Глава 7: Освободись, ты на длинном, длинном, длинном поводке
26 октября 2022 г., 19:47
Примечания:
Buried Alive – Yeah Yeah Yeahs, Dr. Octagon
Вилланель не знает, ругаться ей или умиляться.
— Вау. Вау, — говорит Вилланель. — Это грубо, Ева.
— Вламываться в чужую квартиру с целью убить хозяйку — грубо, — ровно отвечает Ева.
— Э-э, но ты же меня впустила? Ты сама так сказала. Окно не закрыла и все такое.
Пистолет крошечный, карманный, из тех, которые обычно красят в розовый цвет, которые предназначены для дамских сумочек. Этот, однако, выполнен из черной стали, скорее всего, 22-го калибра, его пуля отрикошетит от грудной клетки, ударит по ребрам, как мячик для игры в пинбол, прорежет органы и кровеносные сосуды. Сразу такой выстрел не убьет, но она может истечь кровью до того, как доберется до больницы; грудь будет разорвана изнутри. Так она умереть точно не хочет.
Выстрелит ли в нее Ева? Вилланель изучает ее в тусклом свете гостиной. Она никогда не умела угадывать, о чем думают другие люди, ее это не беспокоило. Их мысли лишь изредка совпадают с их действиями, а что сделает Ева — согнет ли она палец достаточно для того, чтобы нажать на спусковой крючок и вонзить раскаленную металлическую пулю в грудь Вилланель — вот в чем вопрос.
Лицо Евы — ничего не выдающая пустота. У нее темные, но серьезные глаза. Да, говорят они, я держу тебя на мушке. Если бы это был шахматный матч, Ева сейчас сказала бы «шах» и нажала на таймер. Вилланель ненавидит шахматы, не понимает, почему у каждой фигуры есть свои правила передвижения, почему королева не может сделать все сама и почему слабого короля стоит защищать. В те редкие разы, когда Константин пытался ее научить, все заканчивалось тем, что она переворачивала доску, разбрасывала фигуры по комнате и провозглашала себя победительницей. Если играешь по правилам и проигрываешь — уничтожь игру.
У нее возникает искушение попробовать этот прием, вскинуть руки и выбить пистолет из чужой руки, использовать преимущество неожиданности, чтобы перепрыгнуть через журнальный столик и обхватить рукой горло Евы, прижать ее к полу и приложить все имеющеюся у нее усилия, чтобы выдавить из нее жизнь, чтобы увидеть, как ее лицо синеет, глаза расширяются, а душа уходит внутрь. Уничтожить игру, в которую они играют.
Это будет гонкой, проверкой, кто быстрее среагирует. Вот почему она ненавидит огнестрельное оружие — оно все выводит из равновесия. При нормальных обстоятельствах ее идеальные рефлексы хищницы взяли бы верх. Однако сейчас, когда грань между бегством и тяжелой травмой определяется лишь движением пальца на спусковом крючке, Вилланель не нравятся эти шансы.
Шах и мат. Пока что.
— Ладно. Ладно, — медленно говорит Вилланель. Она поднимает руки и расслабляет лицо, стараясь казаться безобидной. Это представление она усовершенствовала за годы работы наемной убийцей, но этот козырь терпит неудачу, когда ты врываешься в чужой дом и жестоко протыкаешь фрукты на сумму около 50 фунтов стерлингов, думая, что это был человек. — Что я должна сделать?
— Ты сделаешь то, чего, наверное, не делала с тех пор, как была еще начинающей убийцей, — отвечает Ева, вставая. Она делает жест пистолетом, чтобы Вилланель тоже встала. Вилланель встает. — Ты уйдешь отсюда, не закончив работу. И вернешься туда... где бы ты там ни остановилась.
Отель «Эйс», почти отвечает Вилланель. Номер 107. Пришла бы Ева? Она бы оставила дверь незапертой для нее. Оставила бы окно открытым, мерзла бы всю ночь только ради этой возможности увидеться снова.
— Я вернусь, ты ведь знаешь, — вместо этого говорит Вилланель.
— Я рассчитываю на это.
У Евы ровный голос, она все еще держит пистолет на уровне груди Вилланель. Дуло примерно в двух дюймах от ее сердца, но Ева не может этого знать, не может знать точного положения ее аорты, знать, какой выстрел убьет ее мгновенно, а какой обречет на мучительную смерть. Еве идет оружие, думает Вилланель. Как хороший ремень или туфли. Она облизывает губы и поворачивается к двери. Скорее всего, Ева не станет стрелять ей в спину, но, что особенно важно, ее жажда крови быстро трансформировалась во что-то другое, что-то более теплое, но менее дикое. У Вилланель дергаются пальцы. Она хочет прикоснуться.
Всего несколько шагов, и она оказывается лицом к двери. Ева следует за ней; ее присутствие притягивает Вилланель, как магнит. Она тянется к двери, но останавливается, обдумывая идею.
Вместо двери она тянется к своей куртке, ныряя рукой во внутренний карман. Ева позади нее напрягается. Вилланель блефует, она это знает. Но она не может допустить, чтобы ее вывели из квартиры под дулом пистолета, как заурядного грабителя, даже не дав какой-нибудь утешительный приз. Вилланель перебирает пальцами зеленый шелк; его прохладный материал резко контрастирует с горячим румянцем, покалывающим ее шею и заливающим щеки. Если бы Ева могла видеть ее лицо, между ними не осталось бы никаких секретов. Она бы сразу поняла, как Вилланель использовала этот шарф. А видела ли это Ева? Смотрела ли она?
Вилланель хмыкает при этой мысли, вытаскивая шарф из кармана и поворачиваясь лицом к Еве.
— Пока не ушла, — говорит она, растягивая слова. — В прошлый раз ты забыла это. В это время года прохладно. Мы же не хотим, чтобы ты замерзла.
Весь воздух покидает комнату. Время вновь приобретает тяжелый, липкий привкус, и Вилланель клянется, что ощущает каждую молекулу воздуха, каждый атом кислорода, который вдыхает. Они смотрят друг на друга, словно зеркальные отражения — Ева с пистолетом, Вилланель с шарфом. Это словно отголосок другого времени — две кричащие женщины, направляющие друг на друга пистолеты — эйдетическое, но не совсем реальное. Воспоминание, которое таковым не является. Не разбивай мне сердце, хочет сказать Вилланель. Вместо этого она машет шарфом, и псевдовоспоминание рассеивается, как рябь в пруду.
Глаза Евы слегка расширяются, и впервые за всю ночь у Вилланель появляется преимущество, она находит трещину, в которую может просунуть пальцы, в которую может бить кулаком до тех пор, пока та не разлетится вдребезги, потому что она понимает. О, Ева. Ева.
Вилланель широко ухмыляется, словно кошка. Пути назад нет. Она сама приняла это решение, когда откусила от яблока, позволила соку стекать по подбородку, наслаждаясь его вкусом. Ей хочется броситься вперед, хочется обернуть шарф вокруг горла Евы, кусать ее губы до крови, смотать шарф в петлю и потянуть. Она практически мурлычет, когда шарф выдергивают из ее руки, и чувствует жгучий стыд, так ясно написанный на лице Евы.
— Пошла. Вон.
Но Вилланель не нужно повторять дважды. Она решила, что зашла в этой игре настолько далеко, насколько ей этого хотелось, учитывая вовлеченный пистолет. Она выскакивает за дверь, захлопывая ее за собой, и начинает шагать по коридору.
А когда она возвращается в свой гостиничный номер и ныряет под одеяло, она часами трогает себя, погружаясь в мысли о Еве, корчащейся под ней, вот только на этот раз она даже не убивает ее в конце.
***
Вилланель чувствует наступление утра и растягивается в фильтрованном солнечном свете, как избалованный мейн-кун — идеальный хищник, ставший домашней кошкой. Будь она в своей парижской квартире, она была бы завалена розовым шелком и дорогими пледами. Но та квартира и все ее роскошные атрибуты теперь далеко. Замки заменили и в прямом, и в переносном смысле, и Вилланель осталась с колючими гостиничными простынями. Неважно, она еще отыграется. Вот такой она была импульсивной. Перевернувшись на живот, Вилланель вздыхает, погружаясь в сладкие мысли о том, как проводит своими руками по зарослям диких кудрей. В них кровь, просачивающаяся из раны в яремной вене в такт биению сердца Ева. Вилланель чувствует эту теплую жидкость на своих пальцах, когда опускает руку ниже... Где-то в номере шуршит пачка с чипсами, и Вилланель резко распахивает глаза. За микросекунду она нащупывает складной нож под подушкой. Лезвие поблескивает в ленивых лучах утреннего солнца, когда она направляет его на незваного гостя. Ей даже смотреть не нужно, она и так знает, кто это. Только у одного человека хватило бы наглости ворваться в ее номер без предупреждения. Константин. — Тебя не учили не играть со своей едой? — спрашивает он с набитым ртом чипсов и, серьезно, кто их вообще ест в такую рань? Вилланель хмурится. То ли он говорит загадками, то ли она все еще не отошла ото сна. — О чем ты говоришь? — Эта Поласки... — Поластри, — слишком быстро поправляет его Вилланель, но не может устоять перед тем, как ее язык изгибается на последнем слоге, как будто она облизывает леденец или что-то еще такое же сладкое. — Ха, — кашляет Константин, бросая на нее понимающий взгляд. — Поластри, точно. Эта Поластри — ты ее еще не убила. Она все еще жива, нет? — Я работаю над этим, — хнычет Вилланель, откидываясь на подушки и опуская руку с ножом. Однако она не убирает лезвие, держит его поближе к себе. — С ней... сложно. — С ней? — спрашивает Константин, поднимая фотографию Евы, ту самую, которую МИ-6 прислали Вилланель. Она признает, что женщина не выглядит на ней особо угрожающе, но они не знают Еву так, как знает ее Вилланель. — С ней тебе сложно? Ты правда потеряла хватку. Вилланель рычит. Да как он смеет? Она исключительна. Ева сама так сказала. — Эй! Я невероятно талантлива, — отвечает Вилланель, повторяя слова Евы. — Я потрясающая. — Конечно, — отвечает Константин. — Ты потрясающая. Поэтому я и договорился об этой работе с МИ-6. Чтобы выручить тебя. Вилланель дуется. — Это... случайность. Небольшой упадок сил. Такое случается со всеми великими людьми. Я скоро вернусь в свое обычное состояние. — Они теряют терпение. Вилланель сглатывает. Ей вдруг становится не по себе. Ее загоняют в угол, в пространство, которое, как она думала, принадлежало только ей, и реальность уже не дублируется так аккуратно, как при двойной экспозиции. — Теряют терпение? Прошло всего несколько недель. Они знают, — запинается Вилланель. — Они знают, что я хороша. Константин мычит, качая головой, и делает несколько тяжелых шагов к кровати. Она не может понять, о чем он думает, но, конечно же, как ее куратор, как человек, ближе всех знакомый с ее работой за последние три года, он наверняка будет на ее стороне, будет защищать ее. Верно? — Ты хоть знаешь... — начинает он. — Знаешь, сколько раз мне приходилось прикрывать твою задницу? Сколько раз мне приходилось из кожи вон лезть, чтобы спорить в твою защиту, когда ты творила всякие глупости, когда ты становилась слишком драматичной? Ты хоть представляешь? Вилланель не может поверить в то, что слышит. — Больше или меньше пяти раз? — Больше. — Больше или меньше десяти? — спрашивает она, наполовину возмущенная, наполовину уязвленная. Константин не отвечает, но это сам по себе ответ. Больше. Вилланель разрывается на части, не в силах примирить свое совершенство с этими предполагаемыми недостатками. Это ее работа. Она была рождена, чтобы заниматься этим, чтобы охотиться, убивать. Если она не может этим заниматься, если она не достаточно хороша... Константин подходит к краю кровати, не обращая внимания на экзистенциальный кризис Вилланель. На мгновение кажется, будто он подумывает протянуть руку и прикоснуться к ее лицу, но передумывает. Мудрое решение, думает Вилланель. Скорее всего, руку бы он свою уже не увидел. — Послушай меня, Вилланель, — его голос стал ниже, почти нежным. Он... почти отеческий. По крайней мере, в фильмах отцы говорят именно таким голосом. Она кивает. Она слушает. Она хорошая. — Тебе нравилась твоя жизнь в Париже? Она снова кивает. Разумеется. — Тебе нравилась твоя классная квартира? Твои кредитные карты? Вся твоя красивая одежда? Вилланель продолжает кивать, как ребенок, потому что она хочет, хочет. — Тебе нравились паспорта, которые позволяли тебе путешествовать? Тебе нравилось быть в безопасности? — Да, — наконец отвечает Вилланель. Она преувеличенно выпячивает нижнюю губу, широко раскрывает глаза и поднимает брови, имитируя лучшее подобие раскаяния. Сама она никогда его не испытывала, но именно так выглядят люди в фильмах, когда сожалеют о чем-то, и, может быть, только может быть, если она будет контролировать свое лицо так же, как они, она тоже испытает это чувство. Но лицо Константина каменеет, вся отцовская привязанность исчезает. Вилланель чувствует вспышку страха. Покрепче сжимает нож. — Тогда ты сделаешь, как я скажу, — говорит он ледяным голосом. — Ты перестанешь валять дурака. Ты убьешь эту Еву Поластри и избавишься от МИ-6. Ты вернешься ко мне. И, может быть.... может быть, вернешь свои вещи. Он указывает на нее пальцем, пока говорит. Он такой толстый, и все ее внимание сосредотачивается на этом пальце, потому что, если она шевельнется, если она хотя бы вдохнет, она тут же вонзит нож в горло Константина. Он будет задыхаться и истекать кровью прямо на этой кровати, и счет за уборку будет меньшей из ее проблем. Это было бы глупо, но импульс никуда не девается; он щекочет горло. Мускулы на руках подергиваются. — А что, если не убью? — спрашивает она, все еще едва двигаясь, едва дыша. Она пытается быть такой разной — раскаивающейся, не угрожающей, не той, кто пырнет Константина. Это утомительно, и скоро что-нибудь сломается. Константин издает лающий смешок в качестве ответа. Он улыбается, но глаза его суровы. Вилланель еще никогда не видела его таким. А может просто не замечала. — Если не убьешь? Ну, они отправят кого-нибудь другого на это задание, и они будут не так любезны. Думаю, Рэймонда. Фу, думает Вилланель. Рэймонд. — А потом, — продолжает он, наклоняясь вперед. — Скорее всего, они пошлют кого-нибудь и за тобой. И меня не будет рядом, чтобы защитить тебя. Константин встает и собирается уйти, поворачиваясь спиной к Вилланель. Это не очень мудрое решение — поворачиваться спиной к человеку, который переполнен животным импульсом и так плохо владеет собой, но Вилланель кажется, будто ее бросили в ледяную воду, будто двуспальная кровать держит ее на плаву, и лишь одна накатывающая волна сбросит ее за борт, погрузив в пучину. — А, пока не забыл, — добавляет Константин, останавливаясь по пути к двери, чтобы бросить брошюру и новый паспорт на спасательный плот Вилланель. — В брошюре твое новое жилье. Выезд отсюда в полдень. Если хочешь играть, будешь жить в более бюджетном месте. Дверь закрывается. В Вилланель пробуждается какое-то непонятное ей чувство с кислым привкусом. Ее глаза блуждают по брошюре — на ней гребанный мотель, где двери из номеров ведут прямо на улицу, да еще и с каким-то коммунальным джакузи, которое рекламируется как настоящее удобство, а не просто горшок для омаров размером с человека, полный бактерий. В уголках глаз выступает влага. Как смеет Константин? Она вспоминает Россию, вспоминает танцующих медведей, которых до сих пор можно увидеть на уличных шоу. Они приводили ее в бешенство. Не потому, что практика была жестокой, она просто не могла вынести того, что медведи вот так это принимали, крутились и балансировали на сраном мяче ради кусочков вяленого мяса. Вы же медведи, хотела закричать она, большие рычащие твари с когтями и клыками, вы могли бы перегрызть этому толстяку глотку, чтобы полакомиться мясом получше, чем эти гребанные вяленные подачки, эти сушенные куски собачьего корма. Разве вы не знаете, как вы можете не знать, насколько вы великолепны? Вилланель тоже считала себя великолепной — великолепным могущественным существом, цель которого состояла в том, чтобы быть лучше всех, чтобы охотиться на зверьков поменьше и господствовать над ними, чтобы ей поклонялись. Мысли снова возвращаются к тем медведям; разум исправляет эти воспоминания, сшивая те части, которые она упустила в детстве. Теперь она видит огромные железные кандалы на их шеях, тяжелые цепи. Они могли бы скрежетать зубами, могли бы перегрызть дрессировщику горло, но эти кандалы, эти путы всегда будут с ними, будут их тяготить. Теперь она чувствует давление на собственных плечах, чувствует, как оно сдавливает горло, и задается вопросом, как ее поводок, однажды длинный настолько, что она едва его замечала, вдруг стал таким коротким, что она едва может двигаться. Сможет ли она как-нибудь разорвать поводок, вырвать его из рук своего дрессировщика? Будет ли она свободна или эти кандалы тоже будут тяготить ее, тащить за собой, пока кто-нибудь другой не возьмет поводок в свои руки? Она гадает, как эти путы затягивались настолько постепенно, что она этого даже не заметила, пока не стало слишком поздно. Ева Поластри. На бумаге она совершенно ничем не примечательна. Просто офисная работница из МИ-6, которая сунула нос не в свое дело. Но почему-то она оказалась в центре всего происходящего. Если Вилланель убьет ее, она могла бы вернуться к своей прежней жизни, вернуться в те парижские дни, как будто ничего из этого никогда и не было, как будто последние несколько месяцев были лишь кошмаром, вызванным ее заскучавшим мозгом. Лишь отклонением от ее законного пути — от ее классной квартиры, веселой работы. Она еще раз смотрит на брошюру, рассеянно подняв руку к горлу в поисках фантомного ошейника, чтобы попытаться его ослабить, и впервые за долгое время, а может, вообще впервые, Вилланель задается вопросом, чего она хочет на самом деле, если все эти прелести, эти позолоченные светильники и роскошные украшения стоят синяков от цепей на ее шее. Момент мрачных размышлений прерывает рингтон; оптимистичная попсовая песня так резко контрастирует с ощущением тяжести в комнате. Вилланель вытаскивает свой телефон из-под одеяла — ей звонят с неизвестного номера. Она принимает вызов, поднося телефон к уху.
