Глава 12: Обманутые противоположностью любви
30 октября 2022 г., 21:11
Примечания:
Cheated Hearts – Yeah Yeah Yeahs
Ева опрокидывает голову на окно поезда. Просто позволяет гравитации взять верх и полностью поддается ее воле. Может, она раздавит себе затылочную долю и ослепнет. Было бы неплохо. Настоящая вишенка на торте. Кто вообще кладет вишенки на торты? Когда она в последний раз видела вишенку на торте? Или там говорится про мороженое? Она что, путает метафоры, или...
Сосредоточься, Ева, говорит она себе, снова ударяясь головой о стекло и упиваясь болью, используя ее как своего рода биолокатор, чтобы найти ту часть своего мозга, которая все еще может формировать рациональные мысли. Процесс медленный. Кончики ее пальцев выстукивают неровный ритм по сиденью рядом с ней, отсчитывая секунды, которые текут в ее голове, отсчитывая до бог знает чего. Ева желает, чтобы они уже, блять, достигли точки назначения, или хотя бы нашли какую-то последовательность, надежный ритм, в который можно погрузиться вместо этой невыносимой беспорядочной ритмики, в равной степени слишком быстрой и слишком медленной, бросающей ее равновесие в смертельную спираль.
Боже, она чувствует себя отвратительно. И на то есть веская причина, потому что вдобавок к этому и без того дерьмовому дню, Еве все еще нужно сходить на свидание.
Правильно: свидание.
Ева не уверена, но кажется, ее последнее свидание было в 2015 году, с мужчиной, который не по своей вине был слишком похож на ее бывшего мужа и вызвал у нее инстинкт хищника, который она не могла полностью контролировать. Она довела его до слез. Дважды. А позже, когда она решила позволить ему поцеловать себя в качестве утешительного приза, она укусила его. Не настолько сильно, чтобы пустить ему кровь или типа того, но определенно достаточно сильно, чтобы ему это не понравилось. Боже, Билл безжалостно дразнил ее после этого. Она может только представить, какие мучения ее ждут после окончания этого свидания.
Из окна напротив на нее непрерывно смотрит ее отражение. Просто смотрит. Ева смотрит в ответ, и, насколько она помнит, именно так и устроены отражения. Два зеркальных изображения относительно друг друга в одном измерении.
— Что? — кричит Ева на свое отражение, раскалываясь под его пристальным взглядом. Она быстро оглядывает почти пустой вагон и вытаскивает из кармана телефон. Раз уж она собирается поговорить сама с собой, то хотя бы притворится, что разговаривает по телефону, и у нее где-то спрятана гарнитура. — Не смотри на меня так.
В окне ее отражение вскидывает брови.
— Ты знаешь, как, — шипит Ева. — Это не... это не то, что ты думаешь.
О, но это именно то, что я думаю, говорит Ева или, вернее, ее отражение. В этом вся суть правды. Она никуда не девается. Она преследует тебя, словно призрак.
Ева сглатывает. Она завороженно смотрит, как ее отражение наклоняется вперед, прижимаясь лбом к оконному стеклу, упираясь ладонями в раму. Его глаза, темные и похожие на бусинки, не отрываются от глаз Евы, а губы кривятся в усмешке. Оно запрокидывает голову назад, дальше, чем должна отклоняться голова, но не ломая шею, и все внутри нее сжимается от неестественности, от неправильности происходящего. Затем его голова резко выгибается вперед, как катапульта, врезаясь в стекло и кроша себе череп, пуская брызги крови...
Ева резко вздрагивает, просыпаясь в полной дезориентации, и подрагивает от необузданной, безрассудной энергии. Она смотрит в окно и видит только себя; ее движения зеркально отражаются на стекле. Когда двери поезда снова открываются, она выскакивает на платформу. Если ей придется пройти несколько лишних кварталов пешком, то это того стоит.
Отпирая дверь своей квартиры, Ева отчасти ожидает обнаружить на своей кухне готовящую ужин Вилланель — итальянское, или, может, французское блюдо, что-то со слишком большим количеством масла и сливок и с неприлично дорогой бутылкой шампанского. Эта квартира мне нравится больше, сказала бы она, без особых усилий откупоривая бутылку. Я сделала тебе одолжение. Почему-то эта мысль не кажется такой уж и ужасной. Но Вилланель была бы ужасна в готовке, думает Ева, она бы добавляла слишком много ингредиентов вместо того, чтобы достичь идеального баланса. Тем не менее, Ева с удовольствием бы съела приготовленный ею ужин, потому что это пробудило бы в ней хоть какие-то чувства.
Вместо этого она распахивает дверь и обнаруживает, что в квартире тихо и пусто. Почему-то это разочаровывает, словно она вспомнила о чем-то, чего никогда не происходило на самом деле, и все же она по необъяснимым причинам скучает по этому моменту. Пространство квартиры почти бездонное, совершенно пустое. Шагнуть в него – все равно что вернуться в прошлую жизнь, бесцветную и безжизненную, как труп.
Ясно же, что она та еще находка. Кто бы не хотел встречаться с ней?
Еве правда стоит просто отменить это свидание. Просто отправить сообщение, чтобы перенести встречу. Извиниться.
Но кто знает, где она будет через неделю или две? Она может быть мертва, с такими-то темпами. Да и Елена, наверное, не спустит ей это с рук, а поставит доску для спиритических сеансов в каком-нибудь причудливом ресторане и заставит ее толкать маленькую планшетку, пытаясь флиртовать с другими людьми по одной букве за раз.
Ева вздыхает, бросая сумку на пустой кухонный островок. Ей нужно в душ. А затем ей нужно выбрать, что она наденет на свидание. Она надеется, что оставила в шкафу хоть что-нибудь приличное. И желательно что-нибудь из этого десятилетия.
Каждый звук эхом разносится по квартире, каждый шаг, каждый скрип половиц. Еве вспоминается ее развод, то первое утро после того, как Нико ушел навсегда, то, как восхитительно пустовало помещение, как много места ей осталось. Она целый день ходила по квартире, заново ее изучая, проверяя каждый угол, каждую тень. Теперь же кажется, будто эта пустота обрушивается на нее, эхо за эхом, камень за камнем. Она почти жаждет увидеть здесь Вилланель, чтобы она заполнила физическое пространство так же, как заполнила все мысли Евы.
Ева пробирается в спальню с намерением сразу же отправиться в ванную, когда что-то у изножья кровати привлекает ее внимание. Она замирает.
Это... чемодан? Вот он, неподвижно лежит на полу. Такой непритязательный. Словно точка в конце предложения. Ева ненадолго задается вопросом, могла ли Вилланель залезть в него, выпрыгнет ли она из чемодана, чтобы разрезать ее на кусочки. Эта идея приводит ее в восторг. Она проводит пальцами по твердой оболочке. Он явно дизайнерский, такие чемоданы утонченные женщины без особых усилий тащат за собой по аэропорту. Конечно, у Вилланель было бы что-то вроде него; он идеально контрастирует с Евой, которая выходит из самолета в таком виде, будто перевоплотилась в тряпку. Этот чемодан настолько не соответствует тому, как она видит себя, что с мгновение она гадает, могла бы она вообще стать тем человеком, той женщиной из аэропорта, или она разорвала бы себя надвое, просто пытаясь.
Словно на автопилоте, ее пальцы тянутся к защелке, открывают ее и раскладывают чемодан, как книгу, на кровати. Ева узнает часть своей одежды, аккуратно сложенной внутри, а еще ее макбук, фен и зеленый шарф.
Поверх вещей примостился квадратный лист бумаги. Записка с каракулями, которая, Ева готова поспорить на что угодно, написана рукой Вилланель.
Извини, детка х
Ви
Ева фыркает, издавая один хриплый вздох в похожей на пещеру комнате. Она подносит записку ближе к лицу и вдыхает. Она пахнет Вилланель. Самой ее сущностью. Запах врезается в Еву, как грузовик на проезжей части, на полной скорости, без тормозов, оставляя ее совершенно опустошенной. У нее закрываются глаза, когда она делает еще один вдох; теперь запах врезается в ее память, оседает в горле, окрашивая окружающий мир в розовые оттенки. Она оглядывается на чемодан и находит спрятанную под запиской нераспечатанную коробку. Отложив записку, она тянется к коробке, берет ее в руки, с мгновение рассматривает, а затем открывает, чтобы изучить содержимое.
Внутри лежит флакон с духами, на изящном хрустале выбито курсивом: «Ла Вилланель». Ну конечно, думает Ева. Выглядит флакон чрезвычайно дорого, скорее всего, он сделан на заказ. А теперь он ее. Евы. Она аккуратно откручивает крышку, вытаскивает пипетку и приближает к носу. Аромат резкий. Отчетливый. Как нож, разрезающий атлас. Ева задается вопросом, как он будет сочетаться с химией ее тела, каково это будет — принять Вилланель в себя, в свой разум. Изменит ли это ее? Или она уже изменилась и все, что ей осталось, — это завершить превращение? Словно гусеница в коконе, никак не успевающая стать бабочкой. Словно она застряла в подвешенном состоянии.
Она убирает пипетку и завинчивает колпачок, ставя его на место, чтобы достать второй предмет из коробки: угольно-черный тюбик губной помады. Ева сдергивает верхнюю часть и крутит до тех пор, пока наружу не выступает пигмент — красный, как только что вскрытая вена. Она переворачивает тюбик, чтобы прочитать название. «Запретный плод». Умно, думает Ева, бросая помаду в коробку и направляясь в ванную.
***
Вода обжигает. Ева уверена, что ее спина покраснеет и загрубеет, но она не может заставить себя выйти из-под струи или признать поражение и снизить температуру. Может, если она пробудет здесь достаточно долго, ее кожа растает, и она станет совершенно другим человеком. Может, если она постоит здесь еще подольше, весь мир забудет о ней, перевернется, и она сможет шагнуть в совершенно новую жизнь. Она прижимается лбом к холодной плитке, преодолевая крайнюю температуру в попытке все прочувствовать, но на самом деле не чувствуя ничего. Счет за воду будет астрономическим. В ванной что-то скрипит. Ева слышит это, клянется, что слышит. Она замирает, как мышь, которая только что услышала взмах крыла совы. Теперь она потеет; рефлексы притупляются от жара и дымки пара. Она проводит инвентаризацию всех предметов в пределах досягаемости, которые могут быть использованы в качестве оружия. Бритва — слишком тупая. Губка — слишком мягкая. Шампунь — слишком пустой. Бальзам — наполовину полный. Хороший вес. В самый раз. Она уже собирается потянуться за бутылкой, когда снова слышит этот звук, еще один скрип, словно закрывающаяся скобка — конец разговора, происходящего за пределами душа. Ева чувствует, что то, что было за занавеской, исчезло, и она окончательно осталась одна. Выполнив быстрые математические подсчеты, Ева прикидывает, что у нее осталось около тридцати секунд горячей воды, прежде чем ее окатит ледяной душ. 27 секунд. 25. Ева взвешивает в уме, что будет более неприятным исходом — внезапное падение температуры и водопад холодной воды или столкновение в совершенно обнаженном виде с Вилланель. 15 секунд. Она фыркает, хватает свое полотенце, поворачивает кран, перекрывая воду, и откидывает занавеску. На первый взгляд кажется, что в ванной нет ничего лишнего. Ева не уверена, чего она ожидает, но, учитывая, что утонченность, похоже, не входит в словарный запас Вилланель, она уже готова списать все это на галлюцинацию, вызванную истощением. Она поворачивается к раковине и... Сердце останавливается. Оно делает полную остановку, как птица, которую слишком сильно сжали, прежде чем она успела вновь взмахнуть крыльями. На зеркале, в паре и конденсате, кто-то оставил послание. Ну, не совсем «кто-то», а кто-то явно ей знакомый. Кто-то очень специфический, очень опасный, кто прокрался в ванную, пока Ева стояла обнаженной в душе, всего в трех футах от нее. Или, возможно, она была тут все это время, скрываясь в тени. Е + В. Огромное сердце между ними. Это очень похоже на любовную записку. Ева думает, что, по-своему, ею оно и является. Она протягивает руку и проводит по посланию пальцами, пытаясь отыскать остаточное тепло от кончиков пальцев Вилланель. Она снова обретает возможность дышать в строках Вилланель. Сердце трепещет, как будто его вернули к жизни. Что она делает? Ева ловит себя на краю и делает шаг назад, прежде чем оступиться. Кончики пальцев становятся целой ладонью, и она размазывает сердце, их инициалы, до тех пор, пока на зеркале ничего не остается, пока вся комната не раскрывается с поразительной ясностью, не оставляя места для пряток. За ней стоит какая-то фигура. Она смутно напоминает человека, и Ева чуть было не кричит, но успевает поймать рвущийся из горла звук, когда понимает, что это такое: платье, висящее на двери. Сраное платье. Ева поворачивается и окидывает взглядом форму, ткань. Оно темно-синее, как подводное течение, скрывающееся на дне реки. Судя по вырезу, она понимает, что оно прильнет к ней, как грех, как острая, пьянящая похоть. Как и все вещи в жизни, от которых стоит держаться подальше. Ева никогда не умела держаться в стороне от таких вещей, всегда ловила себя на том, что бежит к ним сломя голову. Даже сейчас она, и без того постоянно с ними сталкиваясь, только возвращается за добавкой. Ева стоит голая в своей ванной, окруженная только вещами, которые ей оставила Вилланель. Духи. Помада. Платье. Каково это, гадает она, примерить на себя Вилланель? Как овца в волчьей шкуре, расхаживающая в мире с другими людьми. Сможет ли она тогда услышать биение их сердец? Почувствовать их страх? Каково это — измениться под искусными руками Вилланель? Больше не та, за которой нужно охотиться, а та, кого следует бояться. Хищник с плавными изгибами и угрюмым взглядом. Ева одевается спиной к зеркалу, натягивает платье, как новую кожу, и застегивает молнию. На мгновение ей кажется, что она чувствует вторую пару рук, сильных, но невероятно нежных пальцев, помогающих ее собственным. Она дрожит от жара в ванной, собираясь с силами, а затем оборачивается с полной уверенностью в том, что из зеркала на нее будет смотреть монстр. С полной уверенностью в том, что она превратилась в какую-то извращенную ужасную тварь. Но она обнаруживает не монстра, а себя. Ева долго смотрит на свое отражение, на то, как ее плечи естественно откинулись назад, как ее шея стала длинной и царственной, как поднялся подбородок, как слегка выгнулась спина, выпятив грудь. Влажные волосы растрепаны по сторонам с намеком на что-то дикое, что-то неукрощенное. Нет, вместо монстра она видит настоящую себя. Не скрытую под громоздким пальто и бесформенными брюками. Не запрятанную за толстыми книгами и мониторами компьютера. Только она, впервые за очень долгое время. Вот она, перед ней. Ева по ней скучала. Она подходит к раковине, берет помаду и наклоняется к зеркалу, чтобы посмотреть, как она скользит по ее губам. Давно она не носила чего-то такого потакающего. Красные мазки ложатся на розовую кожу, словно царапины... Острая боль, потом тепло, жидкое и металлическое. Кровь. Губная помада со стуком падает в раковину. Ева подносит руку ко рту и смотрит на идеальное алое пятно на ней. Она вытирает его только для того, чтобы увидеть, как оно возвращается обратно, расцветая в маленьких линиях на ладони. Ева смотрит на раковину и замечает лезвие бритвы, едва торчащее из кончика губной помады, как заточка. Вот же засранка, думает Ева, проводя языком по порезу и наслаждаясь жжением. Она позволяет крови свободно и безудержно течь, пока та не начинает переливаться через край губ и стекать по ее лицу длинными ручейками. И только тогда она поднимает руку и снова вытирает, оставляя на подбородке густое пятно. Она смотрит на себя в зеркало, запоминает этот образ и улыбается. Вот так тебя возьмет Вилланель, говорит она себе. Порочно красивую, с кровью на губах.***
К счастью, в баре мало людей для вечера четверга. В нем достаточно многолюдно, чтобы Ева почувствовала своего рода защиту от стада, но не настолько шумно, чтобы ей приходилось напрягаться с целью расслышать свою спутницу. Эмбер. Так ее зовут. Ева повторяет это имя в голове как мантру в течение всего вечера, чтобы не забыть. Это было бы безнадежно грубо, но в последнее время в ее мозгу осталось не так много места, которое не посвящено исключительно размышлениям о том, как ей остаться в живых. Эмбер милая. Она удивительно забавная. И она расслаблена, что ценит Ева. У нее чуть не случилась аневризма, когда она увидела Еву, идущую к ней через бар. Это почти заставило ее забыть о Вилланель. Почти. Вот только на ней платье Вилланель. И помада. И духи. Должно ли ей быть стыдно за то, что она надела все эти вещи и пошла на свидание с другой женщиной? Поразмыслив, она решает, что ей плевать. Будь Ева нормальным человеком, Эмбер была бы для нее идеальной партнершей. Они бы купили скромный двухэтажный особняк из коричневого камня и завели бы собаку, наверное, с «болонкой» в названии породы. Эмбер присоединилась бы к спортивной лиге и нашла бы собственных друзей, чтобы не раздражаться, когда Ева задерживалась бы на работе. Ева все равно возвращалась бы домой с цветами в качестве извинений, и они бы занимались идеально нормальным сексом каждую ночь в своей огромной кровати. Но Ева не нормальный человек, а Эмбер не заслуживает стать побочным ущербом в ее стремлении сжечь всю свою жизнь дотла. Однако она не исключает, что переспит с ней. Она блондинка, думает Ева. Интересно, разрешит ли она связать себя и называть Вилланель... Чувствуя, что она вот-вот полностью слетит с катушек, Ева встает и, извинившись, выходит из-за столика. Она пробирается сквозь толпу в ванную, отчаянно нуждаясь в минуте передышки, в паршивых шестидесяти секундах одиночества, чтобы собраться с мыслями. Дверь в ванную захлопывается. Внутри тихо и достаточно чисто. Пульсирующая музыка здесь звучит приглушенной, как будто бар находится в другом мире, а не всего в нескольких футах. Еве нравится ограниченность этого пространства. Ева упирается руками в столешницу и наклоняется над раковиной. Кровь вокруг пореза начала застывать и сворачиваться. Рана растягивается, когда она говорит, поэтому по большей части она просто слушала, кивая и смеясь во всех нужных местах. Это не совсем перформативно, но и не совсем искренне, из-за чего она чувствует себя обманщицей, выгоревшей и опустошенной обманщицей, хотя по большей части она не чувствует вообще ничего. Она еще раз проводит кончиками пальца по порезу в погоне за фантомной болью, прежде чем собрать волосы, чтобы завязать их. Позади нее открывается дверь туалетной кабинки. — Я постоянно прошу тебя распустить их.
