Down, down under the earth goes another lover

      Звонок завершается, но Вилланель продолжает держать телефон у уха, будто цепляясь за крошечную надежду, что женщина на другом конце провода забыла отключиться. Будто она каким-то образом промахнулась по кнопке сброса и все еще неосознанно остается на линии, давая Вилланель связь, пусть и непреднамеренную, хрупкую. Привязку к чему-то реальному, к конкретным терминам, к которым она привыкла, к резкой грани между жизнью и смертью, а не к концептуальному лабиринту, в который она попала, не к залу зеркал, в котором она вынуждена вращаться, глядя на бесконечные версии самой себя и гадая, где же выход.       Вибрация у лица возвращает ее к реальности. Номер отправителя — просто набор цифр или, может, код? У Вилланель нет времени играть в игры, она знает, что сообщение пришло от Евы. Адрес бесспорно заурядного кафе в шумном центре Лондона, как и было обещано. Очень людное место. Там будет много потенциальных свидетелей. Такой план было бы трудно продумать, особенно за такой короткий срок, и это далеко не ее предпочитаемый метод убийства Евы, но это не было бы невозможным. Она уже делала это раньше — удивительно, как незаметно можно перерезать артерию, если знаешь, куда вонзить нож, словно перфокарту. Но вливаться в поток толпы, а затем сразу же исчезать — в этом нет никакого веселья. Она предпочитает медлить, восхищаться своим мастерством, наслаждаться жестокостью момента, впитывать его энергию, как губка впитывает кровь.       Ты хоть знаешь, сколько раз мне приходилось прикрывать твою задницу? Вилланель презирает возникший в голове голос Константина, презирает семя сомнения, посеянное в бетоне ее эго, корни которого уже начинают давать трещины, какими бы маленькими они ни были. Он блефовал, думает она. Он в этом мастер. Она мало что знает о «Двенадцати», но знает, что они не терпят ошибок, отклонений. Она бы уже была мертва, какой-нибудь громила пришел бы ее усыпить. Может, даже Рэймонд, чтобы отомстить за то, как она пытала его во время его краткого пребывания в качестве ее куратора. Константин однозначно блефовал. Наверное.       Телефон снова вибрирует, теперь показывая сообщение со временем встречи. Вилланель сжимает аппарат в руке, сопротивляясь глупому желанию провести по сообщению пальцами, прочитать и перечитать краткое послание, как какая-нибудь влюбленная школьница, откинуться на матрас и представить, как Ева прячется в каком-нибудь темном углу в здании МИ-6, печатая ей сообщения. Вилланель занимает все больше и больше места в мозгу Евы, словно захватчик или, еще лучше, паразит. Вместо этого она позволяет себе один долгий славный вдох и отправляет кокетливо подмигивающий смайлик в ответ. В конце концов, у нее есть около часа в лучшем случае, прежде чем горничные начнут пытаться выломать дверь в ее номер в преддверии ее вынужденного отъезда, а это совсем не так много времени, чтобы оформить несколько смехотворно дорогих доставок и записать их на привязанный к номеру счет.

***

      Оценка Вилланель места их встречи, как всегда, точна. Это кафе — совершенно предсказуемый выбор, сделанный для того, чтобы дать Еве преимущество, чем бы все это ни обернулось. Расположенное на углу улицы заведение имеет два стеклянных фасада, которые сходятся на одной линии с точкой на тротуаре, позволяя людям внутри видеть тех, кто входит и выходит с обеих сторон здания, а также наблюдать за всеми прохожими из-за безопасности стекла. Места на открытом воздухе уже давно потеряли популярность из-за сезонной лондонской дождливой погоды, но Ева в любом случае предпочла бы занять место внутри для более контролируемого подхода. Это тактично. Вилланель не ожидала от нее такого, но ценит этот выбор. Она ухмыляется и идет в сторону кафе — двойные двери создают единственную слепую зону, — не обращая внимания на разгневанные гудки и визг шин, когда она уверенно пересекает оживленный перекресток по диагонали, останавливая все дорожное движение. Ева Поластри, когда-то столь непостижимая тайна, начинает вырисовываться на горизонте.       Вилланель противится желанию посмотреть на свое отражение в окне и удерживает свое тщеславие в узде, чтобы оно ее не выдало. Она предпочитает излучать уверенность, подобающую мастерски скроенному костюму, который она выбрала этим утром; его смелый узор предназначен для незамедлительного привлечения внимания всех посетителей кафе. Раз Ева желает слиться с толпой и спрятаться у всех на виду, то у Вилланель не остается иного выбора, кроме как разрушить эту маленькую фантазию.       Ева сидит в задней части кафе, у стены; ее сиденье обращено ко входу. Вилланель легко находит ее, идеально проскальзывая в орбиту другой женщины. У Евы опущена голова, пышная завеса волос скрывает ее лицо, но Вилланель знает, что она тоже заметила ее присутствие, почувствовала дрожь в той гравитации, которая притягивает их друг к другу. Она поднимает глаза, и их взгляды встречаются, словно две шестеренки встают на место, и на мгновение выход из лабиринта становится ясным, виднеется путь отхода. Только ты и я. А потом, так же быстро, как это чувство появилось, оно уходит, — словно чирк спички в темной комнате.       Она уворачивается от проходящего мимо официанта и продолжает свой путь к столу, не стремясь ни к своей гибели, ни к своему спасению, как бы поэтично ни звучала эта концепция. Вилланель и только Вилланель определяет свою судьбу.       За ней тянется длинный кровавый след тех, кто пытался принять это решение за нее.       — Я и не знала, что ты из тех, кто любит скопление людей, — Вилланель садится напротив Евы. Она повернута спиной к двери, но все равно рисует в голове четкий путь отхода, если все пойдет не по плану. На столе ее ждут бутерброд, чипсы и маленькая чашка с фруктами. Ева даже не притронулась к своему салату. На столе нет ножей. — Я могла убить тебя минимум шесть раз, прежде чем ты меня заметила. Семь, если бы у меня на пути не встал официант.       Вилланель не упускает из виду, как сбивается дыхание Евы, а ее глаза расширяются, когда она смотрит на Вилланель. Ей нравится, какие у Евы темные глаза, как радужка заслоняет ее зрачки, придавая ей такой вид, будто она всегда воспринимает происходящее с полной интенсивностью, но ничего не выдавая в ответ.       — И я рада тебя видеть, Вилланель, — парирует Ева, беря столовое серебро и копаясь в салате. Она делает небрежный жест вилкой. Точнее, Вилланель посчитала бы его небрежным, если бы зубцы не были направлены прямо на нее. — И я решила, что это место достаточно людно, чтобы быть своего рода, не знаю, безопасным местом.       — Безопасным местом? — поднимает бровь Вилланель. С ней нигде не безопасно. Эта идея абсурдна.       — Да, — протягивает Ева. — Безопасное место. Место, где мы можем поставить на паузу то, чем мы занимаемся, и нормально поговорить.       На паузу. Как будто это игра. Как будто на волоске не висят средства к существованию Вилланель. Как и ее положение, все ее ощущение бытия, самой себя. В животе начинает бурлить гнев, щекоча горло.       — Это не игра, Ева, — четко и ровно отвечает Вилланель. — Это не игра в пятнашки на детской площадке. Ты не можешь просто объявить «тайм-аут», когда я подберусь слишком близко, и ожидать, что я вежливо подожду, пока ты не будешь готова бежать. Ты не можешь просто остановиться, когда увидишь лезвие ножа.       Она в отчаянии кусает свой бутерброд, позволяя зубам вцепиться во что-то, что не является горлом Евы. Ева же сжимает пальцами вилку, но долгое время не дает ей никакой реакции. Она контролирует выражение своего лица. Вилланель чувствует, как она сдерживается, как хорошо она разбирается в импульсивности. Вилланель отдает ей должное за то, что она не клюнула на ее приманку и не сдалась, как бы приятно это и ни было в противном случае.       — Можно посмотреть?       Вилланель перестает жевать, застигнутая врасплох этим вопросом, и в замешательстве склоняет голову набок. Без сомнения, от еды щеки у нее раздулись, как у бурундука. Она не пытается прикрыть рот или сделать что-то даже отдаленно считающееся вежливым, но останавливается, чтобы не ответить с набитым ртом.       — На твою руку, — объясняет Ева, протягивая свою. Оу. Она хочет посмотреть на порез, который оставил соскользнувший нож, когда она радостно резала подставную Еву. Вилланель впервые думает об этом за... сколько времени уже прошло? Месяцы? Годы? Кажется, будто это было четыре жизни назад, хотя на самом деле, понимает Вилланель, прошло менее 48 часов, менее двух дней. Это было уже так давно, но в то же время так недавно. Она безмолвно протягивает ей руку ладонью вверх. Она не знает почему.       Ева берет протянутую ей руку и слегка поглаживает ее прохладными, мягкими кончиками пальцев, двигаясь по ладони, по краям пореза. Вилланель даже не удосужилась ее перемотать. А стоило бы — руки, как известно, подвержены инфекциям, а без рук, как известно, трудно выполнять свою работу, то есть убивать — но она оставила ладонь открытой для бактерий, возможно, надеясь, что Ева увидит рану, сможет заглянуть внутрь нее, в кровь и сухожилия Вилланель. Она смотрит на Еву, а не на свою руку, и вздрагивает, когда чувствует, как чужие пальцы пробегают по порезу. Она чуть было не вырывает свою руку из хватки, пока не понимает, что Ева что-то на нее наносит — какой-то антибактериальный гель, судя по тюбику, лежащему на столе.       Вилланель сглатывает. Затем залпом выпивает свой стакан воды, стараясь не захлебнуться наполовину растаявшими кубиками льда.       Прошло... много времени с тех пор, как кто-то прикасался к Вилланель, не пытаясь причинить ей боль. Или убить ее. И по какой-то причине она уверена, что женщина, сидящая напротив нее, не сделает ни того, ни другого. Это опасное чувство, это доверие. Ей хочется содрать с себя кожу, растерзать себя. Она отдергивает руку и вытягивает ее подальше от себя, как будто она предала ее и теперь заражена Евой.       — Это очень глупо, Ева, — говорит Вилланель, пытаясь заполнить тишину, создать дистанцию между собой и тем, чем бы это только что ни было. — Приглашать человека, который пытается тебя убить, пообедать. У меня очень плохо с концентрацией внимания. У тебя есть время, пока, — Вилланель смотрит на свою (теперь уже почти пустую) тарелку. Видимо, она уже проглотила весь свой бутерброд и упаковку чипсов, даже не заметив их вкус. — Пока я не доем эту чашку с фруктами, чтобы произвести на меня впечатление, прежде чем я начну скучать, — она наклоняется вперед, чтобы взять гренку с тарелки Евы. — А я тебе не понравлюсь, когда мне скучно.       Она хрустит гренкой для пущего эффекта. Ход за Евой.       С тенью улыбки на губах Ева поворачивается и принимается рыться в своей огромной сумке, а затем вытаскивает из нее здоровенную папку и бросает ее перед Вилланель. Вилланель долго смотрит на кипу бумаг, ожидая объяснений. Когда она их не дожидается, она открывает папку пальцем, и ее встречает крайне нелестная фотография женщины с распухшей челюстью, растрепанными каштановыми волосами, тусклыми глазами и ужасной косынкой на голове. Вилланель вопросительно смотрит на фотографию, на Еву, снова на фотографию.       — Это... я.       — Да.       Вилланель вздыхает. В этом файле не менее 160 страниц. У нее не хватит терпения их прочитать, и, честно говоря, если вся эта интрига нарастала только для того, чтобы Ева показала, что она знает все о «сверхсекретном проблемном прошлом» Вилланель, что ж, она не единственная, кто смотрит слишком много фильмов. Обнаружение ее «человечности» или типа того ничего не изменит. Это не заставит ее вдруг вспомнить, кем она была, не превратит ее в хорошего человека и не изменит работу ее мозга. Тот человек, которым она была, давно умер. Вилланель убила ее своими руками.       — Здесь очень много страниц, Ева, — замечает она, проводя пальцем по краям бумажных листов. — Не могла бы ты дать мне... хм, как вы это называете?       — Краткий пересказ?       — Да! Краткий пересказ.       Закатывая глаза, Ева тянется через стол, берет файл и быстро перелистывает страницы, а затем вытаскивает из него два листа и кладет их обратно перед Вилланель. Это уже более сносно, но Вилланель все же хочет проверить, сделает ли Ева всю работу за нее.       — Как ты уже, наверное, догадалась, я знала, что МИ-6 обращается к организациям, чтобы заключить контракт на мое убийство, — Вилланель не догадалась, ей было все равно, но это многое объясняет. — Я знала, когда они связались с твоей организацией, «Двенадцать», и когда моя начальница, Каролин, подписала контракт с человеком по имени Константин. И я знала, что они пришлют именно тебя.       Константин. Вилланель оживляется, услышав это имя. Он принимает в этом больше участия, чем намекал. И откуда Еве все это известно? Разве в МИ-6 не умеют хранить секреты? С кем она вообще имеет дело? Кого ее послали убить?       — По тем же каналам я обнаружила еще одну корреспонденцию между Константином и Каролин, — она указывает на бумаги, лежащие сейчас перед Вилланель. — Еще один контракт на убийство. Подписанный Каролин. Одобренный Константином. На твою жизнь.       В мире вдруг становится тихо. Все звуки приглушаются, за исключением прилива крови, бьющего в сердце Вилланель. Зрение сужается в туннель, она видит только то, что перед ней. Глаза бегают по бумагам с такой скоростью, что мозг едва поспевает за ними, с трудом может связать слова в предложения, придать им смысл. Ликвидировать. Оперативника. Кодовое имя Вилланель.       Ликвидировать. Как прошлогоднее платье. Сорвать непроданное со стеллажа для обработки. Для утилизации. Как что-то нежеланное.       — Насколько я могу судить, мое убийство служит двум целям. Я больше не буду проблемой Каролин. По крайней мере, не буду представлять угрозы ее секретам. Но это также подводит тебя достаточно близко для, э-э... ликвидации. Предполагаю, что это расплата за Фрэнка, хотя Константин, кажется, тоже с пустыми руками не уйдет. В их сообщениях не было ясности. Но как только ты убьешь меня, они придут за тобой.       — Почему, — выплевывает Вилланель. — Почему я должна тебе верить? А? Я пытаюсь убить тебя. А это? — она бросает бумаги обратно Еве. — Это может быть просто уловкой. Откуда мне знать, что это не попытка помешать мне выполнить свою работу?       Ева откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, и на ее лице застывает очередная раздражающая улыбка. Как будто она Будда или типа того, вся такая безмятежная и всезнающая. Вилланель проводит языком по зубам, по изгибам клыков, напоминая себе, что они все еще здесь, что она все еще опасна, дика.       — Потому что тебя это не остановит, — пожимает плечами Ева. — Потому что ты все равно попытаешься убить меня, даже зная все это. Думаю, мы уже обе понимаем, что дело не в работе, — у Вилланель краснеют щеки. Она права, но Вилланель это не нравится, ей не нравится, что ее каким-то образом поймали на том, что она потакает своим слабостям. — Если бы все дело было в работе, я бы уже была мертва. Ты сама сказала, что я тебе интересна. И ты еще не готова покончить с этим делом.       — Раз ты знаешь, что это не помешает мне убить тебя, зачем ты мне это показываешь? М-м? Зачем так рискуешь?       — Потому что, — вздыхает Ева. — В последнее время у меня появилась дурная привычка лезть не в свое сраное дело. А это, — она снова кладет папку перед Вилланель, — далеко не мое дело. Но у меня есть странное убеждение, что люди должны знать, что происходит вокруг них. Особенно, когда их обманывают. И, — сглатывает Ева. — И ты тоже мне интересна. Ты лишь пытаешься меня убить. Что странным образом делает тебя единственным человеком, чьим мотивациям я могу доверять. Довольно печально, скажи?       — Да, — кивает Вилланель, наклоняясь вперед в попытке мельком увидеть свое отражение в глазах Евы. Если бы она только могла заглянуть в нее, позволить ей изучить ее, узнать все то, что она находит интересным в Вилланель. — И что теперь? Сбежим вместе? Как Бонни и Клайд? Поедем на Аляску, поселимся в маленькой бревенчатой хижине, будем рубить дрова и ждать, пока нас не найдут? Мы теперь команда?       Это шутка, рассчитанная на то, чтобы укусить, потому что ситуация становится слишком знакомой, слишком близкой, и если Вилланель обратит это в шутку, то сможет притвориться, что совсем этого не хочет.       — Ты не работаешь в команде, Вилланель, — отвечает Ева. — Ты убиваешь своих напарников.       — Ты ведь знаешь, что я тебя убью.       — Да, — отвечает Ева.       — Ты удивительно спокойна для женщины, которая скоро умрет.       — Да, — усмехается Ева. — Это дало мне ощущение сосредоточенности. Внесло... ясность? Это именно то, чего мне не хватало. Я будто в эпицентре бури. А я всегда хорошо работала под давлением.       — Ты бы в любом случае умерла, Ева, — говорит Вилланель. — Даже если бы я не пришла.       — Да, но ты определенно добавила ощущение срочности.       Ева берет свою вилку и подносит ее к своему салату, но обнаруживает, что Вилланель в какой-то момент украла ее тарелку и поглотила всю еду, пока она была занята разговорами. Смирившись с чувством голода, она снова опускает вилку.       — Я знаю, что ты меня убьешь, — говорит она. — Потому что мне должно везти каждый раз, а тебе только один. Шансы не в мою пользу. Сейчас ты мне потакаешь, потому что находишь то, чем мы занимаемся, эту игру в кошки-мышки, забавным. Но скоро тебе это надоест. Тебе будет не терпится узнать, что будет дальше, а я полезу в свою сумочку с козырями и ничего не найду. И для меня это будет концом. Уверена, ты все сделаешь первоклассно. Лучше тебя меня никто не убьет.       На столе вибрирует телефон Евы. Она хватает его и бросает в свою сумку, начиная собирать свои вещи и завязывать волосы.       — Но что бы ни случилось дальше, Вилланель, — серьезно продолжает она. — Что бы ни случилось после того, как ты закончишь эту работу, будь осторожна. Тебе многие лгут.       Вилланель тянется через стол и кладет ладонь на руку Евы, чтобы остановить ее. На Еве ужасно громоздкая куртка, но она чувствует жар тела другой женщины, ярко прожигающий слои одежды.       — Пожалуйста, — шепчет Вилланель. — Распусти их.       Ева на мгновение задерживает на ней свой взгляд, а затем распускает волосы, позволяя им рассыпаться по плечам, дико и красиво.       — Ты не заслуживаешь удара ножом в спину, — говорит она низким голосом, и эти слова предназначаются Вилланель и только Вилланель. — Пусть они хотя бы ударят тебя ножом в живот.       Затем она выходит за дверь, оставляя Вилланель наедине со своим досье, с черно-белым снимком из прошлой жизни, смотрящим на нее в ответ.