Down, down under the earth goes another lover

      Сердце Евы застревает в горле, потому что из тени, ступая в резкие флуоресцентные лампы, выходит Вилланель. Господи, почему кому-то вообще позволено так хорошо выглядеть в ужасном освещении ванной комнаты?       Затем в ее темных волосах путаются пальцы, подразнивают дикие джунгли кудрей, слегка дергая за них, пока они не ниспадают на ее плечи, как водопад. Будьте свободны, говорят эти пальцы. Прикосновение нежное. Когда Ева воображала себе этот момент, она всегда представляла себе грубый рывок, представляла, как эти пальцы натянут каждый волосок на ее голове, чтобы зафиксировать ее голову в неподвижном состоянии и перерезать ей горло. Но эти прикосновения невероятно нежные, они нежнее, чем должна быть такая женщина, как Вилланель. Ева на мгновение задается вопросом, какая еще нежность дремлет внутри нее, и доживет ли она до того, чтобы ее увидеть.       — Так ты теперь в туалетных кабинках прячешься? — отвечает Ева. Время восстановления между шоком от встречи с Вилланель и способностью формировать связные мысли заметно улучшилось. — Сколько ты там вообще просидела?       Вилланель пожимает плечами, задерживая пальцы на плечах Евы. Ева чувствует каждый из них — они тяжелые и обжигающие.       — У меня пунктик насчет ванных.       Ева не поворачивается к ней лицом. Ей невыносима мысль о том, что она будет смотреть прямо на Вилланель, а Вилланель — на нее. Вместо этого они рассматривают друг друга через зеркало ванной; какая-то альтернативная версия их двоих смотрит на них в ответ. С одной стороны, Ева, заскучавший агент МИ-6, от которого вскоре избавятся, и Вилланель, неудачливая убийца. С другой стороны, две женщины, проводящие время в туалете бара. Еве отчаянно хочется дотянуться до раковины и дотронуться пальцами до стекла, схватить эту другую версию себя за запястье и вытащить ее наружу, поменяться с ней местами, чтобы жить там, в том другом мире, в том подвешенном состоянии, где нет ничего, ни приказа на убийство, ни предательства. Только она и Вилланель, застывшие в эфемерном моменте, который будет длиться вечность.       Вилланель смотрит на нее через зеркало; у нее яркое и ясное лицо, как горная долина после утреннего тумана. Ее глаза мерцают, улавливая каждое движение, каждый изъян под резким освещением. Если Ева наклонится, если заглянет достаточно глубоко, найдет ли она сердце Вилланель? Найдет ли она грубое, пульсирующее, живое существо или же упадет в пустую бездну и не найдет вообще ничего? Ева не уверена, что хуже — Вилланель, такая же человечная, как и она, или Вилланель, расчетливое, методичное чудовище.       Вилланель первой разрывает их мысленную схватку, поворачивая голову к Еве, как ястреб, готовящийся сделать быстрый пикет. Через безопасность зеркала Ева наблюдает, как глаза Вилланель скользят вниз. Она физически ощущает их на своем теле, словно ее кожу царапают когти, и не удивится, если позже обнаружит на себе длинные красные царапины и порезы в форме полумесяца. Вилланель облизывает губы. Ева сглатывает.       — Ты, — с сильным акцентом начинает Вилланель. — Ты на свидании, Ева? Серьезно?       Ева находит в себе смелость оттолкнуться от раковины и встретиться лицом к лицу с Вилланель.       — Ревнуешь? — огрызается она в ответ.       Вилланель склоняет голову на эти слова, и Ева понимает, что она никогда в жизни не ревновала. Она не понимает этого чувства, которое живет между желанием и обладанием. Вилланель имеет или Вилланель берет. Она не хочет.       — Э-э, нет, — отвечает Вилланель. — Я просто... впечатлена? Что ты находишь время для себя между работой и попытками не быть убитой мною. Не многие люди могут достичь такого баланса между работой, жизнью и смертью.       — Ну ты и сволочь, — отвечает Ева. Вилланель выпячивает нижнюю губу в каком-то подобии обиды.       — Не злись, — протягивает она. — Тебе все равно не нравилась та квартира. Она была слишком маленькой и насквозь пропахла сигаретами из-за твоего соседа.       Вилланель морщит нос при воспоминании.       Ева с опозданием на три минуты осознает, насколько близко они стоят друг к другу. Она чувствует, как исходит тепло от другой женщины, и почти ожидает, что почувствует острый предмет там, где они почти прижимаются друг к другу. Это у тебя нож в кармане или ты просто рада меня видеть? Ева делает шаг назад. Вилланель подражает ей, но теперь каким-то образом находится еще ближе к ней. Каждая молекула, каждый электрон в комнате гудит от энергии между ними.       — Ты заслуживаешь лучшего, — задумчиво говорит Вилланель. — Думаю... солнечную квартиру на верхнем этаже в Риме, с видом на руины мертвой цивилизации. Думаю, тебя очаровывает смерть.       — Как ты поэтична.       — Может, я просто знаю тебя.       Ева прижимается спиной к стене, а Вилланель практически вжимается в нее. Они словно два настроенных на южный полюс магнита, пытающиеся понять, как далеко они смогут зайти, как долго смогут сопротивляться чистой силе между ними, которая отталкивает их друг от друга, но в то же время и притягивает.       — Ты ничего обо мне не знаешь.       Вилланель снова склоняет голову, пытаясь найти другой угол подхода, пытаясь найти какую-нибудь брешь в стенах, окружающих Еву.       — Может, я бы хотела узнать.       Ева скорее чувствует слова, чем слышит их, чувствует, как они сворачиваются у нее в животе. Чувствует, как они с жаром опускаются ниже. Чувствует, как они обвивают ее горло. Она ненавидит все это.       — Ты правда сволочь.       — Видишь? Ты знаешь все это обо мне, а я почти ничего не знаю о тебе.       Ева пытается протиснуться мимо нее, пытается найти свободное место между раковиной и сушилкой для рук, но Вилланель, должно быть, чувствует, что она пытается сделать, потому что опережает ее, отрезая ей путь к отступлению, прежде чем она успевает хотя бы моргнуть. Вилланель — уверенная и великолепная хищница, выполняющая свое предназначение.       — Ева, — воркует она. — Я же сказала, не злись. Разве я не спасла твою одежду? По крайней мере, ту, которая того стоила.       Она наклоняется ближе к Еве. Между ними исчезает всякое пространство и притворство. Теперь они разделяют атомы, разделяют воздух. Они — хищник и добыча, каждый из которых необходим другому.       — Разве я не спасла твои шпионские штучки?       Ева чувствует ее запах. Не запах духов, а запах пота, придающий блеск ее лбу, доказывающий, что их близость влияет и на Вилланель. Она видит, как свет от ламп отражается на ее клыках, оскалившихся в полной хищной ухмылке.       — Разве я не купила тебе это платье?       Зрачки Вилланель расширяются и чернеют, будто внутри нее поселяется другая галактика, другая вселенная. Или черная дыра, готовая поглотить Еву целиком.       — Эту помаду?       Ева чувствует легкое прикосновение ее губ на своих собственных. Она чувствует, как наклоняется вперед, отчаянно пытаясь зацепиться за то, за что можно ухватиться, но не находит ничего, просто ничего.       — Эти...       Вилланель опускает голову, и на мгновение Еве кажется, что сейчас ее великолепно поглотят. Но Вилланель обходит ее губы и сосредотачивается на пространстве за ее ухом. Она выдыхает ей в кожу, а затем вдыхает ее саму, позволяя своим легким наполниться ею. Ева прикрывает глаза. Она с силой прикусывает губу, чтобы заглушить любой намек на звук, угрожающий вырваться наружу. Рот наполняется расцветающим вкусом крови.       Когда Вилланель отстраняется, Ева чувствует, как меняется воздух в помещении. Вилланель все еще смотрит на нее, но иначе. Открыто. Очарованно.       — Ты в них, — нежно говорит она. Благоговейно. Ее глаза скользят по порезу на губе Евы, по маленьким струйкам крови. Какая-то часть Евы отдаленно думает, что она бы стерла кровь для того, что будет дальше, стерла бы ее для любого другого.       Вот так тебя возьмет Вилланель.       Ева чувствует, как расстояние между ними быстро сокращается. Вместе с ним вибрирует воздух, от неизрасходованной кинетической энергии. Они вот-вот столкнутся с той неизбежностью, к которой так мчались, врежутся в сплошную стену на полной скорости.       Дверь ванной открывается.       На пороге возникает темноволосая женщина двадцати с небольшим лет, пьяная от игристого вина. Она долго наблюдает за ними — за их положением, за ощутимо исходящим от них жаром, — прежде чем ухмыльнуться и повернуться к зеркалу, чтобы пригладить волосы.       — Не обращайте на меня внимания.       Вилланель рычит. Она тянется за чем-то в своей армейской зеленой куртке. Ева пользуется этим мгновенным изменением баланса, чтобы протолкнуться мимо нее и этой женщины, которой она сейчас точно не завидует, и выйти за дверь. Подальше от того, что там может произойти. Правдоподобное отрицание.       Здесь есть бар, думает Ева, в замешательстве возвращаясь к своему столику. Здесь есть другие люди. Мир не сузился до них с Вилланель, прижатых друг к другу, вцепившихся в губы друг друга.       В глотки. Ева останавливается и поправляет себя. Вцепившихся в глотки друг друга.       Эмбер каким-то чудом все еще ждет за столом. Каким-то чудом это все еще тот же день. Еве кажется, что ее не было неделю, а может, и всю жизнь.       — Длинная очередь в туалет? — спрашивает Эмбер, когда она снова садится.       — Ты и не представляешь, — бормочет Ева, делая большой глоток своего уже чуть более теплого напитка. — Ты сказала, что у тебя есть собака?       У Эмбер загораются глаза, когда она с головой уходит в рассказ о том, как ее крысиный терьер однажды спас ей жизнь рвотой, отравившись испарениями от соседа с нижнего этажа, облившего свою квартиру бензином и готового поджечь себя и остальную часть здания. А если бы она не обратила внимания...       Ей нравится, как говорит Эмбер. У нее сильный скаутский акцент, который было бы трудно понять жителю Лондона. Есть в нем что-то бесцеремонное. То, как он выделяется. Ева так хорошо это понимает. Эмбер была впечатлена тем, как легко она разбирается в ее акценте; она явно опасалась худшего после того, как Елена рассказала ей, что Ева вроде как американка. Ева отшутилась. Елена не рассказала Эмбер о том, что ее работа требовала от нее прослушивания разговоров, проходящих по всему миру, на языках, которые она никогда не изучала; она должна была поспевать за смыслом, разбирать, что является дружеским подшучиванием, а что — угрозой, намерением. Слова не имели большого значения — Ева прислушивалась к тону. Тон универсален.       Ева не слушает Эмбер, но по интонации ее голоса понимает, что та радостно бормочет. Она позволяет ей это, кивая и осматривая бар. Он далеко не маленький, но и не бесконечный. Здесь не так много мест, куда можно пойти, а Вилланель не уйдет просто так, не после этого.       Взгляд останавливается на светлых волосах девушки, сидящей за барной стойкой позади Эмбер. Ева отчетливо их видит. Почувствовав, что за ней наблюдают, Вилланель поворачивается и улыбается ей, наклоняя голову в сторону ее спутницы и поднимая брови. Ева сжимает пальцами бокал. Она подносит его к губам, чтобы сделать глоток, а Вилланель в унисон поднимает свой напиток, чертов бокал шампанского. Тост.       — Черт, — бормочет Ева. Кто вообще пьет шампанское в баре?       Вилланель, разумеется.       — Что-то не так?       Эмбер прервала свою болтовню и теперь обеспокоенно смотрит на нее. И что я должна сказать? «За мной охотится международная убийца, которая, кстати, сидит за барной стойкой позади тебя»?       Хотя, если так подумать...       — Давай сыграем в игру, — отвечает Ева, протягивая руку через стол, чтобы взять в нее руку Эмбер, и надеясь, что она достаточно сумасшедшая, чтобы согласиться. — Я разыскиваемый офицер разведки МИ-6, за которым в настоящее время охотится убийца, подосланная теневой преступной организацией. Эта убийца только что села за барную стойку позади тебя. Чтобы мы обе выжили, — она сжимает руку Эмбер, пытаясь довести до ее сознания свои следующие слова, — мне нужно постоянно следить за ней, пока я не буду уверена, что мы в безопасности. Хочешь сыграть в эту игру?       Это не совсем вопрос. Эмбер уже в игре просто потому, что сидит напротив Евы. Просто потому, что знакома с ней. Она не просила об этом, она лишь попросила свою подругу Елену устроить ей свидание вслепую. Елену, которая, предположительно, не прекращала рассказывать о своей подруге по работе Еве. Ева великолепна, предположительно, говорила Елена. Она дикая, но в неожиданном смысле этого слова. У Эмбер не было выбора, но если все получится, Ева будет играть вместо нее.       Эмбер с любопытством смотрит на нее какое-то время, а затем поворачивается и прослеживает взгляд Евы до Вилланель, которая демонстративно не смотрит на них. Эмбер поворачивается обратно и улыбается.       — Это интересно, — говорит она, перегнувшись через стол и понизив голос. — Я еще никогда не делала ничего подобного.       Ева инстинктивно сжимает пальцами призрачный нож и в неосязаемой вспышке чувствует запах крови, чувствует, как она высыхает на ее пальцах. Вспышка уходит так же быстро, как и приходит.       — Надеюсь, это продолжится, — Эмбер делает паузу для пущего эффекта. — В спальне.       Ева чуть было не смеется, но вовремя сдерживается, чтобы не показаться невыносимо грубой, потому что, честно говоря, не такая уж это и плохая идея.       — Если правильно разыграешь свои карты, — отвечает Ева, допивая свой напиток.       Час спустя выпившая три напитка Ева рассказывает Эмбер, сколько именно времени потребуется, чтобы истечь кровью, если ей разрежут бедренную артерию (слишком быстро, она даже не успеет позвать на помощь), а Эмбер, на удивление, вовлечена в разговор. Обычно, когда Ева пускается в рассказы о криминологии, люди бегут прочь, а Билл включает диснеевские песни в караоке, чтобы ее заткнуть, но Эмбер сидит рядом с ней, находя удовольствие во всей этой мрачности.       — Значит, я умру еще до того, как упаду на тротуар? — спрашивает Эмбер, держа в руках четвертый бокал вина.       — Ты даже не поймешь, что произошло, — отвечает Ева. — Ты просто споткнешься и потеряешь сознание. И для этого потребуется лишь маленькая рана в нужном месте, плюс-минус.       — Черт, — говорит Эмбер, осушая свой бокал, а затем поглядывает на свои часы. Уже поздно. Еве кажется, что она прожила за сегодня как минимум пять жизней. В какой-то момент, наверное, устав смотреть, как Ева обращает внимание на кого-то, кроме нее, Вилланель покинула помещение, бросив сегодняшний день в баночку поражений. Пожалуй, это к лучшему, думает Ева, допивая свой напиток и вставая, чтобы расплатиться по счету. Наверное, убийцам не платят за сверхурочную работу.       Ева подписывает чек по кредитке, когда снова чувствует, как потоки вокруг нее внезапно нарушаются.       — Ты хотела уйти, не попрощавшись? Это очень грубо, Ева.       — Ты хоть когда-нибудь подходила к кому-нибудь спереди? — спрашивает Ева, поворачиваясь к Вилланель, которая озадаченно наблюдает за ней. — Вместо того, чтобы подкрадываться к людям сзади?       — Если я подхожу к кому-то спереди, как ты говоришь, — начинает Вилланель, — то это потому, что я собираюсь их убить. Или трахнуть. Может, и то, и другое.       — Ну, теперь мне намного лучше, — парирует Ева, запихивая карточку и телефон в сумочку, прежде чем повернуться и выйти из бара. А она ничего не забыла?       Черт.       — Готова идти?       А, Эмбер. Эмбер, которая только что появилась рядом с ней и переплела с ней свои пальцы. Эмбер, которая смотрит на нее глазами, полными ожидания. Еве вдруг начинает казаться, что она не в силах остановить эту катастрофу, разворачивающуюся перед ней в замедленной съемке.       — Ева, — щебечет Вилланель, хищно глядя на Эмбер, как ястреб смотрит на детеныша бурундука. — Ты не хочешь познакомить меня со своей... подругой?       Еве стоит схватить свою подругу, оттащить ее в безопасное место, использовав себя в качестве щита. А лучше бы она вообще отказалась от этого свидания. Ей следовало остаться в своей дерьмовой квартире и позволить Вилланель сжечь ее заживо вместе с ее такой же дерьмовой одеждой. Ева сожгла всю свою жизнь, так почему бы не позволить Вилланель закончить работу?       Глаза Эмбер мечутся между двумя женщинами, наблюдая за напряжением, витающим в воздухе, как кошка наблюдает за солнечным зайчиком, играющим на стекле. Затем она приходит к откровению, в тиски сжимая руку Евы.       — А! — восклицает она. — Я знаю! — она поворачивается сначала к Еве, а потом обратно к Вилланель. — Ты убийца!       У Вилланель абсолютно непроницаемое выражение лица. Ева хочет умереть. Хочет, чтобы ее поглотила какая-нибудь яма, где она будет медленно и мучительно гнить сотни лет. Это было бы лучше, чем это. Гораздо лучше.       Разве что...       Мозг Евы (не тот, который принадлежит подвыпившей или специализирующейся на криминалистике Еве, а работающей в МИ-6 Еве) включается на полную мощность. Раз Эмбер видела Вилланель, а на каком-то уровне, пусть даже в контексте этой фантазии, знает, что она может быть убийцей, то если Ева позже окажется мертвой, Эмбер сможет обратиться в полицию. Она обыграет Вилланель. Ева почти уверена, что в какой-то момент она даже назвала имя Вилланель, и даже если на самом деле это просто кодовое имя, это уже что-то. Вилланель даже не замаскировалась, на ней лишь какая-то куртка, а под ней — толстовка с капюшоном. Это слишком просто.       И Вилланель, каким бы непревзойденным профессионалом она ни была, тоже это знает. Знает, что сейчас у нее нет возможности напасть на Еву, и, вероятно, не будет в ближайшие несколько дней. У Евы будет достаточно времени, чтобы отпроситься с работы и сбежать... куда-нибудь. Может, в Рим. Вилланель не ошиблась в этом отношении. Если Ева сможет поиграть в эту игру еще немного, у нее появится фора, и, возможно, она сможет начать новую жизнь.       Ева — гений.       — Ну, Вилланель, — кивая, говорит Ева. Вилланель, в свою очередь, выглядит так, будто хочет заживо содрать с нее кожу. — Ты убийца?       — Да, — медленно и ровно отвечает Вилланель. — Я убийца.       — О-о-о! — Эмбер практически гудит от удовольствия. — Не могу дождаться!       Вилланель расплывается в напряженной, натянутой улыбке, словно надев маску не по размеру.       — Что ж, тогда мне пора собираться, — говорит Вилланель, едва скрывая ярость. — Скоро увидимся.       Она поворачивается и покидает бар, скрываясь в ночи. Дверь с лязгом захлопывается позади нее. Ева чуть ли не вскидывает руку в воздух, пока не осознает, что Эмбер до сих пор цепляется за нее, а теперь с нетерпением на нее смотрит.       А, точно.       — Эмбер, слушай, — говорит Ева, кладя свою руку на ее. — Я оставила свое пальто за столиком. Почему бы тебе не выйти на улицу и не вызвать нам такси к себе домой, а я потом к тебе подойду?       Эмбер быстро кивает, а затем встает на носочки, чтобы поцеловать ее в щеку, и выбегает за дверь. Ева замирает, наблюдая, как она уходит. Это, конечно, не Вилланель, но было... приятно? Ева возвращается к столику, берет свое пальто и надевает его. Может, бегство подождет до завтра...       Ева выходит из бара и осматривает обе стороны тротуара в поисках Эмбер. На улице холодно; влажный лондонский воздух слегка сковывает движения. Она наблюдает за окружающими ее людьми, наблюдает за клубами пара, выходящими из их ртов, словно размеренные напоминания о том, что они живые. Она замечает пальто своей новой подруги примерно в дюжине ярдов от себя — его бирюзовый цвет выделяется на фоне моря черных пуховиков. Эмбер поворачивается и замечает ее. Ева улыбается ей и начинает идти. Ветер треплет волосы, а перед ее лицом так же клубится пар.       Кто-то проходит мимо нее, задевая своим тяжелым плечом и чуть было не сбивая ее с ног. Ева поворачивается, чтобы накричать на грубияна, но, оглянувшись, никого не замечает. Улица, когда-то оживленная и переполненная, теперь кажется почти безлюдной. По шее пробегает холодок, но не из-за погоды. Жаль, что у нее нет с собой пистолета или ножа. Хоть чего-нибудь, что могло бы пролить кровь и защитить их от того, что вот-вот появится из ночи.       Она оглядывается на Эмбер, чьи глаза теперь полны страха. Полного, парализующего страха. Страха ребенка, оставшегося в полном одиночестве, ребенка, которому некуда спрятаться, когда гаснет свет. Ева не может пошевелить своими застывшими ногами; что-то первобытное приковывает ее к тротуару.       Эмбер делает шаг, раскинув руки, а затем спотыкается и с силой падает на одно колено. Ева вздрагивает и бросается к ней, но Эмбер уже полностью лежит на земле к тому времени, как она на полном ходу падает на тротуар, обдирая себе колени.       — Что такое, Эмбер? — в ужасе спрашивает Ева. Она не в ладах со своим голосом; он выходит слишком высоким, слишком истеричным. — Где?       Она проводит руками сначала по лицу Эмбер, а затем по ее конечностям. У той уже холодная и бледная кожа, но страх никуда не делся. Ева быстро понимает, что найти кровь в темноте исключительно сложно. Почему она не могла упасть под фонарем?       Очерчивая бедро Эмбер, пальцы Евы становятся влажными. Чудовищная лужа крови пропитывает ее штанину, вытекая на тротуар, но Ева знает, что большая часть кровотечения, того, что убивает, будет внутренним.       — Мне так жаль, Эмбер, — бормочет Ева, следя пальцами за приливом крови вверх по ноге в поисках крошечного пореза на ткани. Сколько времени уже прошло? Ева не считала, а это значит, что слишком много. — Этого не должно было произойти.       Эта схватка должна была проходить только между ней и Вилланель. Этот танец, уходящий в небытие, пока они разрывают друг друга на части. Другие люди — Эмбер, Елена, бог знает кто еще — под запретом. Они остаются вне игры. Они не имеют к этому никакого отношения. Раз Ева захотела уничтожить себя и свою жизнь, то это ее выбор. Но Эмбер... Эмбер просто пришла на свидание. И раз она не под запретом, то кто еще?       Ева обнаруживает порез именно там, где и должна была его ожидать, размером в два дюйма, прямо у бедренной кости. Она прижимает к нему ладонь, пытаясь согнуть колено Эмбер, чтобы рана оказалась над ее сердцем. Пульс слабый. Слишком слабый. Эхо. Час назад они вместе смеялись в баре. Ева жалеет, что не слушала истории об ее собаке.       В отчаянии она лезет в карман своего пальто, вытаскивает свой зеленый шарф и в каком-то ужасном подобии жгута обвязывает им ногу Эмбер. У нее нет всех необходимых инструментов, ей нечем затянуть рану. Она уверена, что кричит, потому что чувствует, как саднит горло, но никто не приходит на помощь. Глаза Эмбер мерцают, как лампочки в ванной бара. Ева кладет окровавленную руку ей на щеку. У нее такая холодная кожа. Такая холодная, и Ева была неправа, когда говорила, что все закончится еще до того, как Эмбер успеет что-то понять.       Потому что она понимает. Она понимает. Понимает. Понимала.