Down, down under the earth goes another lover

      Вилланель пылает.       Это не имеет ничего общего с игрой под прикрытием в этом здании МИ-6, в этой якобы штаб-квартире секретов. Насколько она может судить, здесь никогда не происходило ничего интересного, здесь только бумаги и люди, шаркающие из одного конца комнаты в другой и выходящие за дверь. Вилланель мимоходом задумывается, не произошла ли здесь утечка угарного газа.       Она впечатлена. Впечатлена. Что Ева Поластри смогла найти способ попасть в неприятности здесь, в этом прославленном манеже для шпионов, с его закругленными краями и углами, чтобы никто из сотрудников не упал и не поранился.       Что за женщина эта Ева Поластри? Вилланель не часто размышляет о своих целях, своих жертвах. Но сейчас, с Евой... мысли о ней вызывают горячий трепет.       Почти как раньше, думает Вилланель. Почти. Но даже лучше. Как будто все ее омертвевшие нервные окончания внезапно ожили в одном великолепном порыве.       Впервые за очень долгое время она снова чувствует себя собой. Как будто она вернулась в свою кожу, сияющую, как мерцающая на солнце змеиная чешуя. С нее будто сняли жесткий и колючий картофельный мешок, в котором она жила несколько месяцев, унылая и безжизненная. Ева Поластри — скала, о которую она разобьется и раскроется вновь.       Она чуть ли не вприпрыжку возвращается в свое укрытие, в свое логово в старом офисе Фрэнка. Каблуки цокают по полу, пока она пробирается через лабиринт столов, чувствуя себя сияющим огоньком в тумане. Никто не смотрит на нее, когда она проходит мимо.       Хорошо, думает Вилланель. Они недостойны смотреть на нее. Узреть ее.       Этого достойна только Ева, которая смотрела на нее в ванной, но не так, как пойманная мышь со страхом смотрит на кошку, нет. Она стояла рядом с ней и смотрела на нее с уважением, рассматривала ее так, как изучают алмаз на свету — проверяя края, форму, то, как он был огранен.       Вилланель была удивлена интенсивностью того момента. В следующий раз она будет готова.       Дверь в кабинет Фрэнка со щелчком закрывается, и Вилланель прислоняется к ней спиной. Ей слишком жарко. Заднюю часть шеи покалывает от капель пота. Белая блузка и консервативная юбка-карандаш, которые она надела, внезапно становятся удушающими; она будто завернута в шерстяное одеяло. Вилланель тоскует по гладкому шелку.       С другого конца кабинета на нее смотрит лицо Фрэнка, с фотографии, стоящей на почти пустом столе. Он позирует с двумя угрюмыми детьми, которые, кажется, пытаются физически вырваться за пределы рамки, будто даже их подобия не желают вечно сидеть в ловушке со своим отцом. Вилланель улыбается воспоминанию об убийстве Фрэнка, тому, как ее нож без малейшего сопротивления скользнул ему в живот, как в пластилин. Как будто он был рожден для того, чтобы умереть от ее руки. Она улыбается воспоминанию о том, как она надавила ровно настолько, чтобы перерезать его аорту, как вытащила ее и в изумлении смотрела, как его кровь вытекала и капала на пол, пока его сердце бешено колотилось, спеша к собственной кончине. Он истекал кровью, как зарезанная свинья, а с проволокой-удавкой на горле он и звучал, как свинья, брыкаясь и визжа. Эти мысли нашептывают ей о чем-то, пробуждают воспоминание о драконе, за которым она пытается угнаться, но, как и десятки предыдущих заказов, в конце концов все эти ощущения забываются.       До сих пор. Вилланель закусывает губу.       Она убьет тысячу пластилиновых мужчин вроде Фрэнка за хотя бы шанс получить Еву Поластри.       Она смотрит на часы. 14:00. Осталось по меньшей мере четыре часа до того момента, как Ева покинет этот круг ада и отправится домой в свою респектабельную квартиру в одном из самых заурядных районов Лондона. Вилланель уже запомнила маршрут, прошла его дважды — по разу утром и вечером. Воздержалась, но едва ли, от того, чтобы вскарабкаться по водосточной трубе и заглянуть в окно. Отметила, что ее входная дверь была защищена лишь одним из этих нелепых приспособлений с «умным замком» — абсурдно дорогим и абсурдно легким для взлома, если знать, как это делается.       Не имея никаких занятий, Вилланель решает сделать то, что у нее получается лучше всего, когда она не убивает...       Побыть огромной занозой в заднице.       Она разрывает в клочья как минимум семь папок для скучных документов с грифами «совершенно секретно», а также две кредитные карты и одно очень уродливое растение. Она дважды ксерокопирует свою грудь только потому, что в первый раз получилось слишком затемнено. Она восхищается проделанной работой, а затем делает еще четыре копии и представляет, как подсовывает их под дверь квартиры Евы. Конечно, она видела, как глаза женщины задержались на ее груди, пока они рассматривали друг друга в ванной. Серьезно, она сделает ей одолжение, позволив увидеть свои сиськи, прежде чем та умрет. Она этого заслуживает.       К счастью, шесть часов вечера наступает до того, как она успевает начать небольшой пожар, и Вилланель, завернувшись в плащ Джули Майклс, на вполне приличной скорости выходит из своего кабинета, направляясь к лифту. У нее есть пять минут, чтобы спуститься к станции метро раньше Евы, которая, без сомнения, ищет кого-то, следующего за ней словно тень, которая прибывает как раз вовремя, чтобы проскользнуть через уже закрывающиеся двери вагона, намеренных отрезать от добычи всех хищников. Вилланель считает это здравой тактикой для заурядных головорезов.       Но Вилланель не головорез. Она художница.       На станцию прибывает поезд. Вилланель проглатывает свое отвращение от наплыва тел и толкучки, когда мужчины в дешевых костюмах борются за место перед открывающимися дверьми. Она мельком замечает блестящие черные волосы — густые, объемные и распущенные, как и просила Вилланель, — проходящие через двери двумя вагонами дальше. У Вилланель учащается дыхание. Она отталкивает человека, похожего на палку, в сторону и входит в вагон поезда, расчищая себе место в толпе и обхватывая рукой поручень, чтобы удержать равновесие.       Вилланель наэлектризована. Она искрится, как третий рельс, толкающий вагон вперед; ток пронизывает каждую мышцу, каждый нерв, каждую пору. Если она повернется под правильным углом, то сможет разглядеть куртку Евы и ее зеленый шарф через окно, открывающее вид на другие вагоны.       Она решает, что задушит Еву Поластри. Обхватит ее своими руками и телом и выжмет из нее жизнь. Это будет напряженно. Удушение руками требует огромной физической силы и точности. Это самый сложный способ убийства для Вилланель. И самый опасный, оставляющий ее уязвимой, как анаконду, наполовину обхватившую челюстями оленя, неспособную дать отпор своему чревоугодию. Этот способ зарезервирован только для особых случаев.       Но ах, Ева Поластри особенная, так что и риск, и огромные усилия будут стоить того, чтобы почувствовать своим телом тело Евы, когда они сольются воедино в вечной борьбе жизни и смерти, сведенной в один момент. Сведенной только к ним двоим.       А потом? Вилланель позволяет своему разуму переключиться на возможности будущего. У нее в запасе 45 минут до остановки Евы. 45 минут, чтобы помечтать о Париже, об удивительно роскошной и тщательно обставленной квартире, о чемоданах с дизайнерской одеждой, которую она могла носить, как разные жизни. Помечтать о том, как все вернется в прежнее русло, будто Ева Поластри — ключ. Убить ее, чтобы сбросить со своей спины МИ-6, доказать Константину, что она снова может играть по правилам, что она стоит всех тех красивых вещей, которые уже так долго лежат нетронутыми в той далекой квартире. Она их заслуживает.       В любом случае, это была его вина, ведь это он отправил ее в Берлин с напарницей. С напарницей! Надя и близко не стояла к той убийце, которой является Вилланель. Конечно, она умела стрелять, но ей не хватало изящества. Она не умела придерживаться выбранной истории, не умела правильно имитировать акценты, не могла понять, почему они не могут просто пристрелить их китайскую цель (бам, в голову) и покончить с этим. И когда она неизбежно оступилась, когда их поймали, Вилланель убила их обоих и инсценировала все так, чтобы все выглядело как убийство-самоубийство. Вилланель все еще придерживается мнения, что проделала хорошую работу. Правда хорошую.       А вот ее начальники из «Двенадцати» решили иначе.       Вилланель возвращается к реальности из-за резкого замедления поезда. Она проверяет электронную табличку над головой. Это ее остановка.       Двери с шипением открываются. Она выходит из переполненного мира метро и входит в то, что, как она надеется, станет новой главой в ее жизни. Осталось только убить Еву Поластри.       Вилланель отворачивается от вагона, из которого, как она знает, будет выходить Ева. Ева повернет направо, поднимется по лестнице и выйдет на тихую улицу, по которой начнет десятиминутную прогулку до своего многоквартирного дома. Вилланель идет в противоположном направлении. Она знает, куда идет Ева, ей не нужно особо пристально следить за ней. В любом случае, было бы грубо наброситься на нее, как только она переступит через порог, не дав ей даже возможности расслабиться, положить сумочку, снять куртку.       Выйдя из метро, Вилланель проскальзывает в тень, словно в свою вторую кожу, и идет по слегка окольному пути к жилому дому Евы, извилистыми улочками и темными переулками, предлагающим ей бесконечное количество путей отхода, как только она выполнит свою работу. Ноги слегка трясутся от предвкушения, а пальцы сгибаются в кармане пальто, хватаясь за воображаемые волосы, за густые кудри. Каблуки цокают по тротуару, как метроном, удерживая ее на привязи. Внутренний хищник испытывает ее границы, тянет ее за собой, как собаку на поводке, но она не может его отпустить. Пока не может.       Она поворачивает за угол и замечает нужное здание с тыльной стороны. В спальне Евы горит свет. Она дома.       Вилланель начинает заход на посадку.       Она ждет, пока пожилая женщина с руками, полными продуктов, проберется через парадную дверь здания, а затем ловит ее, прежде чем та успевает закрыться и запереться. Конечно, она сделала дубликат ключа, но так все выглядит более естественно. Войдя в вестибюль, вместо того, чтобы подняться на четыре лестничных пролета, она предпочитает дождаться лифта, чтобы сберечь силы. Они ей понадобятся.       Лифт открывается. Вилланель заходит внутрь, нажимая на кнопку, чтобы закрыть дверь, прежде чем кто-либо сможет войти за ней. Она выбирает этаж Евы и прислоняется спиной к стене, когда кабина с рывком начинает подниматься. Вилланель наблюдает, как ее искаженное отражение смотрит на нее со стальных дверей лифта. Она может поклясться, что оно подмигивает ей, прежде чем двери раздвигаются, открывая коридор, ведущий в квартиру Евы.       Каким-то образом время одновременно и замедляется, и ускоряется. Вилланель разрывается между желанием покончить с этим как можно скорее и насладиться этим моментом. Она облизывает губы и крадется по коридору, стараясь на зацепиться каблуками за ковер. Подойдя к двери Евы, она достает свой телефон и открывает приложение, выглядящее как подделка игры Энгри Бердз. Оно фиксируется на каком-то сигнале в умном замке Евы — Константин объяснял ей, как работает приложение, но, боже, эти объяснения были так скучны. Важно лишь то, что оно работает, и замок щелкает. Вилланель толкает дверь, позволяя ей медленно открыться.       В квартире играет музыка. Свет приглушен, и через какой-то невидимый динамик помещение заполняют первые аккорды песни Марвина Гэя «До меня дошли слухи». Вилланель делает осторожный шаг, а затем еще один, закрывая за собой дверь.       О, спорим, ты гадаешь, откуда я узнал о твоих планах оставить меня в печали.       Что-то не так. Вилланель теряет равновесие, волосы встают дыбом. Настенные украшения отбрасывают тени по всей квартире, а музыка приобретает зловещий оттенок. В помещении свободнее и темнее, чем она помнит. У нее плохое предчувствие. Она делает вдох, пытается прислушаться к шуму, к эху.       Она ничего не слышит.       Должен сказать, что удивился, когда узнал об этом вчера.       Она пересекает выложенную плиткой кухню, огибает островок и берет нож с блока на гранитной стойке. Разделочный нож. Она находит утешение в его тяжести.       Знаешь ли ты, что до меня дошли слухи?       Повернувшись, Вилланель направляется в столовую. В этой квартире не бесчисленное количество комнат, ограниченное количество мест, где может спрятаться Ева Поластри, и их становится все меньше. Она отмечает их в уме, как в игре «Морской бой». Фойе? Промах. Кухня? Промах. Гостиная рядом с кухней? Промах. Столовая...       Вилланель приседает, пораженная абсурдностью мысли, что Ева прячется под столом, как ребенок, сбегающий от необходимости есть овощи. Положив руку на столешницу, она опускается на одно колено и вглядывается в темноту. Это нелепо, но она предпочла бы быть в безопасности, чем заработать себе перерезанное подколенное сухожилие. Удостоверившись, что Ева не прячется под столом, Вилланель выпрямляется и на короткое мгновение чувствует, что эта игра ей наскучила.       Она еще не все поняла. В дюйме от ее растопыренной ладони ощущается безошибочно узнаваемая форма яблока. На нем виднеется след от зубов — один оторванный кусок от идеальной кожицы.       О. У Вилланель текут слюнки. Она разрывается между желанием закатить глаза и желанием потерять голову, потому что Ева, Ева Поластри умна, и Вилланель должна была это понять.       Теперь она все поняла.       И теперь я практически потерял голову. Да, моя милая.       Вилланель подносит яблоко к губам и откусывает; ее губы и зубы идеально подходят к отметине, оставленной ртом Евы. Сок стекает по подбородку, и она рассеянно вытирает его тыльной стороной ладони, слегка расслабляясь. Жуя, она проходит через столовую в задний коридор. Дверь в спальню приоткрыта, и Вилланель чувствует это — легкий ветерок, пронизывающий квартиру, прохладный воздух, ласкающий щеку. Ее глаза расширяются.       Забыв про свое спокойное настроение, Вилланель ускоряет шаг и врывается в комнату. В ней темно и пусто, как она и ожидала, а высокое окно с навесом в задней части комнаты слегка приоткрыто. Через него снова задувает ветерок, насмехаясь над ней.       Во рту пересыхает. Она сглатывает, но не испытывает облегчения. Она должна обернуться. Должна покинуть эту квартиру, бросить эту работу, бросить свою жизнь, бросить Еву Поластри. Может, ей позволят остаться Джули Майклс. Это было не так уж и плохо. Ей ведь разрешали кромсать всякие документы.       Вместо этого она идет вперед, чувствуя в одной руке вес яблока, а в другой — ножа. Она открывает окно и смотрит вниз.       Зеленый шарф развевается на ветру, зацепившись за металлический край водосточной трубы, идущий вниз по зданию, той самой, по которой она собиралась забраться сама, чтобы мельком увидеть женщину, которая пришла вывести ее из равновесия, которая пришла погубить ее.       Потому что именно это она и сделала. Вилланель роняет нож и дергает шарф, наматывая его на руку, на костяшки пальцев. Она должна быть в ярости. Должна разбросать вещи Евы, уничтожить их. Сжечь эту квартиру дотла. Должна броситься в сумерки, чтобы выследить Еву Поластри, словно адская гончая, и разорвать ее на кусочки своими чертовыми зубами.       Вилланель поднимает руку, утыкается лицом в шарф и вдыхает. На ткани слышится аромат Евы, будто ее надушили, и проникает в сознание Вилланель, поселяется там, создает себе дом. Он обволакивает ее горло, как дорогое шампанское, и боже, Вилланель так возбуждена, что тонкая, как лезвие, грань между смертью и сексом полностью испаряется.       Она снова откусывает от яблока и поворачивается к кровати Евы. На ее губах играет улыбка.       Боже, думает Вилланель. Это будет весело.       О, до меня дошли слухи.