Down, down under the earth goes another lover

      В лондонском небе клубится дым, словно маяк, зазывающий всех прийти и посмотреть на работу Вилланель. Улицы забиты пожарными машинами, лестницами и случайными машинами скорой помощи, пытающимися протиснуться через это столпотворение. На близстоящих зданиях танцуют огни, отражаясь от завесы густого черного дыма над головой, и Вилланель думает о танцевальных клубах в Берлине, о том, как постоянные вспышки вызывали у нее приятное головокружение, она будто не могла понять, где кончается ее тело и начинаются ее мысли. Какая это была эйфория — быть вне своего тела, освободиться от груза по имени Вилланель, хотя бы на несколько часов.       — Очень тонко.       Константин появляется у ее плеча, и на ужасающую секунду она задумывается, а не призрак ли он на самом деле, которого видит только она, посланный мучить ее, как в том фильме, который она смотрела, с жутким мальчиком. «Шестое чувство». Она фыркает.       — Не злись, — говорит она, поворачиваясь к нему. Он выглядит разозленным. Вилланель не всегда улавливает чужие эмоции, но они читаются на его широком лице, как на рекламном щите. — Мы оба знаем, что ты выбрал меня не за мою утонченность.       Она поворачивается обратно к многоквартирному дому. Через разбитое окно спальни виднеется тлеющее свечение, пульсирующее оранжевым и красным, как прижженная рана, сжигающая имущество Евы, сжигая барьеры, которые она воздвигнула между собой и Вилланель. Огонь был в значительной степени локализован, но ах, насколько же он интенсивен; это концентрированное жертвоприношение настолько прекрасно, оно настолько граничит с оргией, что ей самой едва удалось избежать лихорадочного пламени, не обжегшись. Вилланель почти забыла о мощном порыве огня, о высвобождении, которое он дарит, о том, как он пожирает все на своем пути.       — Кроме того, я не имею к этому никакого отношения, — легким тоном продолжает она. — Я слышала, что мужчина по соседству заснул с зажженной сигаретой. Можешь в это поверить? Некоторые люди просто не знают, когда остановиться. Как будто сами напрашиваются.       Константин разражается лающим смехом, как будто не может решить, радоваться ему или придушить Вилланель. Ему требуется дополнительная секунда, чтобы принять решение. Очевидно, он останавливается на радости, и это хорошо, потому что Вилланель сейчас не нужно привлекать к себе внимание избиением старика в переулке.       — Пошли, — говорит он, кивая головой в сторону и поглубже засунув руки в карманы своего черного пальто. — Давай пообедаем. Я заплачу.       Он делает несколько шагов по направлению к главной улице, прежде чем понимает, что Вилланель не следует за ним.       — Нет, — говорит Вилланель, и если она раздражена, то это потому, что это не входило в план. Она составила хореографию всего вечера, и она не ценит это прерывание, не ценит попытки Константина изменить ситуацию, ее ритм.       — Нет?       — Нет. Я не готова уходить, — решительно говорит она.       Вилланель все еще наслаждается видом; великая ария проделанной ею работы эхом отдается в ночи, разжигая огонь внутри нее, разжигая некогда потухшие угли. К тому же почетный гость, ее партнер в этом па-де-де, еще не прибыл. Уйти сейчас — значит вывести из равновесия весь этот спектакль, этот дуэт.       — Ева еще даже не пришла. Я хочу увидеть ее... — Вилланель слегка колеблется под холодным взглядом Константина, — ...лицо. Я хочу видеть ее лицо, когда они придет и увидит, что я сожгла ее квартиру и всю ее очень практичную, но уродливую одежду. Она будет опустошена. Будет здорово.       — Ева? — его тон непроницаем.       — Э-э, да? Человек, которого я пытаюсь убить. А после этого я верну свою классную квартиру в Париже, все деньги и все такое, как ты сказал. Ну, знаешь, Ева.       Константин делает тяжелые, уверенные шаги по направлению к ней, и это пробуждает что-то в Вилланель, какую-то давно дремлющую реакцию а-ля «дерись или беги», выброс адреналина с металлическим привкусом во рту. Наверное, именно это они и чувствуют, думает Вилланель, ее цели, прямо перед тем, как она их убивает. Константин ее не убьет, но ясно, что он не собирается обниматься и сделает что-то нехорошее, когда доберется до нее. С холодным взглядом он вытягивает руку и сжимает ее бицепс. Боль такая же холодная, как и его взгляд, но и обжигающая, словно обморожение.       — Ты хочешь сказать, — рычит он ей в ухо, и Вилланель сопротивляется желанию посоветовать ему почистить зубы. Вместо этого она уклоняется от него, продолжая смотреть на пламя. Где-то раздается сигнал тревоги — очередной хаос от рук Вилланель. — Ты хочешь сказать, что Евы Поластри там нет? Что она не в ловушке, связанная в каком-нибудь чулане, не сгорает заживо? Что она не обугленный, дымящийся труп?       Он выплевывает каждое слово, и Вилланель не знает, то ли ей усмехнуться, то ли выглядеть застенчивой, но ее терпение на исходе, а Константин, кажется, забыл, что у нее тоже есть когти.       — Нет, ее там нет, — отвечает Вилланель. — Я думала, что она там будет, когда ворвалась в соседнюю квартиру, чтобы устроить поджог. Но, видимо, ее не было дома. Может, у нее были планы. Она очень популярна на работе, знаешь ли.       Она подчеркивает свои слова слабой улыбкой, но Константин сжимает ее руку только сильнее, и ух, у нее останется синяк. Завтра она проснется с маленькими черно-синими цветочками, чернильными пятнами в форме пальцев на коже, и будет давить и давить на них, пытаясь что-нибудь почувствовать.       — Пойдем, — говорит он, лишая ее равновесия и таща за собой по улице. — Мы уходим.       Вилланель не нравится, когда ее тащат за собой, словно непослушную собачку, но Константин прав — если он отпустит ее сейчас, она не уверена, что сможет удержаться от совершения какого-нибудь глупого, импульсивного поступка, например, ударить коленом ему между ног и пырнуть ножом в глаз, так что она позволяет ему утащить себя в ночь. Какая-то искра самосохранения говорит ей, что лед под ее ногами уже тонкий, а температура только повышается.

***

      — Так кто вообще эта Ева Поластри?       Вилланель задает этот вопрос с набитым бургером ртом, который оказывается на удивление приличным для этой части города. Она пропахла дымом. Он пропитал ее одежду и волосы, и она не может этого вынести, не понимает, зачем кому-то браться за сигареты и вечно мириться с таким запахом, как сгоревший дымоход. Ей явно потребуется больше, чем ничтожное количество мотельного мыла и шампуня, выделенное ей, чтобы снова нормально пахнуть. Как же она страдает за свое искусство.       — О чем ты? — спрашивает Константин с другого края липкого пластмассового стола. Его руки и рот набиты картошкой фри. Вилланель нравится есть с Константином, нравится иметь напарника в этой неряшливой трапезе.       — Я о том, кто она такая. Что она такого сделала, что я теперь должна ее убить?       — Ты никогда раньше не задавала таких вопросов, — говорит Константин, какое-то время наблюдая за ней, прежде чем возобновить прием картошки.       — Раньше мне было неинтересно, — возражает Вилланель. — А теперь интересно.       Константин смеется себе под нос. Он макает картошку в соус (в меню он называется «айоли», но Вилланель считает, что это просто майонез, поэтому решила не заказывать себе такой же) и демонстративно кусает.       — Я могу с уверенностью сказать, — говорит он, — что в Еве Поластри нет ничего интересного.       Как же сильно ты ошибаешься, думает Вилланель, уплетаешь свою картошку, так уверенный в том, что Ева — никто, не угроза всему дорогому тебе. Ты и понятия не имеешь, на что способна Ева.       Даже Вилланель не знает, на что способна Ева. Эта мысль вызывает у нее горячий трепет, как будто ее нервные окончания внезапно ожили от желания. Как будто она проснулась.       — Тогда почему же МИ-6 хотят ее убить? Она ведь на них работает, нет?       — Я думаю, — резко вставляет Константин, — что есть гораздо более важные вопросы, которые тебе следует задавать. Например: «Как я уберу эту цель?», «Сколько еще мой замечательный куратор Константин будет терпеть мое безделье?» М-м? Как насчет этих вопросов?       Затем он берет свой бургер и делает большой кусок.       — Сколько ты уже работаешь на «Двенадцать»? — вместо этого спрашивает Вилланель. Константин замирает, так и не откусив от бургера, все еще впиваясь зубами в мясо. На его тарелку капает капля кетчупа. Вилланель наклоняет голову, делая короткую паузу в ожидании ответа. Когда ничего не происходит, она продолжает: — Кто дает тебе эти заказы? Ты всегда был куратором? Были ли другие, за кем ты приглядывал, как за мной? Что происходит, когда они умирают? Кто тебе платит?       Она специально его раздражает, целенаправленно подкалывает, не ожидая получить реальный ответ, но, может быть... может быть, если он ответит, она сможет найти некую ясность, найти путь вперед. Может, так он докажет, что Ева ей лгала, что она в безопасности здесь, с Константином, как она всегда и была с тех пор, как он четыре года назад появился в той грязной тюрьме, предложив ей выход, новую жизнь. Вилланель испытала тогда самое близкое к надежде чувство с тех пор, как полиция так жестоко прервала ее время с Анной.       Константин медленно пережевывает свою еду, наблюдая за ней. Вилланель копирует его, жуя в такт движениям его челюсти. Они сидят друг напротив друга, совершенные противоположности. Сколько раз они уже это делали? Обедали в какой-то дыре после работы. За эти четыре года, за всю жизнь Вилланель, сколько раз она так подначивала его, намеренно натягивая поводок, не зная, что однажды он порвется? Что он затянется петлей вокруг ее шеи, перекрыв доступ кислороду?       В голове пробегает мысль, как мимолетно севшая на плечо птица. Если она так и будет сидеть здесь, в этом кафе в безобразном районе Лондона, если она будет сидеть здесь и жевать, пока жует Константин, если они будут сидеть здесь и смотреть друг на друга, не двигаясь, то ничего не изменится. Этот момент, всю ее жизнь, какой она была, можно было бы отлить в твердом, липком янтаре, сохранить навечно. Они могли бы остаться здесь, на краю этого утеса, вечно глядя в неизвестность, но так и не прыгая, так и не падая с него. Потому что в тот момент, когда один из них шевельнется, в тот момент, когда один из них потянется к своему бедру, чтобы вытащить револьвер и завершить эту дуэль, все будет кончено. Иллюзия того, что они вдвоем так и будут разделять трапезы, развеется.       На столе громко вибрирует телефон Константина. Они оба вздрагивают. Он тянется к нему липкими руками, чтобы перевернуть, и, прежде чем встать, бросает быстрый взгляд на номер звонящего.       — Мне нужно ответить, — хрипло говорит он. — Скоро вернусь.       Вилланель дожидается, пока не прозвенит колокольчик над дверью, сигнализируя об его уходе, прежде чем снова шевельнуться, прежде чем снова вздохнуть. Она упрекает себя за то, что думала, что все может закончиться иначе. Какой глупой она была, когда воображала, что сможет жить в этом анабиозе. Когда верила, что это какой-то переломный момент. Чаша весов склонилась, ось между ними перевернулась, когда она решила, что больше не хочет быть питомцем Константина, и когда Константин и Каролин Мартенс решили, что им больше не нужна Вилланель. Это было просто продолжением, долгим, затянувшимся страданием, а не быстрой смертью, к которой она привыкла.       Она протягивает руку, берет стакан Константина и, убедившись, что он все еще не вернулся, плюет в его напиток, на всякий случай хватая горсть картошки фри и бросая ее себе на тарелку в знак маленькой победы.       Когда Константин возвращается, Вилланель ожидает гнева. Она ожидает разочарования, горькой резкости в его словах. Но когда он говорит, он делает это мягко. Настолько тихо, что ей приходится наклониться, чтобы расслышать его слова.       — Вилланель, — говорит он. — Пожалуйста, послушай меня. Не задавай такие вопросы.       — Почему? — шепотом спрашивает она.       — Потому что, — вздыхает он. — Они тебя не касаются. Многое происходит над твоей головой, над моей головой, но не наше дело знать. Знание не принесет нам никакой пользы. Нам нужно только делать свою работу и получать за нее деньги. Ты умная девочка. Ты такая умная. Такая одаренная. Пожалуйста, — он протягивает свою теплую руку и кладет ее на руку Вилланель. Она затмевает ее, вся ее рука аккуратно помещается в его ладонь. — Делай то, что принесет тебе пользу, и не задавай эти вопросы. Иначе об этом узнают не те люди, и я не смогу тебя защитить.       — Защитить меня?       — Да, — улыбается он, так тепло, как камин, как очаг, и Вилланель должна почувствовать это тепло, но в ее грудь просачивается холод, страх. — Это ведь моя работа, да? Защищать тебя. Беречь тебя. Но я не смогу этого делать, если ты не остановишься. Пожалуйста, я просто прошу тебя об этом. Убей Еву Поластри и перестань задавать вопросы. Сделай это, и я смогу уберечь тебя.       Константин отпускает ее руку, откидывается на свою сторону стола и делает большой глоток своего напитка, прежде чем вернуться к еде.       Так вот, что такое предательство? Оно жалит, как соль, высыпанная на десятки тысяч крошечных порезов, о которых она даже не подозревала, даже не знала, что они повсюду на ее руках, на лице, на груди. Она еще никогда не испытывала этого чувства. Нужна верность, чтобы почувствовать себя преданным, а Вилланель никогда не была никому верна, кроме самой себя. Но это чувство, которое она испытывает с Константином, оно близко к правде. Нож в дюйме от цели, и этот нож держит человек, который должен был заботиться о ней. Когда это случилось? Или это было просто частью работы? А что, если бы ее попросили сделать то же самое?       Вилланель вздыхает и снова смотрит на свою еду. Генерация этих эмоций начинает утомлять, будто она вращает рукоятку механизма, который должен запускаться и работать самостоятельно. Она чувствует, как давление в голове начинает нарастать, говоря ей, что скоро она сорвется, и осколки ее терпения разлетятся во все стороны, как шрапнель.       Так что она перестает вращать рукоятку, перестает идти против работы своего мозга и подчиняется сладкому высвобождению пустоты. Разматывает эти нити и погружается в облегчение, хотя и временное, которое дарит эта пустота, не отягощенная совестью, сожалением. Она выскальзывает из своей человеческой оболочки во что-то более удобное, более расчетливое, более растяжимое.       — У меня для тебя кое-что есть, — говорит она ровным голосом, лезет в карман своего пальто и достает маленькую коробочку. Она тянется через стол, чтобы передать ее Константину. Он берет маленькую розовую коробочку, смотрит на нее, подносит к уху и встряхивает один, два раза, прежде чем снять крышку и посмотреть на содержимое. Внутри лежит брелок, что-то вроде плюшевой обезьянки, которая пищит, когда ее сжимаешь. Константин просовывает палец в кольцо брелока и поднимает его, позволяя ему болтаться между ними. Это объективно ужасный подарок. Нелепый. Его губы изгибаются в легкой улыбке, и он выжидающе смотрит на Вилланель. Он не понимает.       — Для твоей дочки, — подсказывает она, ее акцент перекатывает гласные, позволяя им впитаться в его голову.       Раз в месяц ее отводят к человеку, у которого есть офис в Париже. Вилланель садится на его диван, и он берет на себя трудную задачу заставить ее сидеть неподвижно и сотрудничать с ним достаточно долго, чтобы он смог дать ей оценку, определить, способна ли она выполнять свою работу с минимальными помехами. Он вознаграждает это поведение, эту черствость, это манипулятивное поведение. Она видит удовлетворение на его лице, видит, как туго натягивает его кожа, как улыбка достигает его глаз, как слегка наклоняется его голова.       А вот лицо Константина приобрело болезненный вид, оно бледное и напуганное, глаза широко раскрыты. Лицо человека, наблюдающего за собакой, которую он привел домой, а она впервые почувствовала вкус крови и вспомнила, что на самом деле она не собака, а волк. Ты этого хотел, хочет сказать Вилланель. Ты должен гордиться.       — Думал, я не знала? — спрашивает она, скользя взглядом по тугой полоске цветной бечевки, обвязанной вокруг правого запястья Константина. Этой же рукой он держит брелок в виде обезьянки. Она улыбается ему. Улыбка не доходит до ее глаз. Константин только глазеет на нее. У нее нет на это времени, ей нужно быть в другом месте, и возможно, она уже опаздывает, а так не годится.       Вилланель резко встает и бросает несколько купюр Константину, чтобы покрыть чаевые, а затем выходит из кафе; ее уход отмечает колокольчик над дверью. Она возвращается к тлеющему дому Евы, ныряет в переулок в нескольких кварталах от хаоса, который все еще медленно утихает, и достает стильную дизайнерскую дорожную сумку, которую она спрятала там после того, как сбежала из здания. Внутри надежно запрятаны те немногие вещи Евы, которые выглядели дорогими, а также предметы одежды, которые Вилланель сочла достойными спасения, которых, если честно, тоже было немного. Она вернет их Еве, но сначала ей нужно сделать покупку.