Down, down under the earth goes another lover

      Вилланель заворачивается в ночь, ускользая в ее бархатные тени, как в свой второй дом, а может, и в первый. Существо, не предрасположенное к каждодневной рутинной работе на поверхности, вместо этого оно рыскает по подземельям. Скрытая, плавная, сфокусированная дикость.       Благополучно пройдя по переулку и выйдя за пределы поля зрения уличных камер видеонаблюдения, она позволяет капюшону толстовки упасть и, воспользовавшись темнотой, складывает нож и засовывает его в карман куртки. Большинство убийц выбросили бы нож в ливневую канализацию или мусорку, но Вилланель знает, что это ошибка новичка, ошибка опрометчивого и импульсивного убийцы. Избавиться от ножа значит оставить зацепку, а из-за этого появится вероятность, что его найдут и отследят владельца. Это была одна из первых вещей, которым ее научили кураторы относительно клинического акта убийства: не оставляй никаких улик, а если и нужно их оставить, держи их как можно ближе к себе. Чтобы найти нож, полиции придется найти ее, а это, как знает Вилланель, невозможно.       Кроме того, ей нравится этот нож, нравится гладкая перламутровая рукоять, идеально сидящая у нее в руке, как будто ее изготовили специально для нее. Этот нож словно скольжение ключа в замке или успокаивающий вес инструмента во время исполнения утомительного, но знакомого музыкального произведения. Он несет в себе память об ее убийствах, как и сама Вилланель. Он — продолжение тех заряженных моментов, свободы и похоти.       Вилланель закрывает глаза и делает глубокий вдох. Она... выбита из колеи. С нее волнами скатывается бурная, бурлящая энергия, а тепло тела катализируется холодным воздухом. Ей одновременно слишком жарко и слишком холодно. Эмоции стали слишком ошеломляющими, диаметрально противоположными и болезненными; отверстие распахнулось слишком широко, впустив слишком много внутрь. Уличные фонари ослепительно яркие, тени непроницаемо темные. Ботинки цокают и стучат по тротуару, по битому стеклу, и эхо, треск, слишком резки для ее ушей, они слишком громкие и раздражающие. Ее тошнит; к горлу подступает булькающая желчь. Она проглатывает ее, кривя губы от отвращения к кислому вкусу. На мгновение она подумывает прислониться к стене, чтобы собраться с силами, восстановить контроль над своими конечностями и чувствами, но передумывает. На вид пьяная женщина, разгуливающая по темным холодным лондонским улицам, привлечет внимание, а именно его она и надеется избежать.       Убийство женщины было необходимым, но совершенно неудовлетворительным. Эффективный, но грязный поступок, как быстрый секс в туалетной кабинке, пусть у нее и есть пунктик насчет ванных. Акт убийства нужно растягивать, его искусством нужно наслаждаться. По своей сути он является одновременно исследованием и проверкой самого базового желания человеческой натуры — воли к жизни. Воли, о которой многие никогда не думают, никогда не испытывают, пока не станет слишком поздно, пока лезвие не окажется у их горла, пока у них не кончится воздух. О, должно быть, думают они в муках собственной кончины, видимо, все это время я был жив. Вот какие ощущения должно приносить убийство. Вилланель живет для того, чтобы подводить людей к этому краю, давать им испытать восторг от того, что они подвешены над обрывом и верят, что могут летать, прежде чем сбросить их со скалы, исполнив их предназначение. Им повезло, что именно ее искусные руки довели их до восторженного конца; они будут жить вечно в ее памяти, в ее изысканной коллекции. Этот трепет, этот жидкий огненный поток ощущений подталкивает Вилланель, побуждает ее к движению, побуждает ее искать, преследовать и убивать только ради того, чтобы попробовать его на вкус. Оглушительное эйфорическое ощущение того, что каждый нерв, каждый синапс оживает. Будто она просыпается.       А это убийство было похоже на мгновенное похмелье, как будто она опрокинула целую бутылку водки и пропустила все приятные части, не испытав теплое пьянящее ощущение, а сразу засунула голову в унитаз и смыла. Ей даже не довелось увидеть крови, увидеть страх в глазах женщины, когда та осознала неизбежное, увидеть, как ее душа зарывается поглубже внутрь.       Вилланель спотыкается, но восстанавливает равновесие. Мужчина на тротуаре поворачивается к ней и выглядит так, будто собирается предложить ей руку, спросить, все ли с ней в порядке, не нужно ли ее проводить. Она пристально смотрит на него, плюет ему в лицо и продолжает удаляться в ночь. Он кричит у нее за спиной, выкрикивает что-то непристойное, но она не слышит его из-за пульсирующего биения собственного сердца в ушах.       Разум кружится в тумане. Ева заплатит за это, думает она. Заплатит за этот дешевый кайф, за этот дизайнерский наркотик, напичканный пищевой содой и впрыснутый ей в вены. Мимо проносятся голубые огни. Вилланель слышит вой сирены скорой помощи вдалеке. Это бесполезно, думает она. Та женщина уже мертва. Вам ее не спасти. У нее не было никаких шансов, когда Вилланель вонзила свой нож с невероятной точностью в верхнюю часть ее паха, аккуратно перерезав бедренную артерию и вену, как нити судьбы.       Она думает о Еве, пытающейся спасти свою спутницу, о тщетности ее попыток. О крови, бьющей из разрезанной аорты и пульсирующей с каждым ударом сердца, о постепенно слабеющем напоре. Из двухдюймового пореза вылилась кровь всего тела. Это давление можно сравнить с истеричной толпой, пытающейся вытолкнуть единственную дверь.       Ева, наверное, вся в крови, думает Вилланель. Она на ее руках. В ее волосах.       Вилланель облизывает губы.       Она где-то рядом со своим мотелем. Какая-то часть ее мозга, видимо, все еще работает, какая-то первобытная часть, не затронутая этим ощущением нереализованного потенциала. Она гадает, сколько сейчас времени, пока плывет по течению в ленивом ритме ночи, не показывая изменений на своем лице, не ощущая движения времени. Ева заплатит, думает Вилланель, за этот противный акт убийства, но как именно, она еще не решила.       Пошатываясь, Вилланель уже собирается вернуться в свой номер, когда слышит этот звук, настолько знакомый ей, что она с таким же успехом могла слышать его в утробе своей матери, сквозь стены своей тюремной камеры, еще до своего перерождения. Звук тихий и невнятный, но в холодном воздухе безошибочно угадывается голос Константина. Словно по зову крысолова, к Вилланель возвращаются обостренные чувства; туман рассеивается. Она прижимается спиной к двери и опускает плечо, чтобы прислонить к поверхности ухо.       Она слышит, как Константин расхаживает по ее номеру и несомненно топчет ее одежду. Что он здесь делает? Это кажется неправильным, как будто она заглядывает за занавеску или наблюдает за тем, как кто-то что-то готовит. Вилланель работает в настоящем моменте, а не в прошлом, но слишком часто в последнее время ее заставляют заглядывать внутрь, на механизмы и окровавленные внутренности, и слишком часто ей не нравится то, что она видит.       Константин с кем-то разговаривает. Его голос приглушается дверью, но если она успокоится, то сможет разобрать обрывки одностороннего разговора. Он говорит по-русски. Вилланель вздрагивает; уши инстинктивно чуть было не сворачиваются в трубочку, морщась от звука своего пренебрегаемого родного языка. Она кривит губы. Но, учитывая все, что она теперь знает и что Ева рассказала ей об опасности, в которой находится ее собственная жизнь, она прижимается ближе к двери, решив, что несколько мучительных минут прослушивания русского языка, безусловно, стоят ее жизни.       — Тебе повезло, что мы вообще рассматриваем твою кандидатуру, — говорит Константин в трубку резким и нетерпеливым голосом. — Учитывая, какой беспорядок после тебя остался.       Значит, он разговаривает с кем-то из «Двенадцати», думает Вилланель. С кем-то, у кого не меньше проблем, чем у нее. Константин курирует и других людей? Он долго слушает своего собеседника на другом конце провода, а затем снова подает голос.       — Мне плевать. Она человек, а не какой-то демон. Ее можно убить, и она будет убита, — значит, еще один убийца, думает Вилланель. — Твоя жизнь принадлежит нам, Парадель. Не забывай об этом.       Парадель? Кодовое имя? Не такое умное, как Вилланель, разумеется, но любопытное.       — Если ты все сделаешь как надо, тебе даже не придется видеться с ней. Помни, она не твоя цель. С ней разберутся позже. А ты сосредоточь свое внимание на Еве Поластри.       Вилланель навостряет уши; кусочки пазла вдруг яростно встают на свои места. Нож отягощает карман. Он обжигает. Вилланель может распахнуть дверь и вонзить лезвие в горло Константина, прежде чем он хотя бы подумает о том, чтобы дать ей отпор, хотя бы поймет, что происходит. И тогда все закончится в какой-то почти мифической, метафорической борьбе в этом номере в захудалом районе Лондона. Слуга убьет своего хозяина. У Вилланель дергаются пальцы. Теперь ей до оцепенения холодно, но порез на ладони вспыхивает. Он прожигает ей руку, когда она думает о том, как кровь Константина будет выливаться из его жил, словно теплое вино, как он будет смотреть на нее. Гордился бы он тем, какой она стала?       Гордился бы он тем, во что он ее превратил? Или он умрет с предательством на устах, не обращая внимания на иронию? Заманчиво, так заманчиво взять то, что ей причитается. Сегодня ее уже лишили времени, великолепия момента, но здесь, в своем гостиничном номере, она могла бы задержаться, могла бы раскрыться. Так же, как и распластавшийся перед ней, разодранный в клочья Константин. Сможет ли она тогда найти ту часть, которая настроилась против нее? Ту часть, которая не смогла полюбить ее? Смогла бы она вырезать эту часть и завладеть ею?       Приглушенный стук в гостиничном номере возвращает ее к реальности, звук, как она считает, падающего с кровати чемодана. Видимо, Константин перевернул его и теперь копается в ее вещах. Ищет улики, думает она, чтобы привести этого другого убийцу к Еве. Ищет наспех написанный адрес или, может, любовную записку, какое-то объяснение, какое-то направление к выходу из этого лабиринта, в котором они заблудились...       У Вилланель перехватывает дыхание. Телефон.       Вдруг она видит себя, возвращающуюся с триумфом на лице после взлома в квартиру Евы. Она затаилась в засаде, а ее так и не заметили. Она выключила телефон и бросила его в прикроватный ящик, чтобы ее не смогли отследить, пока она будет в баре. Вилланель наблюдает за собой, и ей хочется закричать, хочется постучать в зеркало, разделяющее ее и ее воспоминание.       Ева, думает Вилланель. Что ты со мной делаешь?       Пути назад нет. Никогда и не было, но какая-то часть, какое-то маленькое отчаянное семя, все еще пускающее корни, надеялось, что они подходят друг другу, как две сломленные половинки.       Теперь эта фантазия рушится под тяжестью принуждения. Она думает об утесе, о себе и Константине, навеки застрявших у обрыва, пока под ними протягивается неизвестность. По земле пошли трещины, и ее опора начинает прогибаться.       Теперь можно и прыгнуть, думает Вилланель. Обрушить неизвестность на их головы. Она вставляет ключ-карту в дверь и входит.       — Почему ты всегда в моем номере? — спрашивает Вилланель, раздраженная, но притворяющаяся беззаботной. Константин же не прыгает с обрыва. Он держит в руке бумажный стаканчик с каким-то чертовски ужасным кофе, которым испражнился автомат в углу комнаты.       — Прошу прощения? — говорит он между глотками. — Я плачу за этот номер. А значит, он мой. Я прихожу и ухожу, когда захочу. Разве что... — он наклоняется вперед, шевеля бровями. — Разве что ты не хранишь тут свои секреты.       — Здесь нет никаких секретов, Константин, — отвечает Вилланель, снимая куртку и стягивая толстовку через голову. Она наблюдает за ним, теребя верхнюю пуговицу своей рубашки. — Но леди нужно уединение, понимаешь? Я должна защищать свою, — она расстегивает пуговицу, — благопристойность.       Константин хохочет, отворачивается и швыряет стаканчик в мусорное ведро. Он поднимает руку, все еще стоя спиной к Вилланель.       — Ладно, ладно, — говорит он с улыбкой в голосе. — Я понял намек. Я уйду. Я просто хотел навестить тебя. Убедиться, что ты в безопасности, понимаешь?       Вилланель сглатывает. Она подсчитывает, сколько времени потребуется, чтобы использовать угол кровати как трамплин, приземлиться на спину Константина и применить на нем удушающий захват, подчинить его себе. Рассчитывает, какое усилие ей понадобится приложить, чтобы перекрыть приток крови к его мозгу, и как долго она будет уязвима. Куртка у него громоздкая, шея широкая и толстая, и все это прибавляет времени. Если она хоть немного оступится, если даст слабину...       Он кашляет, вероятно, понимая, что не стоит поворачиваться спиной к хищнику. Воспитанного им же. Его рука опускается, падает в карман куртки и осторожно вытаскивает какой-то предмет, что-то треугольное, завернутое в ткань.       — Я оставлю это здесь, — говорит он, кладя предмет на стол. Его пальцы на мгновение задерживаются на ткани, деликатно поглаживая то, что она скрывает. — Я знаю, что они тебе не нравятся, но с ними правда проще. И чище.       У него тихий, потерянный голос, как скрипка, играющая в тумане. Ему грустно? Она пытается разобрать эту непостижимую эмоцию, проанализировать ее, но чувство уходит. Как ускользающий сквозь пальцы дым, становящийся все более неосязаемым, чем сильнее она пытается его удержать. Вилланель чувствует тяжесть. Здесь что-то происходит, что-то глубокое, но она к этому не готова. Разум ищет, но не может найти. Теперь от нее ускользает все, как дым ее прежней жизни, горящей пламенем. Как Ева. Они — пара. Она вдруг чувствует себя маленькой, уже не волчьей хищницей, а девочкой. Одна в мире, пытающемся причинить ей боль. Потерянная в игре, где она не может устанавливать правила, не может даже различить их, чтобы нарушить, а просто ходит кругами по игровому полю, не в силах найти выход.       — Я пойду, — говорит Константин, поворачиваясь к ней лицом. — Позволю тебе хорошенько выспаться. Скоро увидимся.       Он выходит за дверь, прежде чем она успевает моргнуть. Наполовину ошеломленная, Вилланель падает на колени, прямо на разбросанные по полу одежду и косметику. Она проводит по ним рукой; мягкий прохладный шелк резко контрастирует со слишком жаркой комнатой. Они выглядят иначе, в таком виде. Брошенные. Отвергнутые. Словно тысяча шкур, которые она сбросила, тысяча разных людей, которыми она была. Где в этой куче Вилланель? Или она тоже давно потеряна?       Все еще стоя на коленях, Вилланель поворачивается к прикроватной тумбочке. Она выдвигает ящик и заглядывает внутрь. Там лежит ее телефон, кажущийся нетронутым. Она протягивает руку, чтобы взять его. Он все еще теплый.       Она держит телефон в руке, проверяет его вес. Удерживает кнопку, чтобы включить его. И в редкий момент самоанализа оценивает себя и обстановку вокруг.       У нее все еще есть голова и две руки. Складной нож в куртке. Проволока-удавка в чемодане, а также пузырек с хлороформом и большим церемониальным ножом с изогнутым лезвием. У нее есть скомпрометированный телефон. Парижская квартира вне зоны досягаемости, как и ее счета, ее деньги. Она запрятала наличку и документы по всей Европе, но у нее нет возможности до них добраться, нет возможности узнать, там ли они еще, не наблюдают ли за ними. У нее не осталось друзей после смерти Нади. У нее нет знакомых, нет даже тех, кто ей чем-то обязан. А Константин? Она думает о его грустных глазах, о его имени в контракте на ее убийство. О резкости его голоса, когда он велел ей вести себя прилично, о том, как крепко он схватил ее за руку. Нет, Константина у нее тоже нет.       Она позволяет себе, всего лишь на мгновение, подумать о своей прошлой жизни, о российской тюрьме, о серой брутальной постройке, выглядывающей из леса. Она думает о Яме и на мгновение оказывается там, на полу прямоугольной цементной камеры. В тюрьме ее избивали — охранники дубинками, арестанты кулаками. Она раздражала их до тех пор, пока у них не оставалось выбора, кроме как среагировать, ответить ей. Они разбивали ей лицо, ее глаза опухали, а тело покрывалось синяками, но сломила ее именно Яма. Яма, в стену которой она билась сначала кулаками, а потом и окровавленным лицом. Кричала до хрипоты в голосе. Зажималась в углу, делала что угодно, лишь бы вырваться из этого чистилища, из этого удушающего вакуума полного одиночества. Забытая. Вилланель уже тогда поняла одну страшную, затмевающую правду о себе: ей нужны другие люди. Они нужны ей, чтобы чувствовать. Нужны, чтобы питаться ими, как паразит, как клыкастый вампир, черпающий из них свою силу. Быть без них, остаться в одиночестве сродни настоящей, пустой агонии. С тех пор она носила множество лиц, она была разными людьми, но отодвинув все эти слои в сторону, она всегда находит эту истину.       Вилланель оглядывает гостиничный номер, который примерно в три раза больше, чем Яма, но ей все равно кажется, будто стены смыкаются вокруг нее, словно она умирающая звезда, у которой не осталось сил гореть. Которой некого сжигать. Только руины. Никто ей больше не принадлежит.       Кроме...       Вилланель переходит к своим недавним звонкам и набирает номер. Каждый гудок отдается эхом, как крик в темноте. Ожидание бесконечно.       Гудок.       Ева, мне нужно тебе кое-что сказать. Ты в опасности. Мы в опасности.       Гудок.       Ева, мне нужно тебе кое-что сказать. Я чувствую. Когда я с тобой.       Гудок.       Ева, ты нужна мне.       Гудок.       Ева!       Звонок сбрасывается без перехода на голосовую почту. Вилланель хмурится. Она смотрит на часы. Почти шесть утра. И куда делась ночь? Неужели она правда потеряла все это время?       Она снова набирает номер. Звонок снова сбрасывается. Она повторяет, набирая номер снова и снова, снова и снова, снова и снова.       Она собирается закончить очередную попытку и набрать номер еще раз, когда слышит голос, и едва успевает остановиться.       — Ты намеков не понимаешь?       — Ева, — восхищенно хрипит Вилланель. Повисает долгая пауза, прежде чем она снова подает голос.       — Ева, — начинает она. — Мне нужно тебе кое-что сказать.       — Нет, — перебивает Ева. — Нет. Ты ничего не будешь мне говорить. Я, — она делает паузу. Вилланель слышит, как она сглатывает, почти видит, как приподнимается ее горло. — Я тебе кое-что скажу. Ты, блять, та еще сволочь.       — Я провела последние четыре часа в полицейском участке, — продолжает она. — В комнате для допросов. В то время как потные констебли пытались заставить меня признаться в очень публичном убийстве моей очень публичной спутницы, а отступили они только тогда, когда я сказала им, что работаю на блядское МИ-6, и, если у них есть дополнительные вопросы, они могут обратиться к Каролин. О чем ей, я уверена, будет приятно услышать завтра. А! То есть сегодня, потому что уже шесть утра, а я так и не смыкала глаз. Потому что ты решила, что то, что мы делаем, не может оставаться только между нами. Ты решила втянуть в это Эмбер, а затем убить ее. Оставила ее умирать на каком-то тротуаре возле хипстерского, сука, бара.       Вилланель слушает. В ней вздымается клубок гнева. Она чувствует себя гадюкой, начинающей обнажать свои клыки. Не так она представляла себе этот разговор.       — Слушай, — напряженным голосом говорит Ева. Как будто это начало расставания. Как будто она может просто развестись с Вилланель. Как будто она может выйти из этого рушащегося карточного домика. — У меня... у меня нет на это времени. Когда были только мы вдвоем, когда ты врывалась в мою квартиру, а я крала твое досье, и мы... делали то, что делали, это было захватывающе. Меня это будоражило. Я чувствовала себя более живой, чем за очень долгое время. За несколько лет, — я чувствую, думает Вилланель. Когда я с тобой. — Но это дерьмо? Ты втянула невинного человека в этот пиздец, в котором мы с тобой варимся. Это слишком... я не могу. Не буду. Не хочу, — Ева делает паузу. — Я не хочу этого.       Вилланель хмурится, но молчит. Она что, пытается остановить это? Разве она не понимает? На этом пути нет остановок. Нет педали тормоза. Нет дверей, которые можно открыть, чтобы выпрыгнуть и надеяться на лучшее. Она пытается бросить Вилланель? Оставить ее в одиночестве?       Что-то внутри щелкает; в древних руинах эхом отзывается выстрел.       — О, Ева, — мурлычет она. — Ты скромничаешь. Я держала нож, да, но ты поставила ее передо мной. Ты надела мое платье. Использовала мою помаду. Мои духи. И пошла на свидание с ней? Ты позволила ей увидеть меня. Ты сказала ей, что я убийца. И ты удивлена тому, что я ее убила? Я не могу оставлять свидетелей, Ева. Моя рука была вынуждена. А вот твоя... — теперь ее голос резкий, острый. — У тебя было много вариантов. Много выходов. Но ты не выбрала ни один из них. Вместо этого ты привела ее ко мне. Я убийца, Ева. Чего ты ожидала?       Ты этого хотела.       — Пошла ты, — выплевывает Ева. — Ты чертова психопатка.       Вилланель улыбается, чувствуя, как по венам течет яд.       — Да ну? — спрашивает она. — И поэтому ты рассказала полиции, кто убил Эмбер?       Тишина. Вилланель ухмыляется. Она продолжает наступление.       — Поэтому ты описала мою внешностью полиции? Сказала им мое имя, где мне найти, на кого я работаю? И поэтому полиция уже выехала, чтобы выломать мою дверь и взять под арест?       Она позволяет своим словам повиснуть в воздухе. А затем...       — Так я и думала. Ты ничего им не рассказала. Потому что я слишком сильно тебе нравлюсь. Настолько сильно, что ты даже этого не понимаешь. Тебя бесит, что я так сильно тебе нравлюсь. Но я открою тебе секрет, Ева.       Она наклоняется вперед, будто Ева здесь, с ней, в этом гостиничном номере.       — Единственное, что делает тебя интересной — это я.       — Пошла ты, — повторяет Ева. — Ты ничего обо мне не знаешь. Но обещаю, учитывая все то, что я сделала, что привела в движение, то, что ты убьешь меня, будет просто сраной сноской.       Звонок завершается.       Вилланель выглядывает в окно и наблюдает за тем, как первые лучи солнца пробиваются из-за горизонта, просачиваясь сквозь щели между зданиями. Наступил новый день.       Пальцы играют со свертком ткани на столе, а затем отодвигают ткань в сторону, обнажая серебристую сталь пистолета. Она обводит ствол раз, другой, прежде чем снова посмотреть в окно. Небо приобрело злобно-красный оттенок, а облака выглядят так, будто их нарисовали кистью.       О, Ева, думает Вилланель. А ты мне так нравилась.