Down, down under the earth goes another lover

      Вилланель ждет с терпением хищника, затаившегося в засаде.       Она знает принципы охоты и знает очень хорошо. Они заложены в самом ее существе, в самом волокне ее ДНК. Вскройте ее, и вы обнаружите, что она сделана из того же материала, что и тигры, что и леопарды с гладкой сияющей шкурой с красивыми пятнами и еще более красивыми клыками. В джунглях она чувствовала бы себя как дома, прямо как в Лондоне. Просто поменяйте деревья на дома и отпустите ее с поводка.       Она смотрит на окно пятого этажа со скамейки в парке через дорогу, смотрит исключительно на него; ее вселенная сузилась до одного яркого пятнышка — Евы Поластри. Она больше ничего не слышит, ничего не видит, только смотрит и смотрит. Она не моргает.       На улицу опустились сумерки; они заключили ее в свои объятия, поприветствовали дома.       Тем не менее, Вилланель не шевелится. Она должна быть терпеливой. Она — чистый потенциал, скованная сила и бурлящая кинетическая энергия. Каждая клеточка ее тела жужжит, ища свою пару, ища Еву. Самоограничение — это тяжело. Вилланель — существо, потакающее своим желаниям, купающееся в собственной доблести. Но она уже оступалась. Ева внушает ей это, это пугливое опасение. Но как же будет сладко, если она сможет подождать, сможет поймать Еву своими когтями, утащить ее в безмятежную бездну смерти.       Вилланель моргает.       Это развлечение, этот танец с Евой восполнил ее силы. Пронзил ее, как холодный зимний ветер, заставив ее с болью осознавать каждую частичку себя, каждый сустав и сухожилие, о которых она позабыла за то томное, ленивое лето, которое она провела в полусне, снова и снова убивая и ничего не чувствуя. Но сейчас, на этой грязной улице на окраине Лондона, где крысы дерутся за пиццу, а ее задница слегка прилипает к скамейке в парке, сейчас она будто проснулась.       За это она поблагодарит Еву, за это восторженное второе пришествие Вилланель. Отблагодарит ее ножом, скользнувшим под ее ребра, и пальцами, сомкнутыми вокруг ее горла. Нет более великого дара.       Становится поздно. У Вилланель урчит живот, и она проклинает ограниченность своего физического тела, его несовершенство. Но вот он — знак.       Свет, заполняющий окно пятого этажа (спальню Евы) гаснет, и в комнате становится темно. Время пришло.       Вилланель встает со своего места, морщась, когда леггинсы натягиваются от липкости. Она избавилась от образа Джули Майклс — от каблуков, юбки-карандаша и слишком тесной блузки — и теперь одета исключительно для работы, с привязанным к бедру ножом с перламутровой рукояткой. По улице раздается звон церковного колокола; его протяжный, медленный набат маскирует ее шаги в тяжелых ботинках, когда она переходит улицу к дому Евы. Действительно, по ком звонит колокол?       Когда она подходит к мусорным бакам и использует их, чтобы запрыгнуть на извилистый лабиринт пожарных лестниц, Вилланель чувствует себя как натянутый лук, как переполненный стакан воды, скрепленный молекулярным напряжением, но готовый вылиться при малейшей провокации. Физическое напряжение от быстрого подъема немного умеряет ее энергию, держит ее под контролем, но Вилланель не уверена, чего ожидать, открывая окно в спальню Евы, не уверена, что она будет полностью контролировать ситуацию. Возможно, она разорвет Еву на части, вонзится ей в грудь, найдет ту часть ее души, которая так свела Вилланель с ума, и унесет ее с собой.       Она будет выглядеть как картина в мягком утреннем свете — алый цвет ее крови станет пастельным, а дикие кудри веером рассыплются по подушке. Какое у нее будет выражение лица? Будет ли она выглядеть умиротворенно?       Она подходит к окну, и теперь стекло — единственное, что отделяет ее от Евы Поластри. На этот раз она решила проникнуть через окно, в противоположность своему предыдущему подходу. Так будет легче гнаться за Евой — она сможет пересечь квартиру и выбежать за входную дверь, а не пытаться нагнать ее по пожарным лестницам. Но если она все сделает как надо, погони не будет.       Она подносит руку к стеклу, почти отшатываясь от его прохлады, как будто она ожидала, что оно обожжет ее от напряжения между ними двумя. Она достает нож и проводит лезвием по краю, открывая его ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь кончиком пальца и пошире его распахнуть. Окно не заперто. Вилланель гадает, а не хочет ли Ева этого так же сильно, как и она.       Вилланель изгибается, чтобы протиснуться в прямоугольный проем, и беззвучно проскальзывает в почти полную темноту комнаты. Зрачки улавливают достаточно лунного света, чтобы разглядеть спящую на кровати Еву, разглядеть ее волосы, выглядывающие из-под одеяла.       В ушах звенит. Больше она ничего не слышит; она едва ли слышит собственное дыхание. Она раскраснелась, но ладони холодные от пота, и она гадает, не соскользнет ли ее рука с лезвия, когда она будет наносить удары, гадает, не сольется ли их кровь в единую лужу, прямо на простынях.       Момент настал. Чем дольше она ждет, тем больше вероятность, что что-то пойдет не так. Она делает глубокий вдох и набрасывается.       Это безупречно. Вилланель полностью владеет своим телом, своими движениями, силой, давлением. Она вжимает Еву в кровать еще до того, как та успевает среагировать, упираясь коленом в точку давления на ее позвоночнике, а пальцами сжимая ее горло. Склонившись над ней в такой позе, Вилланель повсюду слышит запах Евы — ее аромат на подушках, на простынях. Она вонзает нож в ее спину, прямо под ребра, и толкает его выше, чтобы задеть легкие. Она вытаскивает нож и снова вонзает его, упираясь в него бедрами. Ей хочется вонзиться зубами в шею Евы, она полностью поглощена необузданной сексуальностью момента. Она рискует посмотреть вниз и разглядывает темное пятно, разрастающееся вокруг ножа. Вилланель практически рычит, когда сильнее вдавливается в нож, но на этот раз ее рука действительно соскальзывает, и лезвие впивается ей в ладонь, вызывая эйфорию, вызывая такое сложное, такое неприятное чувство, такое живое и очень, очень совершенное...       А затем дверь спальни открывается.       Поток света из коридора режет глаза, ненадолго ослепляя, и она чувствует себя оленем в свете фар, пойманным прямо на кровати Евы. В тот самый момент, когда она практически трахает нож, вонзая его в чужое тело. Быстро моргая, она отворачивается к безопасной темноте, а затем снова поворачивает голову, потому что какого хрена, разве они не видят, что она тут делом занята?       Вот только на самом деле ничем она не занята, потому что на пороге, вырисовываясь на фоне безобразных желтых огней, стоит Ева Поластри.       — А, — говорит Ева, спокойно и уравновешенно, и вполне себе не мертвая, какой ей положено быть. — Ты пришла. Я заварю чай.       Она разворачивается и исчезает в коридоре, как будто только что застукала свою соседку по комнате за сексом и попросила ее быть потише. Что, кстати, неприятно близко к истине, думает Вилланель. Она вытаскивает нож и подносит его к свету, исследуя красные капли, стекающие по лезвию. Она нюхает его раз, другой, а затем высовывает язык, чтобы попробовать жидкость на вкус. Это...       Гранат?       Внезапно прилив адреналина иссякает, оставляя ее в ватном состоянии. Вилланель теряет равновесие, она будто парит в моменте, как гигантский воздушный шар, который поймал попутный ветер и улетел от своих хозяев.       — Ты идешь?       Вилланель навостряет уши, настраиваясь на частоту ее голоса, и чувствует, как поднимается с кровати, слезая с фальшивой Евы. С фруктовой Евы. Тело будто превратилось в суп.       — Ты же знаешь, что я тебе не еду принесла? — кричит ей вслед Вилланель, выходя в коридор. — Я пришла убить тебя.       — Знаю, — Ева снова возникает перед ней. — И ты припозднилась.       На ней свободная розовая майка и серые спортивные штаны. Она улыбается, жестом подзывая к себе Вилланель, чтобы та присела и устроилась поудобнее. Никому не должно быть так комфортно в такой непосредственной близости к Вилланель. Ей хочется наброситься на нее, стиснуть челюсть, вонзиться ногтями в ее горло, чтобы оставить на нем небольшие надрезы в форме полумесяца, вонзиться зубами в ее кожу, чтобы в свое последнее мгновение она поняла, что принадлежит исключительно Вилланель.       Вместо этого она тащится по коридору в комнату, которая, как она предполагает, является гостиной. Она подходит вплотную к Еве, которая стоит спиной к стене, чтобы пропустить ее. Их взгляды встречаются.       Это опасно — так близко находиться к Еве Поластри. Время замедляется, становясь вязким, и застревает где-то в горле. Вилланель на полголовы выше Евы, но почему-то кажется, что это она тонет в ней, чувствуя себя мухой, захлебывающейся в пьянящем соке плотоядного растения как раз перед тем, как оно захлопнет свою пасть. Она полностью обезоружена. Это так же захватывающе, как и пугающе.       На низком журнальном столике перед довольно отвратительным диваном ее ждет кружка дымящегося чая. Ева снова исчезает, оставляя ее в одиночестве в комнате чуть больше шкафа, но каким-то образом функционирующей и как гостиная, и как кухня. Если Вилланель протянет руку, она, вероятно, сможет коснуться и мини-холодильника, и угла дивана. Тут даже духовки нет, только крошечная столешница, на которой стоит электрический чайник.       — Эта квартира — та еще дыра, — кричит Вилланель, надеясь подколоть Еву, вернуть себе крошечную точку опоры. — Мне больше понравилась твоя старая квартира.       Ева смеется; звук проходит сквозь тонкие, как бумага, стены.       — Ну, здешний арендодатель принимает наличку и не задает вопросов, — отвечает из соседней комнаты Ева. — Я получаю то, за что плачу. И учитывая, что ты вломилась в мою старую квартиру с намерением убить меня, я бы сказала, что оно того стоит.       — Я и в эту квартиру вломилась, — слегка поникнув, возражает Вилланель. Ева снова появляется в поле зрения, по-видимому, выйдя из ванной, и держит в руках лист марли и эластичный бинт.       — Ой, да брось, Вилланель, — говорит Ева, садясь напротив нее в неудобное на вид кресло. — Я тебя впустила. Даже окно не закрыла.       Она права, но Вилланель хочет поспорить, потому что чувствует нарастающее раздражение. Она делает глоток чая, и ее сразу же поражает жгучий привкус слишком большого количества лимона, сглаженного сладким привкусом меда. Ева наблюдает за ней со спокойным лицом, но она знает, знает, что все сделала правильно. Вилланель хочется отыграться на ней за это, хочется перепрыгнуть через журнальный столик и разбивать эту кружку об ее череп снова, и снова, и снова.       Она делает еще глоток и смотрит на Еву. Ждет, пока она сделает... что-нибудь. Что угодно. Закричит, завопит, наброситься на нее. Даст ей то, за что она сможет зацепиться, чтобы вытащить себя из этого зыбучего песка, даст ей то, что она использует в качестве рычага, чтобы переломить ситуацию в свою пользу.       Ева пододвигает марлю и бинт по столу к Вилланель, которая внезапно вспоминает о своем порезе на руке, возможно, оставившим кровавые следы на кружке Евы. Хорошо, думает она. Вилланель взмахивает рукой и отбрасывает марлю с бинтом в стену. Выкуси.       Ева дергает бровью, слегка ее поднимая. Вилланель может с этим работать.

***

      Еве может понравиться эта версия Вилланель.       Ей может понравиться сидящая напротив нее женщина. Такая великолепная, гламурная убийца, развалившаяся на ее диване. Она грубая, рассеянная и широко открытая, и если Ева перегнется через стол, она сможет упасть в нее и сгореть заживо в яростном пламени, разгорающемся внутри нее.       Это было бы просто, блин, потрясающе.       Но пока Вилланель податлива. Фруктовая Ева сработала точно так, как и планировалось, и Вилланель растратила свои силы на наволочки, набитые гранатом и размягченными бананами, которые имитировали плоть Евы, а не являлись, знаете ли, настоящей плотью Евы. Она не сомневается, что Вилланель сделала бы этот опыт совершенно восхитительным, но сегодня она не собирается умирать.       Вилланель потягивает чай, такой кислый и сладкий, что от него явно щиплет язык. Он так похож на саму Вилланель. У Евы слегка сдавливает в груди, потому что ей нравится эта версия Вилланель. Она вспоминает, как смотрела по телевизору на тигров со стеклянными глазами, прыгающих через обручи и танцующих под дудку Зигфрида и Роя. Она помнит слухи о том, что им приходилось постоянно заменять Роя, когда один из тигров вспомнил, что это такое, вспомнил вкус крови.       Ева сглатывает. Она не спала всю ночь, просматривая дело за делом, место преступления за местом преступления, изучая и читая все, что она смогла найти на Вилланель. В какой-то момент она задремала и во сне видела только искусно перерезанные бедренные артерии и забрызганные кровью больничные палаты, танцующие у нее перед глазами, и это было так извращенно, так мрачно, потому что это... это — та Вилланель, которая точно понравится Еве.       Вилланель, сидящая напротив нее, устраивает сцену, отбрасывая марлю и бинт — правда, не очень далеко, потому что она права, эта квартира — та еще дыра, причем довольно маленькая. Ева изо всех сил старается сохранять спокойствие, но, господи боже, как можно сохранять спокойствие, когда в твоей квартире размером с обувную коробку находится обученная профессиональная убийца?       Ева делает то, что у нее получается лучше всего, когда она до чертиков напугана — идет в наступление.       — Сейчас ты будешь спрашивать меня, на кого я работаю? Почему я это делаю? — у Вилланель фальшивая улыбка, практически ехидная. Ева видит, что она пытается ее спровоцировать. Она читает ее, как открытую книгу. Это будет весело. — Или ты будешь умолять? Предложишь мне денег, чтобы я тебя не убивала? А плакать будешь?       Вилланель преувеличенно надувает губы, выпячивая нижнюю, скрещивает ноги и откидывается назад, ожидая ответа. Ева не дает ей времени на самодовольство.       — Я знаю, зачем ты пришла, так что нет смысла спрашивать, — отвечает она, стараясь, чтобы ее голос не дрогнул, не сломался. — И даже если я спрошу, ты не сможешь дать мне ответ. Ты не из тех, кого волнуют такие вещи. Ты работаешь ради острых ощущений, причины тебя не интересуют. Я знаю, на кого ты работаешь — наверное, знаю даже больше, чем ты, потому что я сомневаюсь, что ты внимательно разглядывала руку, которая тебя кормит. А может, и стоило бы.       Вилланель неподвижна и молчалива, и Ева мысленно дает себе пять, потому что вот, что ты получаешь, когда считаешь себя самой умной, когда понятия не имеешь, на что способна Ева. Она продолжает наступление.       — Я не стану предлагать тебе денег, чтобы ты меня не убивала, потому что я знаю, что тебе не платят за мое убийство, — говорит она. — И, честно говоря, у меня и денег-то нет. И я не буду умолять о пощаде, — она снова сглатывает, замолкая всего на секунду, — потому что тебя это разочарует. Ты ненавидишь, когда умоляют. Тебе это противно.       Как Фрэнк, думает Ева, вспоминая лужу крови под ним, застывшую, словно желе, вспоминая, как ему чуть не оторвало голову проволокой, обмотанной вокруг его горла.       Вилланель наклоняется вперед. Глаза у нее большие, мокрые, их каряя радужка переливается на свету; зрачки идеально круглые, и она будто открыта, словно она вбирает, впитывает информацию.       — Скажи, — хрипит она. — Скажи, что еще ты обо мне знаешь.       Ева знает, что это было бы сраной честью — быть убитой Вилланель. Это уж точно было бы лучше, чем поперхнуться кренделем в собственной квартире в полном одиночестве, какой она всегда и представляла свою смерть. Или поскользнуться на плитке, выходя из душа — еще один главный претендент. Или забыть выключить чайник и каким-то образом сжечь все здание.       — Я знаю, что ты невероятно талантлива. Я знаю, что ты была лучшим оперативником «Двенадцати». Я знаю, что ты стала слишком изобретательна и впала в немилость, когда убила свою напарницу по работе. Подстроила сцену так, чтобы все выглядело как убийство-самоубийство. Между прочим, вышло у тебя отлично.       Вилланель хмыкает в ответ на комплимент.       — Я знаю, что ты заскучала. Ты занимаешься этой работой, потому что тебе нравится убивать, тебе нравятся острые ощущения, — она смотрит прямо в глаза Вилланель, как будто она загипнотизирована, как будто они гипнотизируют друг друга. — Зарплата, дорогая одежда, роскошь — все это лишь бонус. Но в последнее время тебе становится все труднее и труднее испытывать чувства. Ты делаешь то, о чем тебя просят, ты убиваешь людей, но ничего не чувствуешь. Ты покупаешь то, что хочешь, и не хочешь этого. И так было до сих пор.       Ева тянется правой рукой за спину, хватает то, что искала, и возвращает руку на место, не прерывая зрительного контакта с Вилланель. Каким-то образом они оказались на расстоянии одного дыхания друг от друга, вплетенные в неизбежное гравитационное притяжение, которое притягивало их друг к другу с тех пор, как Вилланель ответила на звонок в своем номере отеля «Эйс».       — Я знаю, что ты хочешь убить меня, что одна мысль об этом дарит тебе тот самый кайф, по которому ты так скучала. И я знаю, что однажды ты, наверное, добьешься успеха и выполнишь свою работу, и все будет именно так, как ты себе представляла.       Ева делает глубокий вдох, собираясь с духом.       — Но еще я знаю, что это случится не сегодня.       Вилланель моргает. Она дергает бровями и только тогда опускает взгляд и замечает пистолет в руке Евы, направленный на ее грудь.