? Это просто нелепо! Несколько мгновений Альберих молча смотрит на него, будто не веря - ушам. Где-то за стеной слышится шум и звяканье разбитого стекла. Похоже, Дилюк что-то уронил на пол. Выйдя из оцепенения, Кэйа резким движением закрывает ему рот ладонью. — Заткнись, ни слова больше. — с угрозой шипит он. Чайльд, не прилагая усилий, отталкивает его, наблюдая эффект от своих неосторожных слов. Альберих, обычно скрывавший своё недовольство под маской юмора, взбешён как никогда прежде. «Наверное, не стоило его провоцировать» — думает Чайльд. Но прежде, чем уйти он не сдерживается и мелочно бросает на прощание: — Успокойся, я же ничего такого не сказал. Созвонимся потом? Дома, когда назойливая головная боль от похмелья сходит на нет, он со стыдом вспоминает эти слова. Кэйа точно не заслужил подобных сцен. Ближе к пяти он получает короткое сообщение. Alberich: Я не приеду, не жди меня Tartaglia: Что-то случилось? Alberich: Дилюк всё слышал После этого Кэйа сбрасывает несколько входящих звонков и Чайльд приходится смириться с тем, что его не желают слышать. Пора было признать — он просто мастер в порче отношений. Друзей у него и так не много, а он ими разбрасывается как неблагодарный кретин. Этим вечером они с Кэйей собирались сходить на шибари шоу у некоего Камисато. «Местной знаменитости и эксперта по связыванию» — со слов самого Альбериха. Бесцельно уставившись в потолок, Аякс спрашивает себя: «А стоит ли вообще ехать на это дурацкое представление? Без Кэйи наверняка будет и в половину не так весело, как с ним» Приглашение, лежащее на обеденном столе, назойливо мозолит глаза. Чайльд вздыхает и решает извиниться перед другом в следующий раз. Оказывается, что место проведения шоу — это фамильный особняк, передающийся из поколения в поколение и принадлежащий самому Камисато. Знают ли предки молодого господина, во что превратилось их фамильное гнездо? Приехав за час до начала представления, Чайльд замечает, что большинство гостей уже на месте. Разбившись на небольшие компании, они ожидают прихода хозяина, наслаждаясь вином и закусками, которые подавал услужливый персонал. Чайльд пытается не пялиться некоторых особ, совершенно не стесняющихся своих ошейников и поводков. Он кривится от подступающей зависти и неосознанного желания того, чтобы Чжунли сам привёл бы его в подобное место. Или так делают лишь с серьёзными партнёрами? Ещё до их ссоры Кэйа обещал познакомить его тут с парочкой приятелей, но Чайльду кажется бессмысленным искать их самому. Настроение оставляет желать лучшего и вскоре он находит себя устроившимся в самом углу одной из гостиных. Его почти инфантильному уединению суждено было прекратиться, когда приятный мелодичный голос обращается к нему: — Здравствуй. До Чайльда не сразу доходит, что обращаются именно к нему. Спохватившись, он поворачивается и неуклюже бросает «привет». Перед ним склонился симпатичный светловолосый парень. На вид его ровесник. — Вижу, ты здесь новенький. Чувствуешь себя не в своей тарелке? Знаю по себе, как сложно бывает стать своим в подобных кругах. Я — Тома. Он вежливо улыбается, ожидая ответа. Не получив его сразу же, он, нисколько не смутившись добавляет: — А тебя? С языка едва не срывается привычное «Чайльд», но он быстро поправляет себя: — Меня зовут Тарталья, приятно познакомиться. — Не хочешь пройти небольшой тур по особняку? — А хозяин не будет против? — Не волнуйся! Хозяин…он мне дал разрешение, — подмигивает парень. Взяв у официанта бокал шампанского Тома уверенно ведёт его по длинным коридорам старого особняка. Они проходит мимо уютных гостиных, столовой на двенадцать персон, и изысканного сада в японском стиле. По просьбе Чайльда ему показывают, где находится, зал в котором проходят запланированные шоу. Время пролетает незаметно, и Тарталья не успевает моргнуть, когда они оказываются возле винтовой лестницы ведущей в спальные комнаты. Второй этаж был предназначен только для хозяина и членов его семьи, и Тарталья интересуется зачем его сюда привели. Тома не спешит с ответом, а лишь ведёт его дальше по деревянным половицам в сторону просторного балкона. Там спиной к ним, стоит незнакомец, задумчиво разглядывавший вечерний пейзаж фамильного сада Камисато. Тома не успевает открыть рот, чтобы окликнуть его, как молодой человек поворачивается к ним, совершенно не удивлённый их визиту. Пронзительные глаза, отдающие аметистовым блеском, прищуриваются, будто узнавая Чайльда. — Приветствую, Тарталья. Я — Камисато Аято. «С чего вдруг Тома решил познакомить меня с хозяином вечера?» Чайльд с подозрением оглядывает мужскую фигуру перед ним. Смутное чувство дежавю не покидает его. Знакомый со школы? На вряд ли: уж больно взрослый. Может им приходилось пересекаться в универе? Нет, с такой внешностью, он бы точно запомнился. В этот же момент Чайльду хочется ударить себя по лбу за собственную недогадливость: «Откуда этот Аято знает одно из моих многочисленных прозвищ? Я представился только Томе, а тот не отходил от меня ни на шаг». — Ты меня не узнаешь? Стараясь не обращать на напряжённую атмосферу, Чайльд отвечает: — Извини, но нет. Совсем не помню. — Совсем-совсем не помнишь? Ничего страшного. Скажи пожалуйста, ты ведь один из недавних сабмиссивов Чжунли? «один из…» — Чайльд скрывает неприятные эмоции под приветливой улыбкой и спрашивает: — Ты его знаешь? — Да, можно сказать он мой друг. — Но откуда ты узнал о наших отношениях? Аято загадочно ухмыляется. — Да так, ничего особенного…друг рассказал. Слышал вы недавно поссорились, я прав? Тарталья игнорирует прямой вопрос, с тревогой думая: «Друг? Аято пытается намекнуть, что этот «друг» — сам Чжунли? Кто ещё мог рассказать о нём Аято? Чжунли хотел его сплавить другому доминанту или просто унизить?». — Я полагаю ты ещё не слышал о маленькой традиции наших шибари-шоу, верно? Когда вечер близится к концу, мы приглашаем на сцену одного из гостей чтобы тот смог принять участие в заключительной части программы. — Только не говорите, что вы выбрали меня? Я здесь оказался случайно, а пригласительный вообще не мой, а друга. Однако, Аято совсем не волнуют его объяснения. Он, склонив голову лишь заискивающе интересуется: — Ты точно не помнишь меня? — Я же сказал «нет». — Скажи тогда, Тарталья, тебя когда-нибудь связывали? Чайльд сглатывает и кивает, надеясь, что сейчас не похож на покрасневший помидор. Внезапно в разговор вмешивается Тома. — Господин, прошу вас быть более тактичным, иначе у Тартальи сложатся неверные впечатления о вашем предложении. Аято, чуть улыбнувшись продолжает: — Не хотел бы ты побыть сегодня моей моделью? Я всегда тщательно выбираю участников для шибари-шоу, и ты выглядишь как идеальная кандидатура. Ничего экстремального: у меня на примете есть одна очаровательная обвязка. Если тебе потребуется время, чтобы собраться с мыслями, можешь сегодня побыть в качестве простого зрителя. Моё предложение останется бессрочным. Тарталья и раньше приходилось оказываться в странных ситуациях, но это уже выходило за все рамки. Сейчас бы ему пригодилась помощь Кэйи. Он легко находил общий язык с подобными чудаками. — Извините за глупый вопрос. Вы пара? Аято с многозначительным взглядом поворачивается к Томе, и тот чуть покраснев признаётся: — Да, ты всё правильно понял. И прости, если как-то смущаем тебя своим поведением. После четырёх лет отношений мы слишком привыкли к обращениям «господин» и «слуга». — То есть вы предлагаете, как-то неправильно…если вы встречаетесь, разве это не измена? Теперь настал черёд Аято отвечать на вопросы: — Ты ошибаешься, Тарталья. Работать с тобой будет удовольствием для нас обоих. Какая тогда это измена? — Но мы на тебя не давим. — мягко напоминает Тома. Чайльд начинает спотыкаться на словах, удивляясь собственному поведению: — Значит…значит вы оба хотите связать меня? Тарталья никогда не считал себя моралистом, но неловкость всей ситуации не покидает его. Может у всех доминантов так принято? Меняться сабмиссивами, приглашать третьих лиц, заниматься свингерством и групповым сексом. Чайльд знает точно — такой стиль жизни точно не для него. Ему всегда говорили, что он жуткий и неисправимый собственник. Стоит только представить, что Чжунли может точно так же захотеть двух сабмиссивов… Нет, лучше вообще это не представлять. Иначе логика и здравый смысл окончательно сложат полномочия. Остаётся только один вопрос: откуда Аято о нём узнал? Неясность его мотивов, не позволяет отбросить одну гнусную догадку: Чжунли и Камисато как-то связаны. Просто друзья? Что за странное совпадение. Какую игру они с ним затеяли? Чтобы узнать в чем её цель, ему придётся играть согласно правилам. — Я согласен. Лицо Томы озаряется радостью, и он мельком переглядывается с Аято. — Одно условие — я не буду раздеваться. Я…я не люблю выставлять своё тело напоказ. Какой же он лгун. Сколько Чайльд себя помнил, он обожал чужое внимание. Но почему-то сейчас идея обнажиться хотя бы частично кажется кощунственной. Его кожу все ещё покрывают заметные следы с прошлой встречи с Мораксом. От веснушчатых плеч и шеи до бледных бёдер: засосы, синяки и жадные укусы. Развратная картина, принадлежащая только ему с Чжунли. Под покровительственном взглядом Аято мелькает искра разочарования, но его ровный голос не звучит обиженным: — Конечно можно. Как тебе будет удобнее. Не надо оправдываться перед нами. Тома подходит немного ближе, чтобы положить руки Чайльду на плечи и заботливо напомнить: — Тарталья, если ты согласен, то у нас осталось меньше часа до начала. Стоит поторопиться. Я объясню всё, что мы подготовили для тебя. Если у тебя ещё остались вопросы к господину, то ищи меня в комнате напротив зала для шоу. Перед тем как последовать за ним, Чайльд останавливается на полушаге и осторожно спрашивает: — И всё же, откуда ты меня знаешь, Аято? — Я уже сказал, что хорошо знаю Чжунли. Но видимо тебе недостаточно такого ответа. Тарталья скрещивает руки на груди, непрозрачно намекая, что не отступит, пока не узнают правду. — Ах, Тарталья, ладно, сдаюсь! Я всего лишь наткнулся на твой профиль в «Kinky Tevyat». Скажу честно, ты меня покорил. Когда же я отправил сообщение, мне высветилось что твой профиль уже удалён. Видимо кто-то вместо меня захватил твоё внимание. Теперь я имею хорошее представление, кто это был. К щекам Чайльда стремительно подступает жар. Как неловко. Наверняка, он на автомате пролистнул его профиль вправо просто за красивое личико. Обиделся ли Аято на его забывчивость? Кто знает...***
— Тепло поприветствуйте на сцене нового члена нашего клуба — Тарталью! Хотя Тарталья никогда не страдал ни от боязни сцены, ни от излишней стеснительности, его былая уверенность моментально испаряется. Он задерживает дыхание, топчется на месте вместо того, чтобы уверенно подняться наверх. Аято, заметив тревогу на веснушчатом лице, берёт его под руку, помогая преодолеть узкие ступеньки. Оказавшись лицом к лицу перед зрителями, Чайльд изображает лёгкую улыбку, стараясь не показаться чересчур нелюдимым. Проходят считанные секунды и его сердце пропускает удар, стоит ему заметить сидящего в первом ряду Чжунли. «Что он здесь делает?» Первым порывом было желание убежать, скрыться со сцены как можно быстрее, как последний трус. Но в глубине души он понимает, что уже слишком поздно. Он видит, как Моракс безмолвно пытается что-то сказать. Аякс не умел читать по губам, но этого и не нужно. Лицо мужчины говорит само за себя: он в ярости. Последствия собственной импульсивности ощущаются как никогда реальными, однако подозрения не покидают Чайльда. Каковы шансы столкнуться с Чжунли именно сегодня, именно в тот день, когда его уговорили участвовать в шоу? Если Чжунли всё это подстроил, то, в чём его цель? Аято не предает внимание задумчивости Чайльда и не спешно начинает представление: — Вы увидите во всей своей красе обвязку в стиле «хиши карада». Её ромбовидный узор напоминает мне драгоценные камни, своего рода «алмазы». В отличии от других схем шибари единственная её цель — эстетичность конечного результата. Сегодня вам повезло увидеть воочию, как я создаю самое изысканное облачение для моих драгоценных экспонатов. «Экспонатов? Да как у него язык повернулся так меня называть!» — про себя возмущается Чайльд. Дерзкие слова молодого господина не проходит мимо Моракса. Презрительно прищурившись, он будто испепеляет Камисато одним только взглядом. В это время Чайльд безрезультатно пытается отвлечься от его гнетущего присутствия: «Просто не думай о нём, представь, что его здесь нет…» Чтобы не выдать собственное волнение, он переключает внимание на Аято. Тот, купаясь в лучах славы продолжает свою речь: — «Хиши карада» идеально подходит для ношения под одеждой. Тома, покажи им. Тарталья с удивлением наблюдает, как парень послушно избавляется от плотного свитера, выставляя напоказ тщательно скрываемую обвязку. Тёмно-синяя шёлковая верёвка, завязанная в аккуратный узор, спускающийся ниже пояса. Скоро похожая будет стискивать тело Чайльда. Судя по покрасневшей коже, Тома расхаживал в ней целый день. «Какого чёрта?» — сказал бы Тарталья вслух, если бы не многочисленные зрители. Аято одним жестом приказывает Томе выйти в центр покрутиться, дабы показать себя со всех сторон. Тот густо краснеет, не от смущения, а от какого-то другого сокровенного чувства и послушно исполняет требование. «Какой бесстыдный, а по нему и не скажешь! На первый взгляд выглядит как самый настоящий паинька» — думает Чайльд, с досадой прикусывая губу. — А теперь на колени. Чёртова привычка, выработанная Чжунли, почти заставляет бездумно последовать приказу. — Не ты, Тарталья, — с издевательской ухмылочкой останавливает его Аято, направляя указательный палец вниз. — Он. Тома послушно опускается на колени, устраиваясь прямо у ног Тартальи. Такая безусловная покорность приковывает внимание зала и Чайльда в том числе. Тома ловит его удивлённый взгляд и очаровательно улыбается, будто бы этой ситуации не хватало неловкости. — Тома, не отвлекайся! Мне ещё потребуется твоя помощь. Скоро в руках у Аято оказываются шёлковые верёвки, точно такие же, как и у Томы. — Для нашего более стеснительного гостя я выбрал менее экстремальный вариант обвязки. Узор из алмазов украсит лишь его грудь. Будьте уверены: от этого обвязка не утратит своей красоты. После этого он с умилением треплет его рыжие волосы и возвращается к своему выступлению: — Не секрет, что шёлковая верёвка дороже прочих, но зато она очень нежна и идеально подходит для голой кожи. Я использую её на Тарталье. Пусть он и одет, ему не придётся страдать жёсткой и негуманной экипировки. Стоя у Чайльда за спиной, Аято поправляет ему осанку, а после деликатно приподнимает за подбородок, заставляя не отворачиваться от жадных глаз в зале. Лёгкая волна дрожи заставляет Чайльда дёрнуться. Он видит, как потемневший взгляд Моракса преисполнен праведным гневом. Чайльд никогда прежде не видел его таким. Даже когда он нагло переступал все запреты, намеренно провоцировал его, Чжунли никогда не был по-настоящему зол. Конечно, он исправно наказывал его, но в этом никогда не было искреннего желания навредить. Сейчас Чайльду было стыдно как никогда прежде. Казалось, что он нарушает какое-то негласное правило. И неважно, что формально они даже не состоят в отношениях. От навязчивых мыслей отвлекает уже знакомый размеренный голос: — Будь послушным и у тебя всё получится. Не подведи меня, Тарталья — с толикой высокомерия произносит Камисато. После этого он приступает к делу. Аято начинает с двух тонких верёвок, завязывая первый узел совсем рядом с его хрупкой шеей. За ним идёт второй третий и четвёртый... Молодой господин мастерски справляется со своей задачей и терпеливо украшает его тело, следя за тем, чтобы случайно не поранить. К радости Чайльда, шёлковая ткань верёвки действительно кажется мягкой, но это не облегчает его напряжение. Только не когда он невольно поднимает свой взгляд на Чжунли. Казалось, злость практически пропала с его лица и сменилась какой-то неясной эмоцией. Не злостью и не тоской, а чем-то иным. Но неизвестность пугает ещё сильнее и Чайльду остаётся только гадать, что происходит в голове у мужчины. Вскоре Аято просит у Томы помощи и он, не вставая с колен придерживает концы верёвок, чтобы те не мешались. Оставались последние штрихи и Аято снова обращается к Тарталье: — Ты помнишь о чём мы договаривались? Один кивок и в правой руке у Чайльда оказывается позолоченный подсвечник с красной свечой — Держи аккуратно. Я не хочу, чтобы ты обжёгся, мой дорогой. Чайльд сдерживает себя, чтобы не сморщится. Он не хотел признавать, но такие прозвища действовали на него совсем не так как с Чжунли. Словно…словно Аято пытается его унизить. Несмотря на это он не высказывает недовольства и смиренно ждёт указаний. — Тома, выгнись перед Тартальей. Я хочу, чтобы твоё тело оказалось полностью в его милости. После этого он обращается к Чайльду: — Держи подсвечник прямо над его грудью. Осталось всего несколько узлов потерпи ещё чуть-чуть. Никакие подбадривания не помогают и считанные минуты кажутся часами. Когда Аято завязывает последний узел, Чайльд не чувствует облегчения, понимая, что с ним ещё не закончили. — Твой черёд, Тарталья. Господин Камисато приобнимают его дрожащие плечи, не давая шелохнуться. Собравшись с духом, Чайльд наклоняет свечу над вздымающейся грудью Томы. Достаточно будет всего пары капель… Главное не смотреть на Чжунли, иначе ему точно конец Весь зрительный зал с придыханием следит за тем, как плавится свеча. Алый воск медленно растекается по обнажённой коже и Тома не сдерживает короткого стона. Испугавшись, Чайльд тут же останавливается пока Аято не дает добро: — Продолжай, ему нравится. Тарталья неуверенно переводит взгляд на Тому и тут же вспыхивает от смущения. Тот уставился на него в немой мольбе о продолжении. Неужели горячий воск и впрямь так приятен? Чайльд снова наклоняет свечу, наблюдая за тем, как молочно-белая кожа розовеет от подступающего жара. Он пребывает будто в трансе, не слыша ни чьих голосов, пока лёгкое поглаживание по голове, не даёт понять, что пора прийти в себя. Это значило только одно: Аято наконец-то был доволен им. — Как вам конечный результат дамы и господа? Вместо ответа вопрос звучат только звонкие аплодисменты. Чайльду даже страшно представить как он выглядит со стороны. Полный развратник, игрушка для богатенького господина. — И сейчас будет самая главная часть. Всегда нужно знать как правильно развязывать шибари. Вы же не хотите, чтобы вам пришлось разрезать ваши дорогие верёвки? Или того хуже поранить свою модель? В этот момент Тарталья с надеждой ждёт, когда у него наконец заберут тяжелый подсвечник. Руки давно начали затекать и даже подрагивать. Однако, к его ужасу, он слышит: — Продолжай держать свечу, мой дорогой. «Аято полный безумец, разве он не понимает, что я могу ненароком обжечь их обоих?» Камисато умолкает, смещая всё свое внимание со зрителей на Чайльда. Он словно смакует его страх и не теряя самодовольной ухмылки, наклоняется чуть ближе, чтобы задуть свечу. «Ах, этот ублюдок просто издевался надо мной» Аято как ни в чём не бывало начинает освобождать его от верёвок. Попутно он рассказывает зрителям о том, как ухаживать за экипировкой после её использования. Стоило отдать Аято должное: своё дело он знал точно и ему не стоило труда развязать даже самые сложные узлы. — Дамы и господа, спасибо, что посетили фамильное имение Камисато. Сегодняшнее шоу можно считать законченным. После этих слов Чайльд не тратит время впустую. Он спешно сходит со сцены и игнорирует участливые вопросы Томы о своём самочувствии. Он направляется прямиком в небольшую комнатку, в которой до этого готовился к шоу. Тарталья не смеет оборачиваться, хорошо зная кто за ним пойдёт первую очередь.***
Переодевшись и приведя себя в порядок, Чайльд бесцельно утыкается в зеркало, пытаясь понять, как он умудрился оказаться в такой ситуации. За стеной он вдруг слышит непривычно ядовитый голос господина Камисато: — Забираешь себе всё самое лучшее. И как всегда: ни себе, ни людям. Вот за это я тебя и не люблю, Моракс. Ты как собака на сене. Хотя нет, скорее, как дракон, лежащий на груде золота. Никогда не задумывался, что жадность ещё никого не доводила до добра? Аято не дожидается ответа и звук удаляющихся шагов угасает где-то коридоре. Дверь в комнату со скрипом открывается и тут же шумно захлопывается. Чайльд, сидя в бархатном кресле, не оборачивается, а лишь лениво возвращает свой взгляд к отражению в зеркале. В нём он видит Чжунли: всё такого же строгого и холодного. Видимо он ждёт объяснений, тому, что увидел на сцене. Но Чайльд не удостаивает его вниманием, ожидая, когда Моракс первым начнёт разговор. Терпение у того кончается неожиданно быстро. — И сколько у тебя таких доминатов на самом деле? Ты ведь врал, когда говорил, что для тебя всё это впервые? Как давно ты это проворачиваешь? «Ох, ревность… как же мне знакомо это чувство» — Поверьте, это не я здесь проворачиваю грязные игры. — Сначала признаёшься мне в чувствах, но не проходит и пары дней, как ты готов променять меня на другого господина. Скажи, Аякс, в чём я неправ? Чайльд мог ожидать чего угодно, но не этого. В этом городе его настоящее имя знают единицы. От внезапной тревоги он бледнеет, чуть заикаясь спрашивает: — От-откуда вы знаете? — Значит ты всё это время мне врал, Аякс. Губы складываются тонкую линию, и Чайльд с трудом сдерживает поступающий гнев. — Какое громкие заявление! Приятно познакомиться, меня действительно зовут Чайльд! Каждый друг, приятель или коллега по работе зовёт меня так. Где здесь ложь? В мире полно людей с двойными именами. — Но мало кто из них, скрывает это от окружающих. Почему Моракс так жаждет проникнуть ему под кожу и выведать все тайны? Разве он обязан по первому зову раскрывать всю свою душу? Тарталья презрительно хмыкает своим мыслям и решает говорить на чистоту: — Чайльд… Это имя значит для меня не меньше чем то, что мне дал при рождении отец. У нас с ним довольно сложные отношения. Да и не только с ним. Надеюсь, ты не потребуешь от меня пересказа всей моей жизни? Когда я был помладше, то горел желанием сменить имя официально. Так…назло родителям. Но вся эта морока с документами оказалась чересчур сложной, плюс я тогда собирался оформлять загранпаспорт. Оборачиваясь назад, я понимаю, что вёл себя глупо, впрочем, как и любой подросток в моём возрасте. — Тебе неприятно старое имя? Чайльд качает головой. — Я уже это перерос. Покинув родной дом, я просто отвык слышать его. Заробев, он добавляет: — Из ваших уст оно звучит как-то необычно. Я не могу сказать, что мне не нравится. — Не против, если я буду тебя так называть? — Как хочешь. — Скажи тогда, Аякс, что ты делаешь в особняке Камисато? — Вы в самом деле меня ревнуете? Открытая насмешка заставляет обычно красноречивого Чжунли потерять дар речи. — Что, если я скажу «да»? Что тогда? Продолжишь играться с моими чувствами? — Играетесь здесь только вы. Можете мне верить, можете не верить, но у нас с Камисато ничего не было до сегодняшнего шоу. Если я как-то нарушил ваши табу, то прошу прощения, — Чайльд склоняет перед ним голову, пытаясь не столкнуться взглядами. — Но разве я нарушил контракт? Как там вы написали «отношения с третьими лицами» не порицаются, поправьте, если я ошибаюсь. — Да, ты совершенно прав. — Получается, что вы не имеете права меня ревновать. Или вы думаете, что между нами что-то большее? — Я думаю нам стоит расторгнуть контракт. Былое ехидство тут же смывается с лица Аякса, оставляя на поверхности неуверенность и страх. Несмотря на то, что Чжунли старается казаться отстранённым, его голос сквозит горечью: — Ты очень настойчив. Чужие границы для тебя — какая-то шутка. Без каких-либо усилий ты проломил все стены, что я строил годами, не удосужившись узнать, какой я на самом деле. А я отказывался это замечать, пока не стало слишком поздно. Сознательно или нет, ты пытался свести меня с ума, но самая худшая часть — у тебя получилось. Тарталья замирает и неверящими глазами глядит на Чжунли. После улыбается до противного фальшиво и потягивается на спинке кресла. — Хах, я даже не знаю, что вам сказать, господин. — Чайльд? Пожалуйста, хоть раз побудь серьёзным. Сейчас нам не нужны эти титулы. — Нет, вы всё правильно услышали. Я — ваш раб, вы — мой господин. Уж такие у нас сложились отношения. По контракту мы не друзья и даже не любовники в полном смысле этого слова. Так что не воспринимайте мои признания так близко к сердцу. Чжунли смотрит на него как-то странно: он не хмурится и не кривит брови, но его явная обида витает в воздухе. Чайльд обречённо вздыхает, решая сбросить все маски. — Да, вы мне нравитесь — это чистая правда. Я больше не буду отказываться от своих слов, но даже не смейте думать, что сможете играться со мной. Может мне и нравится быть отчаянным и молящим в постели, но я не могу быть таким же слабым в обычной жизни. Так что, пожалуйста, не нужно вашей жалости. То, что вы делали со мной, помогало мне почувствовать себя живым, полноценным. Но я совершил ошибку…и мои чувства зашли слишком далеко. Вам не надо себя винить. Чжунли готов возразить ему, когда Чайльд чуть тише добавляет: — Раз вы желаете отменить наш контракт и двигаться дальше, пускай будет так. — А что, если я не хочу просто «двигаться дальше»? Чайльд, устало потягивается и встаёт с кресла и всё с той же неестественной улыбкой продолжает говорить: — Чжунли, правда хватит. Зачем ты вообще пытался свести меня с той полиаморной парочкой? Они за мной увязались, стоило мне только сюда прийти. — О чём ты? Я не понимаю. — Не притворяйся. Этот Аято многовато знает обо мне для обычного незнакомца. После этого улыбка невольно пропадает с лица, Чайльд делает первый шаг на встречу и Чжунли говорит: — Что бы ты себе не надумал — это неправда. Неужели, то, что сейчас было на сцене было своего рода местью мне? «Местью? Местью ему? Что он о себе возомнил?» Злость пронизывает каждую клеточку его тела изнутри. «Обманщик. Обманщик. Обманщик» — Чайльд уже не понимает говорит ли он это про себя или вслух. Кажется, он потерял контроль над собственным телом. Словно чужими руками он хватает Чжунли за аккуратно завязанный галстук и тянет к себе, заставляя того подавиться дыханием. Он наслаждается учащённым биением чужого сердца и с садистическим удовольствием отдаляется от дрожащих в предвкушении губ. Искушение так маняще близко, достаточно сделать только первый шаг… Зажмурив глаза, он вслепую тянется к Чжунли и легко находит его губы. Мягкие и приятные на ощупь, говорящие такую сладкую ложь. Он углубляет поцелуй, бесстыдно проникая в него языком, но обида и злость не дают Чайльду забыться в жажде близости. Когда он замечает, что Чжунли расслабляется под его касаниями, он с усилием сжимает зубы. Кусает, не сдерживаясь ни капли, пока с удовлетворением не чувствует терпкий привкус крови. В голове Чайльда крутиться лишь одна мысль: «Пусть поймёт каково мне!». Моракс болезненно стонет от внезапной атаки, но не предпринимает попыток остановить его. Тарталья отстраняется от чужих губ видя, каким опьянённым выглядит Моракс от одного поцелуя. Похоже, что в этот раз они поменялись ролями. — Я не… — Чжунли не находит нужных слов и тут же затихает, словно настигнутый прозрением он смотрит на Чайльда. Рассерженного и уверенного в его предательстве. — Это был Венти. Точно он. — Кто? — Мой старый друг. Именно он позвонил мне, когда ты беспардонно решил сбежать от меня. — Друг, да? Я слышал его голос, со мной так друзья не разговаривают. Чжунли не спрашивает, зачем тот подслушивал его и несколько раздражённо отвечает: — Я думаю он рассказал Аято о наших отношениях. Когда Венти выпивает, он становится очень и очень общительным. Если тебе станет от этого легче: я просто просил у него совета, как нам наладить отношения. Я и представить не мог, чем всё это кончится. Думаю, в таком юном возрасте у тебя должны быть друзья, что похожи на ходячую катастрофу. Чайльд фыркая отвечает: — Наверное в моей компании я и есть тот самый друг-катастрофа. Чжунли слабо улыбается, пытаясь скрыть печаль, когда говорит: — Я прошу у тебя прощения, Аякс. — За что? — Чайльд в непонимании вскидывает брови — За то, что причинил боль человеку, что мне дорог. Сделал это не только своим молчанием, но и непростительной беспечностью при составлении контракта. Формулировка, выбранная мной, ввела тебя в заблуждение, вселила недоверие. Пункт про отношения был создан скорее для тебя, чем для меня. Признаюсь честно: я не из тех, кто любит делиться. Мне не хотелось спугнуть тебя показав, насколько я безнадёжный собственник. Поэтому я внёс некоторые поправки, чтобы дать тебе больше свободы. Кто в здравом уме захочет подписать контракт, что целиком принадлежит едва знакомому человеку? — Если этот человек вы, я бы подписал. — признание само собой срывается с губ Аякса. В глазах Чжунли сверкает опасный огонёк, но отвечает он категорично и жёстко: — Это стало бы ошибкой. Задержав дыхание, Тарталья пытается собраться с мыслями. Услышанное повторяется беспрестанным эхом в его голове. Он больше не может обманывать себя: Чжунли звучит слишком искренне. Получается, что их чувства взаимны. Всё настолько просто. Зачем же он всё это время пытался бежать от них? Непрошенные слёзы начинают жечь глаза, и любые попытки их скрыть оказываются бесплотными. В чём его оправдание? Задетая гордость? Страх быть обманутым? Отчаянная боязнь настоящей близости? Сплошной эгоизм, жалкое подобие самоуважения. Утопая в жалости к себе, Аякс не переставал мучить их обоих. Он делает ещё один шаг и почти в плотную приближается к Чжунли. Тянет время, пытаясь найти подходящие слова. Что-то искреннее, не отравленное старой обидой, но боится прозвучать по-детски глупо. Чжунли не двигается с места и терпеливо ждёт продолжения. Когда он чуть прикрывает глаза, устав от яркого искусственного света от люстры, Аякс понимает, что медлить нельзя. Набрав в грудь побольше воздуха, он расправляет руки и неуклюже захватывает мужчину в объятия. У самого уха Моракс слышит тихий всхлип и искреннее признание: — Прости, Чжунли, но я тебя никуда не отпущу. Он, не веря своим ушам, не сразу решается ответить. Сначала вдыхает запах Чайльда: знакомый яблочный аромат от шампуня и что-то свежее, напоминающее морской бриз. После этого аккуратно кладёт руки на талию, дабы убедиться, что ему это точно не приснилось. «Наверное, я всё же плохой человек. Нет, даже отвратительный» — думает Чжунли. А как иначе? В выражении отчаяния на чужом лице он видит угасающую надежду, готовую распасться на солёные слёзы. Его каменное сердце, будто следуя какому-то первобытному инстинкту, начинает биться ещё быстрее… «Он такой красивый» Аякс же не видит никакой красоты в проявлениях слабости. Он лишь стыдливо прикусывает губу, ожидая ответа. Каждая секунда молчания наполняет его страхом, но он не отстраняется от Моракса, а напротив сильнее утыкается лицом ему в пиджак. Чжунли одёргивает себя, проклиная свой чёртов садизм и шепчет в рыжую макушку: — Я тоже, Аякс. Я тоже.
