Down, down under the earth goes another lover

      У Евы урчит живот, когда она пользуется своим проездным и направляется к железнодорожной платформе. То, как Вилланель ухитрилась стащить салат у нее из-под носа, вызывает серьезную обеспокоенность. Ева просто благодарна за то, что она склонна жестикулировать при разговоре — она уверена, что потеряла бы палец, если бы он попал в гастрономическое буйство Вилланель. В следующий раз им надо будет встретиться в буфете, в каком-нибудь заведении, где количество важнее качества, иначе она разорится, пытаясь накормить Вилланель. Еве вдруг становится жаль кураторов этой убийцы, но в то же время она обдумывает наполовину разработанный план по разорению «Двенадцати» с помощью аппетита Вилланель. Война аппетитов. Она фыркает от собственного каламбура. Бизнесмен в дешевом костюме делает вид, что отводит взгляд, а Ева делает вид, что не подумывает толкнуть его под приближающийся поезд.       Погодите, в следующий раз? Боже, она в дерьме. Она абсолютно точно не должна думать и отчасти планировать свою следующую встречу с Вилланель. Она почти уверена, что это прописано в шпионской версии Десяти Заповедей, что-то вроде: «Не возжелай сексуальную убийцу свою». Эта заповедь определенно не столь же важна, как и «Не дыши, не заполнив отчет», она явно стоит пониже, где все написано мелким шрифтом. Ева в любом случае не очень хорошо ладит с правилами; она слишком долго следовала им и ничего не добилась. Может, пришло время отбросить эти заповеди, как Моисей, и начать поклоняться золотому теленку Вилланель. Броситься в погребальный костер, позволить языкам пламени вылизать самые глубокие части ее души и сжечь все остальное.       Почему здесь так жарко? Она одергивает воротник своей куртки, в которой вдруг стало слишком душно. Она на 90 процентов уверена, что этим утром использовала дезодорант, но благодаря своему мозгу-предателю наверняка пропотела во время обеда с Вилланель. Что ж, думает Ева. По крайней мере, это обеспечит ей немного свободного пространства в переполненном поезде.       Двери поезда с шипением открываются, и Ева бросается в дальний угол вагона, подальше от окон и посторонних глаз. Как и ожидалось, другие пассажиры держат от нее дистанцию. В последнее время она излучает поистине сумасшедшие флюиды. Она склоняется к этому сумасшествию, позволяя своим волосам беспорядочно торчать во все стороны, далеко не в «слегка растрепанной» манере. Она не уверена, насколько это правда или выдумка, но это абсолютно точно не имеет никакого отношения к тому, как стекленеют глаза Вилланель всякий раз, когда она распускает волосы.       Ева использует свою личную слепую зону, чтобы достать телефон и запустить приложение «Сигнал». Никаких новых сообщений. А значит, ничего не изменилось. Хорошо. Эта поездка ей пригодится, чтобы подготовиться.       На самом деле она понимает, что система двойного шифрования в приложениях для обмена сообщениями может быть взломана, и, вероятно, этот процесс уже запущен; какие-нибудь хакеры уже собирают фрагменты документов, которыми можно было бы завалить целую комнату, в единый пазл, чтобы напасть на ее след. Но на это у них уйдет в лучшем случае несколько часов, а к тому времени будет уже слишком поздно. Ева будет сидеть в звуконепроницаемой комнате с репортером-расследователем и своим хорошим другом, редактором «Нью-Йорк Таймс». Конечно, она могла бы передать все эти документы более местному источнику новостей, но МИ-6 лежали в постели со всеми на Би-би-си. А вот американское издание, работающее с британским источником и британскими документами, запутает неизбежную судебную войну. И, если бы она была полностью честна с собой, по большей части она просто чувствует себя мелочной.       Ева определенно не так представляла себе все это шесть месяцев назад. Ей хотелось чего-то более драматичного, хотелось медленно выпускать поток изобличающих документов, может, на какой-нибудь зашифрованный сайт с открытым исходным кодом, а-ля ВикиЛикс. Или запустить всемирную охоту за сокровищами, что-то, что взбудоражило бы толпу, пробив вызванное возмущением и пропитанное средствами массовой информации оцепенение, в котором, кажется, обитает большая часть общества в наше время. Ева пыталась, боже, как долго она пыталась втиснуться в это общество, перестроить свои нервные окончания, перековать синапсы в своем мозгу, чтобы переживать о том же, о чем постоянно говорили все остальные, переломить все заостренные края своего сознания во что-то более закругленное и пригодное для употребления. Но все эти ломки лишь укрепили сомнения, сделали контраст таким разительным, что она больше не могла подыгрывать этой уловке, не могла даже притворяться.       На мгновение она позволяет себе задуматься о том, что видит Вилланель. Вилланель, которая никогда не смотрит на Еву, а смотрит сквозь нее, на ее обнаженные, пульсирующие части души, которые она так старалась скрыть, как мышь, закопавшаяся в опавших листьях, пытающаяся контролировать собственное сердцебиение. Осознает ли она, что то, что поддерживает ее жизнь, поддерживает и жизнь Евы? Или она видит в ней лишь свое следующее блюдо?       Ева не лгала, когда сказала Вилланель, что ее появление ускорило события, добавило ощущение неотложности. Все превратилось в гонку — кто же первой достигнет своей цели? Игра с высокими ставками, только без всякой совести, без инстинкта самосохранения. Ева чувствует себя не в своей тарелке и скорее отправит их обеих в ад, чем отпустит педаль газа.       Когда она прибывает в свой пункт назначения, она входит в офис, который представляет из себя что-то вроде чулана с тремя стульями и ломберным столом; стены покрывает серая звукоизоляционная пена. В помещении пахнет сигаретами, кофе на столе слегка дымится. Именно таким она и представляла себе Уотергейт, тайные встречи с Глубокой Глоткой. Боба Вудворда, по кусочкам собирающего историю, которая может затопить самого президента. Она обожает это.       — Так вот где происходят чудеса, — замечает Ева, когда ее вводят в комнату. Она садится в углу, оставив сумочку и телефон за дверью на случай, если кто-нибудь взломает ее телефон и решит получить удаленный доступ к микрофону. Грант, ее друг, что-то бурчит в ответ и садится. Другая женщина, предположительно репортерша, ничего не говорит. Она выглядит так, как Ева и представляла себе репортершу: совиные очки и выражение чистого скептицизма, граничащего со скукой. Она может учуять ложь за милю и разрезать ее, как ножом.       — Она мне нравится, — говорит Ева, глядя на Гранта и наклоняя голову в сторону репортерши. Ева не спросила ее имени, да и не хочет его знать. Правдоподобное отрицание. Грант усмехается.       — Нам она тоже нравится, — отвечает он. — Она лучшая в этой сфере для такой истории.       Грант скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. Из-за жилистого телосложения он больше похож на депрессор для языка, чем на человека, но, честно говоря, именно так и выглядит большинство редакторов газет. Он выглядел так еще в старших классах, когда впервые пересекся с Евой, на каком-то вводном курсе по криминальной психологии. Он сказал ей, что станет редактором в «Нью-Йорк Таймс», и она ему поверила. С таким видом никем другим он бы и не стал. Божественное предназначение.       Они долго смотрят друг на друга. Ева понимает, что это, наверное, очень похоже на полицейский допрос, не без хорошего и плохого полицейского. Не хватает только прожектора и капель пота на лбу для драматического эффекта. Вообще-то... она подносит кончики пальцев к своему лбу. Неважно. Их у нее в избытке.       — Напомни-ка мне еще раз, как будет проходить это интервью?       Ева, конечно, и так все помнит, но она пытается подобрать волшебные слова, которые начнут это интервью. Может, кто-нибудь скажет: «Сезам, откройся», и все ее секреты выльются наружу?       — Конечно, — говорит Грант. У него раздражающе безразличный голос для человека, который вот-вот получит правительственные секреты высшего уровня. Причем хорошие, как цельнозерновая дижонская горчица, а не обычная желтая. — Ты уже рассказала нам о документах, которые нам предоставишь. Мы будем задавать тебе вопросы, чтобы поместить эту информацию в контекст. Мы будем защищать твои персональные данные, насколько это возможно по закону, но нам нужно побольше узнать о тебе и твоем отношении к этой информации, чтобы представить всю историю, а также чтобы помочь нам защитить эту историю, если у нас возникнут проблемы с использованием анонимного источника. Я знаю, кто ты, Ева, но мой начальник этого не знает, а ему это нужно, ему нужно знать, почему мы предоставляем тебе анонимность.       — Значит, люди узнают, кто я.       — Да, — говорит он. — Это необходимость. На кону и наша репутация.       — А если я откажусь?       — Тогда мы уйдем, и никто не узнает о произошедшем.       Репортерша дергается. Ева видит, что она хочет сражаться, хочет заполучить эту историю. Не просто же так она прилетела в Англию.       — Но то же самое будет и с любым другим изданием, с которым ты попытаешься работать. По крайней мере, с любым авторитетным.       Ева раздумывает над этим. Она думает не об анонимности, а об ощущении, что она стоит на краю обрыва и все никак не решается спрыгнуть. Она всегда полагала, что будет ощущать больше сопротивления, что ее будет сдерживать невидимая сила, уточняя, уверена ли она в своем решении. Как компьютерная программа, спрашивающая, точно ли она хочет выйти, точно ли она хочет извлечь флешку. Но уж она-то должна знать, что в жизни нет ни страховок, ни подушек безопасности. Нет, это всего лишь человеческие выдумки, искусственное воссоздание того, что мы хотели бы иметь.       — Тогда давайте приступим.       — Отлично. Я передам право вести это интервью Роуз, а сам буду делать заметки. Мы откажемся от видеозаписи нашего разговора из-за его деликатности, и, как ты знаешь, рукописные записи уничтожить гораздо проще до повестки в суд. Аудиозаписи же — серая зона в законе.       — Конечно.       Репортерша, по всей видимости, Роуз, наклоняется вперед. Она рассматривает Еву, отмечая каждую деталь и без сомнения удивляясь, почему перед ними сидит непритязательная азиатка средних лет, пытающаяся спасти мир. Как будто она ожидала увидеть какого-нибудь учтивого Джеймса Бонда или занудного хакера с золотым сердцем. Ева не такая, у нее стальное сердце с зазубренными стеклянными краями, которые разорвут плоть на кусочки, если не быть достаточно осторожным. Ева без всякого смущения смотрит на нее в ответ. Я знаю, о чем ты думаешь. Не так выглядит герой. Что ж, ты ошибаешься.       — Я хотела бы начать с вас, Ева, — предлагает Роуз. Произношение у нее нейтральное, но искусственное. Она научилась этому, как телеведущие, говорящие с несуществующим акцентом. Целенаправленная двусмысленность. Еве кажется, что она может заметить некоторую округлость в ее речи, и представляет, что в более расслабленном состоянии эта репортерша могла бы быть немного более деревенской, чем показывает. — Вы американка, верно?       — Это... — Ева делает паузу. Прекрасное начало. — Это сложно. Я родилась здесь, в Великобритании, но моя семья переехала в Коннектикут, когда я была маленькой. После того, как я получила степень магистра и мой отец умер, я вернулась сюда.       — Почему вы вернулись?       — Мне предложили работу.       Какое же было странное время. Ева вспоминает, как собирала вещи в своем общежитии при университете, когда ей было всего двадцать шесть, не зная, где в итоге окажется. Она прошла собеседование в Квантико, ФБР, но их проверки биографических данных и сам процесс найма, как известно, полны бюрократической волокиты, а Еве нужно было найти способ платить за квартиру.       — Моя диссертация о том, как лучше отслеживать независимые террористические ячейки, привлекла внимание британской разведки, и они были готовы отправить меня на консультацию с командой, работающей в Лондоне. После этого мне довольно быстро предложили должность.       — Давайте сделаем шаг назад. Что вы изучали в университете?       — На бакалавре я изучала криминологию, — отвечает Ева. — Меня интересовали женщины-преступницы, то, что побуждает женщин убивать, что подталкивает их к выходу за послушные, заботливые, материнские рамки, в которые мы, как общество, пытаемся их загнать, что толкает их в традиционно мужское пространство криминального мира.       Ева быстро поняла, что никто не ожидает, что женщина окажется преступницей, а если и окажется, то все ожидают лишь определенного вида преступления, чего-то сексуального или красивого. Ничто так не захватывало Еву, как неожиданность.       — И, э-э... психопатия. Думаю, можно сказать, что моей специальностью были женщины-психопатки.       — Это довольно ограниченная область изучения, — отмечает Роуз.       — Да, поэтому я и перешла на изучение терроризма в аспирантуре, — говорит Ева. — В 90-е терроризм еще не был крутым — ну, не крутым, но вы понимаете, о чем я, — так что мне приходилось как бы переделывать некоторые существующие программы так, как мне этого хотелось, но у меня были покладистые советники. Моя работа говорила сама за себя.       Вот это были деньки.       — И что побудило вас изучать терроризм?       — Как я уже сказала, в 90-е он был повсюду, — говорит Ева. — И он был другим. Им занимались не обязательно крупные боевые организации с очень публичными атаками. Им занимались чуть ли не отдельные личности. Например, клан сепаратистов с оружием в горах. Или заминированный автомобиль на жилой улице. Подрывающий себя на свадьбе смертник. Они были связанными, но неопытными, мотивированными, движимыми не этими огромными международными схемами финансирования, а убеждениями. Истинной, глубокой верой во что-то большее.       Ева делает вдох. Один лишь разговор об этом, одни лишь ответы на стандартные вопросы пробуждают в ней что-то, пробуждают к жизни что-то давно дремлющее и покрытое пылью. Именно в такие моменты она понимает, насколько же ей стало скучно, как ее преступно недостаточно стимулируют, недостаточно используют.       — Я хотела понять, что толкает человека к пересечению этой грани, будь это что-то внутри него самого, что делало его предрасположенным к терроризму, или его можно к этому подтолкнуть. Поняв это, их можно изучить, узнать, как они действуют, и, в конечном итоге, разрушить их планы.       — Этим вы занимались для британской разведки?       — Да. Почти двадцать лет я анализировала разведывательные отчеты и работала с агентами в полевых условиях, обучая их тому, как проникать в такие неопытные террористические ячейки и разрушать их. Мы работали по всему миру. Северная Ирландия, Барселона, Могадишо, Камбоджа, Кабул, Иордания, Орегон, Чечня...       — И каково это было?       — Это было... — Ева делает паузу. Как же это описать? Стремительные полеты на вертолете в разрывающие себя на части регионы, целеустремленные погружения в конфликты, распутывания покровов тайн, обмана. Это было... — Волнующе. Это было волнующе.       Как наркотик, как первая доза героина каждый божий раз, как дракон, впрыскивающий в ее вены пламя. Бодрость. И так все было на протяжении двадцати лет. Для нее это было всем. Неудивительно, что ее бросил муж. Он понял, что не сможет конкурировать с этим, и признал свое поражение.       Роуз долго наблюдает за ней. Она понимает, думает Ева. Точно так же она относится к тому, чем занимается в этот самый момент. Их взгляды встречаются. Роуз кивает, а затем снова смотрит на свои записи.       — Не могли бы вы чуть больше рассказать о методах, которые использовали? О том, как именно вам удавалось обнаруживать эти ячейки?       У них есть весь день в запасе? Ева могла бы говорить об этом часами, даже днями. Могла бы написать книгу. Может, и стоит, хотя это вроде как разнесет всю эту фишку с «анонимными информаторами» в пух и прах. На мгновение она задается вопросом, какие условия проживания могут быть в британской тюрьме, прежде чем понять, что она совершает государственную измену и с такой же вероятностью может быть повешена.       — Э-э, да. Конечно. Я не буду вдаваться в подробности, потому что, ну, нам не нужны подражатели, но я могу дать вам приблизительное представление.       С чего же начать? И сколько из ее рассказов они вообще будут использовать? Она просто поплывет по течению, думает Ева. Будет опираться на реакцию Роуз.       — Первое, что нужно понять об этих ячейках, это то, что у них нет денег, — говорит Ева. — «Талибан», «Аль-Каида», в какой-то степени ИГИЛ и подобные группировки — за всеми ними стоят большие деньги. Невероятная сумма денег. Эти деньги покупают структуру. Они покупают изысканность. Они покупают технологии. В группах, о которых мы говорим, такого нет. И, что интересно, из-за этого их труднее отследить. В то время как такие группы, как «Аль-Каида» и подобные преступные организации, могут вербовать хакеров и тратить свои деньги на роскошные инструменты шифрования, большинство западных правительств, располагающих значительным бюджетом на борьбу с терроризмом и национальную безопасность, уже сосредоточили на них все свое внимание и могут платить гораздо больше. Это своего рода технологическая холодная война, когда каждая сторона пытается увеличить свои силы и превзойти друг друга. Но это создает слепое пятно. Пространство, куда они не смотрят, пространство для существования этих ячеек. И тогда в работу вступает наш отдел.       — То есть, они прячутся у всех на виду?       — В точку.       Еве это нравится. Прятаться на виду. Разве не этим она занималась все это время? В конце концов, она училась у лучших.       — В точку. Второе, что нужно понять об этих группировках, это то, что большинство из них ненавидят западные технологии. То ли по идеологическим соображениям, то ли просто не могут себе их позволить. Они не используют айфоны. Они не гуглят. У них нет систем шифрования. Они не хвастаются своими подвигами в Фейсбуке или Твиттре, как некоторые другие группировки. Они сидят в интернет-кафе с сотнями других людей. Или используют передатчики, рации, что угодно, кроме двух жестяных банок и веревки. Каждый слой изощренности оставляет после себя подсказку, зацепку. Эти ребята почти ничего после себя не оставляют. Если только ты не знаешь, где искать.       Как листовки на телефонных столбах, думает Ева. Листовки с номером телефона и ярлычками, которые можно оторвать. Как закрытое объявление в газете. Как пара ботинок, зацепившаяся за телефонный кабель. Как пустое такси, объезжающее квартал, но так и не останавливающееся.       — И за время вашей работы, сколько нападений, по вашему мнению, обнаружила и предотвратила ваша команда?       — Это сложный вопрос.       В какой момент это становилось нападением, а не планом? Шепотом. Идеей в голове одного человека. Как такое отследишь? Ева не вмешивалась в эти дела, оставляя их полевым агентам. Она работала в черно-белом мире, не хотела попасться на удочку морали. Именно тогда все и идет наперекосяк. Она знала, видела это раньше.       — Можно было бы с уверенностью сказать, что где-то около нескольких тысяч. По всему миру.       — А сколько конкретно в Великобритании?       — Где-то между одной и двумя сотнями.       Всего на секунду фасад репортерши трескается, рассыпается на кусочки. Роуз излучает явное удивление и недоверие. Ева мысленно дает себе пять за то, что шокировала репортера «Нью-Йорк Таймс». Она бы и сама в это не поверила, если бы не была там, если бы не руководила некоторыми из этих команд.       — Я говорю обо всех видах нападений: от террористов-смертников до нескольких десятков самодельных бомб, отправленных по почте видным британским бизнес-лидерам, чтобы потопить фондовый рынок. Мы разоблачали даже биологические атаки. Обо всем этом, конечно же, не сообщалось в прессе. Правительство считало, что было бы лучше, если бы общество не знало, как часто их жизнь висела на волоске.       — И что случилось? С вашей командой и работой, которой вы занимались?       Ева сглатывает, чувствуя, как дрожат губы, пока она борется с презрительной усмешкой. У нее дергаются пальцы, словно хотят что-то обернуть и сжать.       — Примерно полтора, может, два года назад наши руководители приказали нам свернуть всю незавершенную работу, которую мы выполняли с полевыми офисами. Затем мы погрузились, как я полагаю, в своего рода схему ожидания, обрабатывая в основном приземленные полевые отчеты и заявки. В этом не было ничего необычного — мы всегда занимались этим перед очередным крупным проектом, это было чем-то вроде перезагрузки перед началом чего-то нового. Это возвращало всех в одну лодку. Так никто и не заподозрил ничего неладного. На самом деле, большинство людей в моей команде почувствовали облегчение.       На протяжении девяти месяцев они работали с агентами в Могадишо, пытаясь раскрыть ячейку, похищающую детей для их использования в терактах смертников. Эта работа была... по меньшей мере напряженная, все члены их команды проводили много времени в городе с агентами. Ева вспоминает, как приходила домой и все еще слышала стрельбу, отбойный молот автоматов, стреляющих в темноте. Вспоминает, как сидела и думала о детях, которых они не успели вовремя спасти.       — Вот только новый проект так и не поступил. Несколько недель превратились в месяц. Прошел год, затем два. А некоторые из самых талантливых офицеров разведки в МИ-6 так и продолжают обрабатывать заявки.       — И никто ничего не заподозрил? Никто не задался вопросом, что происходит?       — Как я уже сказала, большинство из них почувствовали облегчение, — говорит Ева. — Им казалось, что это их награда за службу родине. За жертвы, которые они принесли ради своей страны. Они вдруг смогли проводить время со своими семьями. Они смогли спать по ночам без любительских видеозаписей обезглавливания или детей с боевыми гранатами, играющих в их сознании всякий раз, когда они закрывали глаза, всякий раз, когда они расслаблялись.       — А о чем подумали вы?       — Что это было отвлекающим маневром.       Ева не винила своих коллег, большинство из которых досрочно вышли на пенсию, израсходовав свои умы и тела. Вообще-то, остались только Кенни, Билл и Елена, а Елена присоединилась к ним только в конце проекта в Могадишо, так и не увидев худшего.       — Я думаю — и сейчас я покажусь сторонницей теорий заговора, но, честно говоря, меня это уже не волнует — я думаю, что мы слишком близко к чему-то подобрались. Мы были рядом с чем-то, что нам не хотели показывать, может, не в настоящем проекте, а в одном из будущих, и они нас отстранили. Может, кто-то задал вопрос, который не должен был задавать. Не знаю, это была не я.              — Вы спрашивали, что изменилось?       — Ну да, — говорит Ева. Вот, где ее история начинает становиться немного нечеткой, где правда, возможно, начинает смешиваться с вымыслом. Или не вымыслом, как таковым, а с ее собственной правдой о том, что произошло, словно перекрывающей грани фактов белым пятном. — Официальная версия заключалась в том, что финансирование перенаправили с нашего отдела на другой. Та работа, которую мы выполняли, и группы, с которыми мы сотрудничали, не обладали достаточным политическим капиталом, чтобы оправдать наше существование. Помешать кучке фермеров, выращивающих коз, обвязать себя взрывчаткой и взорвать рынок, было далеко не так сексуально, как раскрыть какую-нибудь межконтинентальную схему отмывания криптовалюты для финансирования ИГИЛ. И неважно, что в мире гораздо больше недовольных козоводов, чем криптовалютных схем.       — Как вы нашли документы, которые предоставите нам?       Понеслась, думает Ева. Вопрос, за ответ на который она умрет. И неважно, повесят ли ее как предательницу или ее поймает Вилланель.       — Около шести месяцев назад я заметила несоответствие в отчетах, которые нас просили обрабатывать, — объясняет Ева. — Ничего радикального в них не было, просто небольшие изменения — в одном формулировка другая, в другом иные координаты. А еще мы начали получать отчеты из офисов, с которыми раньше не имели никаких дел, что, как я раннее предполагала, являлось результатом работы, проделанной другим подразделением, все еще работающем в полевых условиях. А потом на моем столе появился отчет, который был... непохожим ни на что, что я когда-либо видела. Я не буду вдаваться в подробности, чем именно он отличался, но он привлек мое внимание.       — Что вы сделали с этим отчетом?       Ева пытается сглотнуть, но у нее не осталось слюны. В этой проклятой комнате даже воды нет, а вся влага уже испарилась из ее организма. Она как изюм. Она бы убила за гигиеническую помаду.       — Я скопировала его. Я скопировала отчет.       — Вам разрешено это делать?       — Нет, — отвечает Ева. — Это строго противоречит протоколу.       — Тогда зачем вы его скопировали, Ева?       А ты, что ли, коп? Ева смотрит на Гранта, рука которого выжидающе застыла в воздухе вместе с карандашом. Он ей не поможет. Она должна сама найти выход.       — Потому что я была убеждена, что понимание этого отчета является вопросом национальной безопасности. Должна добавить, что позже это убеждение подтвердилось.       — Как? Что вы узнали?       — Отчет был написан в зашифрованном виде.       Ева начинает разочаровываться. Весь этот опыт оказался вовсе не таким приятным, как она надеялась, его оказалось недостаточно, чтобы развеять собственные сомнения. Внутренний голос подсказывает ей, что ей следовало держать рот на замке. Или, наоборот, что все это фальшивка, подброшенная ей, чтобы подставить.       — Это был контракт на строительство тюрьмы в предгорьях Афганистана для... ну, наверное, для кого угодно. Для любого, кто пойдет против британского народа или запада. А таких людей, понятное дело, очень много. Британское правительство платило за строительство, наряду с обучением усовершенствованным методам допроса.       — А это значит?..       — Пытка. Они бы пытали людей.       Ева жалеет, что в комнате нет диктофона, чтобы она могла наклониться к нему, как в кино. И произнести громко и четко:       — Мы бы пытали людей.       Роуз мрачно кивает ей. Она смотрит на Гранта, который тоже кивает. Ева не знает, что это значит, да ее и не волнует, какое сообщение они передают друг другу на уровне телепатии. После этого интервью она покончит с этой авантюрой. Она сделала все, что могла, сделала гораздо, сука, больше, чем кто-либо другой. Пришло время передать это дело в другие руки.       — Когда вы узнали об истинном характере отчета, что вы сделали?       — Я сообщила об этом анонимно на горячую линию информаторов.       Это ложь, но хорошая. Ева никому не сообщала об этом отчете, да и не собиралась. Она решила пойти ва-банк на покерной руке, не дожидаясь ривера. Конечно, она рисковала. Статус информатора сопровождался защитой, которая, безусловно, заставила бы Каролин дважды подумать, прежде чем нанимать человека для ее убийства. Но это не стоило того, чтобы ждать мучительно медленного и неизбежно ошибочного расследования. Ведь Ева могла красться, как вор в ночи, а Кенни мог следовать за ней по пятам, расшифровывая и индексируя. Кроме того, сообщения информаторов не были общедоступными, и никто не смог бы проверить ее заявление, не выдав себя. Это ложь, но ложь, которую никто не может доказать, на самом деле такая же правда.       — Что случилось?       — Ничего. Я ждала. Никакого расследования не последовало. Так что я не остановилась.       — Что вы нашли?       Ева вздыхает. Она смотрит в потолок и пытается почувствовать облегчение от того, что наконец-то избавится от этой тайны. Пытается испытать чувство справедливости. Подумать о добре, совершаемом в мире. Но там, где раньше была ее работа, где была ее жизнь, осталась только пустота. На вкус она как пепел, как мир, лишенный красок. Это хуже боли, это даже не эхо. Это просто ничто. Настолько ничто, что оно даже превращается во что-то осязаемое в своем небытие.       — Британское правительство (другие подразделения МИ-6 и элитные военные спецслужбы) наряду с другими западными правительствами и, по крайней мере, одной преступной организацией, по сути, использовали эти неорганизованные террористические ячейки в качестве вербовочной площадки. Они использовали методы, разработанные моей командой, а также нашу работу по обнаружению этих ячеек и предотвращению их нападений, как способ вербовки и объединения этих группировок. Затем этот персонал будет использоваться для управления секретными тюрьмами, куда будут заключать местных жителей, которые, по их мнению, могут представлять угрозу в будущем. Многие отчеты, которые нас просили и просят обрабатывать, представляют собой закодированные новости о результатах их расширенных допросов, также известных как пытки. Помимо этого, мы использовали их для контрабанды наркотиков и огнестрельного оружия для нас, а также для совершения убийств. Обо всем этом говорится в документах, которые я вам предоставлю.       — Почему вы передаете нам эти документы?       — Потому что, — начинает Ева. — Потому что люди заслуживают знать правду. Они заслуживают знать, чем занимается их правительство. За что они платят. И потому что это неправильно – смотреть, как это происходит, и ничего не делать. Я... я не знаю, что со мной будет. Но я знаю, что если публика прочитает это, если эта информация будет разоблачена, то игра стоила свеч.       Грант откладывает карандаш и блокнот. Видимо, интервью окончено. Ева вдыхает, кажется, впервые с тех пор, как вошла в комнату, и снова ощущает запах давно потухших сигарет. Такое ощущение, будто она пробежала марафон. Она не уверена, что ее ноги не подкосятся, когда она встанет.       — Ты же понимаешь, что нам придется самим просмотреть эти документы? — спрашивает он. — У нас есть несколько экспертов по национальной безопасности, которые согласились взглянуть на них неофициально и высказать свое мнение. А еще нам придется проверить совпадение дат и тому подобное.       — Я на это надеюсь, — говорит Ева. — Я надеюсь, правда надеюсь, что вы найдете что-то, что я упустила. Какое-нибудь предложение между строк, говорящее о том, что все это шутка. Что они просто проверяли нас. Надеюсь, вы его найдете.       Она лезет в карман своего пальто, вытаскивает оттуда связку ключей, отцепляет один из них и передает Гранту. Она сделала копию в одном из тех киосков с мелкими ключами. Он выкрашен в белый цвет с кошачьей мордочкой на нем. Грант протягивает руку, чтобы его взять, и поднимает бровь, смотря на дизайн.       — Ключ с кошечкой никогда не заподозрят, — предлагает Ева. Он улыбается и берет его. Раннее она отправила ему сообщение с адресом и номером сейфа со всеми документами. Теперь они официально принадлежат ему.       На выходе она наклоняется, чтобы взять сумку, и достает телефон. На экране вспыхивает длинный список уведомлений, включая полдюжины пропущенных звонков и голосовые сообщения с номера, который она не узнает. Закатив глаза, она подносит телефон к уху и выходит за дверь, нажимая кнопку воспроизведения голосовой почты и ожидая услышать голос Вилланель.       Вместо этого она слышит дрожащий голос слишком вежливого капитана лондонской пожарной команды.       — Алло? Миссис Поластри? Это капитан Уэллс из пожарной команды. Пожалуйста, перезвоните мне. Похоже, ваша квартира сгорела дотла.       Ева опускает телефон от уха, дает себе секунду, две, чтобы прийти в себя. Затем она запрокидывает голову и кричит так громко, что ближайшая стая голубей махом взлетает в небо.       — Вилланель!