Глава 15: Я будто сумасшедшая в бегах
6 ноября 2022 г., 03:47
Примечания:
Zero – Yeah Yeah Yeahs
Ева смотрит в зеркало ванной с каменными глазами и мертвым лицом.
В ответ на нее смотрит ее отражение; его губы растянуты в слишком натянутой, безумной полуулыбке.
Здесь что-то происходит, думает Ева. Она вспоминает, как читала об эксперименте: два человека сидели в темноте, между ними стояла свеча или фонарик мобильного телефона, и они смотрели друг другу в глаза. Всего через несколько минут у них начались галлюцинации, они видели, как лицо человека напротив искажается, принимает ужасные формы, превращается в животное или старую ведьму. К концу десятиминутного эксперимента оба плакали; их разумы так жаждали информации, что вызывали в воображении самые ужасные эмоциональные вещи, какие только можно вообразить.
Всю свою жизнь она смотрела на эту Еву, на эту зеркальную версию себя. Она кормила ее ложью, позволяла ей хранить всю правду, ожидая, что она без вопросов понесет это бремя. Но их эксперимент подошел к концу. Эта Ева, с горящими глазами, мимической улыбкой и родимыми пятнами не на той стороне лица... эта Ева уже сыта по горло. И больше она не будет нести бремя грехов оригинальной Евы.
Отражение поворачивается, и с мгновение она восхищается своей спиной в зеркале, физической ошибочностью происходящего. Это почти абсурдно. Отражение начинает уходить, становясь все меньше и меньше, а затем и вовсе исчезает, оставляя ее в полном одиночестве.
По щеке скатывается одинокая слеза.
У тебя было много вариантов.
— Блять, — говорит Ева, с тяжестью опираясь локтями о раковину и почти свешивая в нее голову. Над горизонтом начинают подниматься первые лучи утреннего солнца; оно горит красным в маленьком окошке ванной, как будто мир снаружи охвачен огнем.
А разве нет? Она прислоняется головой к фарфору. И разве не она зажгла спичку?
Здесь, в этой темной ванной, ей приходится платить по счетам. Кровь мертвой женщины все еще струится по ее рукам, и даже ее собственное отражение не составляет ей компанию. Это расплата за безрассудство, с которым она прожигала других, расплата за то небольшое раскаяние, которое она испытала. И расплата за то, что привело к этому пожару. Истинный, неизбежно тлеющий уголь на дне ямы лжи, полуправды и требовательности, с которой она извлекала пользу из других людей, прежде чем отбросить их в сторону.
Потому что люди заслуживают знать.
— Заслуживают знать что? — тихо рычит Ева, вытаскивая голову из раковины, чтобы посмотреть в теперь уже пустое зеркало.
Я скопировала отчет.
— Правду? — спрашивает Ева у пустого зеркала. Она поднимает руки вверх и упирается ладонями в стекло, обрамляя то место, где должно быть ее лицо.
Я анонимно сообщила об этом на горячую линию информаторов.
— Хочешь знать правду? — кричит Ева в пустоту; слова эхом отдаются громче, чем это возможно в несколько тесной ванной, как будто она находится в какой-то огромной пещере, и ее прегрешения вот-вот зачитают вслух.
Я скопировала отчет.
— Мне было скучно.
Ева вдыхает. У нее мокрое лицо. Она склоняет голову к зеркалу, вглядываясь в него, но видит только монитор своего компьютера. Видит только этот бредовый отчет и чувствует, как ей все это надоело. Надоело, что за год из нее сделали дурочку. Полную идиотку. Клавиатурную обезьянку. Она боролась с террористами. Отслеживала их по всему миру. Мосул, Абуджа, Триполи, Киев. Она была среди лучших. Может, даже лучшей. Ее команда внедрилась в десятки группировок, перехватила сотни сообщений, спасла тысячи жизней. А потом они просто...
— Забрали это у меня, — шепчет она; зеркало покрывается конденсатном от ее дыхания. — Они забрали это у меня. И мне стало скучно. Мне было так, так, так скучно.
Она вспоминает день, когда это произошло, видит, как он разыгрывается перед ней в зеркале. Это был день рождения Билла. Кто-то принес торт — чудовище с несколько вульгарным дизайном и слишком большим количеством сахара. Они спели ему в комнате отдыха, выключили свет и позволили ему задуть свечи. Кто-то сделал вид, что бросает торт ему в лицо. Все рассмеялись.
Это был первый перерыв, первая настоящая отдушина в мертвящем однообразии, установившимся с тех пор, как их сняли с заграничных заданий. Первый яркий момент, первый раз, когда она смеялась за много месяцев. И когда она вернулась к своему столу, все еще не оправившись от этого наслаждения, и наткнулась на тот отчет, ту аномалию, она вышла из себя. Она скопировала его. И пошла с ним к Кенни.
— Но знаешь ли ты самое худшее? — усмехается Ева, скользя по стеклу мокрыми щеками. — Знаешь мой грязный секрет?
Она отстраняется, выпрямляется и смотрит туда, где должно быть ее отражение, на месте которого теперь лишь пустота.
— Самое худшее, — начинает она, и в ее голосе слышится какое-то маниакальное ликование, словно она вот-вот разразится высоким, пронзительным смехом сумасшедшей. — Самое худшее в том, что я годами игнорировала отчеты, подобные этому. Позволяла им проходить мимо себя, сливаться со всеми остальными. Мне было все равно. Я делала то, что хотела. Мне позволяли преследовать плохих парней, спасать мир. Я была в восторге. В предвкушении. Я чувствовала такую бодрость. Они могли бы положить передо мной отчет с изложением всего, что в нем было, и мне было бы все равно.
Она продолжает.
— Все было прямо передо мной, лежало в ожидании. В ожидании меня. Но только когда мне перестали давать то, что я хотела, я сама отправилась на поиски. Не ради блага страны. Не ради людей. Нет. Ради того, чтобы отомстить им.
Она тяжело дышит, как будто побывала в драке. Слезы прекратились. Она ждет. Она в ожидании...
— Довольна? — спрашивает она зеркало. — Нравится тебе эта правда?
Она моргает.
Когда ее глаза открываются, она снова встречается со своим отражением. В качестве эксперимента она поднимает правую руку и наблюдает за движением в зеркале, точно копирующим ее собственное.
Ева слышит, как звенит будильник в ее спальне, давая понять, что пора вставать и идти на работу.
***
— Ева! Внезапно ее обнимают две руки, сжимая в медвежьих объятиях. Ева почти отшатывается от резкого напоминания о собственном физическом теле и пространстве, которое она занимает в мире, как будто происходящее вокруг нее слишком ошеломляет, чтобы иметь телесную форму. Елена выше нее, и Ева чувствует, как ее центр тяжести изгибается под действием дополнительной силы. Она спотыкается, но Елена, кажется, чувствует, что они вот-вот упадут, и тянет ее на себя, ставя на ноги, а затем отстраняется, чтобы посмотреть на нее. — Боже, как же я переживала. Мне позвонили, и я не знала, что и думать, я просто... Елена опускает руки и берет в них руки Евы. Они холодные. Ева вспоминает Эмбер, какой холодной она была на тротуаре, как замедлялся ее пульс под кончиками ее пальцев. — Елена, мне... — начинает Ева. Она не может перестать смотреть на свои руки, на их переплетенные руки, не может вспомнить, смыла ли она кровь перед тем, как прийти на работу, или она все еще скрывается у нее под ногтями. — Мне просто очень жаль. — Она была... она была одной из моих лучших школьных подруг, — слегка надорванным голосом говорит Елена. — Мы только что воссоединились после стольких лет. Она заслуживала... Елена замолкает. Сильнее сжимает руки Евы. Ева старается не отшатнуться, гадая, видит ли она кровь. Чувствует ли она теплую красную жидкость между нами? — Она заслуживала лучшего, — заканчивает Елена. — Лучшего, чем умереть в одиночестве на каком-то тротуаре. Ева бормочет согласие. Эмбер определенно заслуживала лучшего. Она заслуживала лучшего, чем провести последние несколько часов своей жизни в баре, где ее спутница лишь вполуха слушала ее рассказы и почти не обращала на нее внимания, вместо этого зациклившись на Вилланель. Живот сводит от чувства вины, поднимающимся к горлу, словно горячий и мощный напор воды в трубе. — Ты что-нибудь видела? — спрашивает Елена. Сердце пропускает удар, в голову закрадывается страх. — В смысле, я знаю, что полиция уже задавала тебе этот вопрос, я в этом уверена, но мне кажется, что мне нужно знать, понимаешь? Ты ничего не видела? Ева смотрит в ее усталые и налитые кровью глаза. Они словно прощупывают почву. Ева хочет предупредить ее, чтобы она остановилась, что ей не понравится то, что она узнает. Невежество — это блаженство и все такое. Скольким людям ей еще придется причинить боль, пока все это не закончится? Сколько дружеских и романтических отношений будет разрушено? Сколько людей погибнет? Ева чувствует себя так, будто она находится в центре черной дыры, как будто она и есть центр этой черной дыры, измельчающей, уничтожающей и разрывающей все до молекул, пока не останется ничего, даже воспоминаний. — Нет, — непреклонно отвечает Ева. — Я ничего не видела. Я была внутри, забирала пальто, а к тому времени, как вышла на улицу, она уже истекала кровью на тротуаре. Больше я никого не видела, я была сосредоточена только на ней. Елена наблюдает за ней какое-то время. Ева думает, что сейчас должна испытать чувство вины, но чувствует только пустоту. Она пытается заставить себя испытать это чувство, пытается сфабриковать его, найти боль, но нож скользит внутрь и выходит чистым. Через некоторое время Елена доверчиво кивает. Прежде чем Ева успевает среагировать, ее втягивают в еще одно объятие, теплое, но менее сильное. Неестественное. — Извини, — приглушенно говорит Елена, уткнувшись в парку Евы. — Просто он на свободе, понимаешь? Разгуливает по улице. Мы должны ловить плохих парней, но я заперта в этом офисе, а он на свободе. Ева поднимает руку, чтобы похлопать ее по спине один, другой раз, а затем отстраняется и высвобождается из ее объятий. — Кстати, — продолжает Елена, вытирая глаза. — Каролин тебя искала. Она хочет, чтобы ты заглянула к ней в офис. Блять, думает Ева. Сраная Каролин. Она смотрит в сторону офиса Каролин. Коридор кажется комично длинным, он словно усыплен кривыми зеркалами. Словно это будет последней прогулкой Евы. Зеленая миля. Она сглатывает и поворачивается к Елене, которая смотрит на нее так, словно понятия не имеет, что может ее ждать по ту сторону двери. На каком-то инстинктивном уровне она знает, что это последний раз, когда она увидит офис МИ-6, последний раз, когда они с Еленой увидят друг друга такими, какие они есть сейчас. Она отчаянно хочет зацепиться за этот момент, но в то же время и сдуть его, как пыль. Ева не уверена, шатается ли сам пол, или это ее ноги превратились в желе, но она чувствует, что может упасть по пути в офис Каролин. Ощущение такое, будто она в раскачивающейся лодке и никак не может найти равновесие. К тому же, она уже (Ева опускает взгляд на часы, но быстро вспоминает, что у нее их нет) миллион часов, миллион жизней провела без сна. Она забыла о нем, но именно так и влияет недостаток сна на человека. Он ухудшает память. Настолько, что она забывает о Кенни, который уже в офисе Каролин. Он склоняется над ее столом и указывает на что-то через ее плечо на компьютере. Он вздрагивает от звука открывающейся двери и поворачивается, чтобы посмотреть на Еву. У него широко раскрытые глаза, как у оленя, пойманного на проезжей части. — А, Ева, вот ты где, — Каролин без усилий прерывает то, чем они занимались, разворачиваясь в своем очень эргономичном офисном кресле. — Кенни пытался рассказать мне о чем-то под названием Тик Ток. Но я ему не верю. Она не уточняет, во что она не верит, потому что Тик Ток очень даже реален, но Ева полагает, что, когда ты Каролин Мартенс, одно твое неверие во что-то может сделать это ненастоящим. Ева хотела бы обладать такой силой, этой непоколебимой верой, достаточно сильной, чтобы изменять мир вокруг себя. Она молчит, не желая задавать вопросы. Кенни продолжает таращиться на нее. Каролин прочищает горло. Она смотрит на Кенни, который внезапно кажется подавленным своим собственным существованием. — Можешь идти, Кеннет, — подсказывает Каролин. Кажется, это срабатывает, поскольку Кенни вспоминает, что у него есть две ноги, которыми он может выйти за дверь, и две руки, которыми он может ее закрыть. И с щелком замка они остаются наедине. Каролин Мартенс обладает взглядом, который разденет любого до нитки, до самых суставов и костей, при этом ничего не выдавая о себе. Когда Ева думает о МИ-6, о его мифах и тайнах, она думает не о Джеймсе Бонде, а о Каролин — мастере-кукловоде, способным не только управлять сразу всеми нитями и подчинять их своей воле, но и бросать их всех разом, позволяя своим марионеткам свободно раскачиваться на ветру. Она нестареющая, в институциональном смысле этого слова. Спустя долгое время после того, как не станет Евы, после того, как кратер, который она оставила после себя, сгорит, Каролин выйдет из-под обломков совершенно невредимой, коварной и живучей, как таракан. — Присаживайся, Ева. Пожалуйста. Она указывает на стул перед собой. Ева гадает, не провалится ли он под ней, не стиснет ли в тиски, как медвежий капкан. Она все равно садится перед столом Каролин, остро ощущая каждую клеточку своего тела и гадая, что же ей сказать, какое движение, какое минутное подергивание раскроет все карты. Взвесив свои варианты, Ева решает, что лучше держать рот на замке на время этого взаимодействия — безусловно, поразительный отход от ее привычной стратегии. — Итак, сегодня утром мне позвонил детектив лондонской полиции, — говорит Каролин. — Сообщил мне, что вчера вечером ты была причастна к убийству женщины возле бара. Я заверила его, что, будучи агентом МИ-6, ты никак не могла быть в нем замешана, а лишь оказалась не в том месте и не в то время. Кажется, он удивился, узнав, что ты действительно работаешь в разведке. Похоже, он думал, что ты это придумала. Ева внимательно слушает, понимая, что нет смысла пытаться предсказать, куда завернет этот разговор. Она потеряла поводья, потеряла их в тот момент, когда переступила через порог этого кабинета. И теперь ей остается лишь идти по следу. — Поскольку ты сидишь здесь, передо мной, а не в тюремной камере, смею предположить, что детектив принял верное решение и вычеркнул тебя из списка подозреваемых. Ева кивает. Каролин перегибается через стол с серьезным лицом. Каким-то образом оно еще серьезнее, чем раньше. — Я хочу, чтобы ты знала, Ева, что я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя в этом вопросе. Она произносит эти слова с полной уверенностью. Ева думает о Тик Токе. О том, как она может стирать объекты силой своего неверия. Каролин даже не спрашивает, замешана ли она в этом убийстве, и Ева понимает, что ей все равно. Каролин живет не в таком мире, где невиновных защищают, а виноватых наказывают. В ее мире нет ничего подобного. И Ева живет в этом мире, пусть и не по своей воле; она просто не узнает его в этом свете. — Если у тебя возникнут проблемы с детективами или семьей женщины, я прошу тебя обращаться ко мне напрямую, — продолжает Каролин. Ева чувствует, как холод подкрадывается к кончикам пальцев, как он поднимается по ногам, когда к ней приходит осознание того, что она сделала. Скопировать отчеты, сработаться с Кенни, передать документы прессе — это одно. Но сидя здесь, сейчас, лицом к Каролин, к женщине, которую она, в конечном счете, предавала все это время, Ева с ужасом осознает масштабы того, что она натворила. Она впервые осознает, насколько сильно уступает своему сопернику, насколько не готова к предстоящей дуэли. Внезапно у нее появляется желание, чтобы рядом была Вилланель. Чтобы хоть кто-то был на ее стороне. Чтобы кто-то взял в руки нож. — Но, — говорит Каролин. Слово повисает в воздухе. Единственная резкая нота. Обещание. — Учитывая все обстоятельства, я думаю, было бы лучше, если бы ты отступила от своих обязанностей. — Что? — спрашивает Ева, не совсем понимая. — Я советую тебе немного отдохнуть, — отвечает Каролин. — Можешь назвать это отпуском. Вот оно, думает Ева. Королева встает на место на шахматной доске. Шах и мат. — У тебя накопилось много отпускных дней, — настаивает Каролин. — И я проверила, ты не брала отпуск уже больше года. Всем нам нужен перерыв, Ева, особенно с такой работой. Чтобы делать то, что мы делаем, требуется определенный тип личности, определенная самоотверженность. Но от тебя не будет никакой пользы, если ты выгоришь. Она кажется почти доброй, думает Ева. Это самое вежливое «катись к черту», которое она когда-либо слышала. Она ловит себя на том, что кивает, потому что... ну, а что еще ей делать? Ей давали столько возможностей спрыгнуть с корабля и спастись, но она упускала каждую из них, вечно ожидая чего-то, какого-нибудь знака или сигнала. Теперь, однако, у нее из-под ног вырвали ковер. У нее нет выбора, нет опоры. Ей нужно бежать. Ева резко встает и поворачивается к двери. Пальцы сжимают ручку, но их останавливает голос Каролин. — Ева, — говорит она. Ева замирает, но не реагирует никак иначе. — Возможно, будет лучше, если ты выйдешь через черный ход. Через гараж. Черный ход. Как какой-то забытый ребенок. Как диссидент, без следа стертый с фотографии. Она выходит в коридор, позволяя двери захлопнуться за собой. Она смотрит налево, в сторону оживленного офиса, слышит шквалу печатания и тихой болтовни. Сделав вдох, она поворачивает направо, в сторону заднего лифта. Спускаясь, Ева не может вспомнить, пользовалась ли она когда-нибудь этим лифтом, не может вспомнить, знала ли она вообще о его существовании. Она произвольно нажимает на кнопку этажа с буквой «Р» и тут же сожалеет об этом решении, когда выходит в лабиринт гаража и обнаруживает, что она все еще на несколько этажей выше улицы. Блять, где я вообще? Ева с недоумением принимается бродить вдоль рядов незнакомых машин. Снаружи начинается дождь; тихое шипение его капель, стучащих по металлу и бетону, смешивается с шумом лондонского движения, создавая иллюзию изоляции, как будто она сидит в полном одиночестве за занавеской. Она следует по другой тропе указателей к выходу, которые должны привести ее к лестнице, но вместо этого ведут ее по крутым поворотам. Лабиринт закручивается сам по себе, заманивая ее еще глубже в ловушку. Надо было вернуться на лифте, думает она, пройдя по указателям в очередной тупик. Как только я поняла, какой была идиоткой. Так бы поступил здравомыслящий человек. Но вместо этого, как Алиса, падающая в Страну Чудес, или чем бы это ни было, она зашла слишком далеко, чтобы повернуть назад. Ничего не могла с собой поделать. Пользуясь моментом, чтобы успокоиться, Ева прислоняется к водительской стороне довольно респектабельного БМВ. Ева отказалась от машины в пользу общественного транспорта, когда переехала в город, но, глядя на блестящий седан, она видит его привлекательность. Она рассеянно смотрит на свое отражение в зеркале заднего вида, собирая волосы, чтобы откинуть их назад и убрать с шеи лондонскую влажность. Позади нее взрывается заднее стекло машины. Чисто инстинктивно она падает на землю, врезаясь коленями в цемент. Господи, блять, как же больно, думает она, прижимаясь к земле, а затем подползает и карабкается по бетонной колонне. Завтра она полностью прочувствует эту боль. В этом нет сомнений. Задыхаясь, она прислоняется к колонне. Адреналин струится по телу, словно яд, оставляя ощущение легкости и опьянения; она будто не совсем контролирует свои конечности. Что это была за хрень? Она слегка поворачивает голову, чтобы взглянуть на разбитое окно, на разбросанное по земле стекло, на тысячу крошечных бриллиантов на свету. Она достаточно быстро получает ответ на свой вопрос, когда пуля рикошетом отскакивает от металлического каркаса машины и вырывает кусок из ее укрытия. Ева одергивает лицо как раз вовремя, но все равно чувствует жжение от разлетающихся, как шрапнель, бетонных осколков, чувствует, как по щеке стекает теплая струйка крови, и понимает, что это кровь. Да ты, блять, издеваешься? Ева хочет накричать на своего преследователя, где бы она ни была. Она почти слышит ответ Вилланель, слышит возмущение, так легко уловимое в ее русском акценте. Ты правда думала, что можешь говорить мне такие гадости, Ева? Вот, что она бы сказала. И что я просто позволю тебе это? Нет, ты это заслужила. Из-за ливня и движения в центре города она почти не слышит собственных шагов в гараже, так как же она определит местонахождение Вилланель? Однако, судя по всему, стреляет она из пистолета с глушителем. Ева сомневается, что кто-то с улицы услышит выстрелы и придет ей на помощь. Нет, теперь это только между ними двумя. Дуэт, каким он всегда и должен был быть. Отчаянно пытаясь контролировать собственное сердцебиение, Ева вспоминает свои студенческие годы, пары по криминологии и то, как люди ведут себя в условиях стресса. Она вспоминает, что читала о кроликах. Когда их преследует хищник, их инстинкт подсказывает им бежать только до того момента, пока они не исчезнут из поля зрения нападающего, а после они предпочитают прятаться и выжидать, пока хищник не успокоится, и только тогда они покидают укрытие и возвращаются в свое гнездо. Она узнала, что люди, как и кролики, сначала делают первый рывок, а затем меняют тактику и прячутся. Вот почему работает поиск по периметру, вот почему большинство преступников можно найти в пределах нескольких сотен ярдов от места преступления. Вилланель, отточенная хищница, должна это знать. Она будет ожидать, что Ева спрячется в попытке переждать нападение. Она будет искать. И найдет. Мимо проносится еще одна пуля. В задней стене гаража среди облака пыли образуется кратер. Используя зеркало заднего вида БМВ, Ева пытается хорошенько разглядеть окрестности, пытается определить, откуда именно стреляет Вилланель. И ничего не видит. Кроме... в дальнем темном углу слева от нее — подсвеченный красным знак, указывающий на объект, который очень напоминает лестницу. Ева знает, что если бы она смогла добраться до этой лестницы, то смогла бы выбраться отсюда. Смогла бы сесть в автобус и не оглядываться. Но между ней и лестницей, между ней и тихой новой жизнью, в которой она будет работать в каком-нибудь богом забытом ресторанчике в крохотном северном городке, в которой она заведет себе собаку, в которой в нее больше никто и никогда не будет стрелять, находится, конечно же, Вилланель. Всегда Вилланель. — Думай, тупица, — шепчет себе под нос Ева, заставляя мозг работать. Если она сможет хотя бы разглядеть, где скрывается Вилланель, то сможет проложить себе путь к лестнице. Но как? И тут ее осеняет. То ли это глупо, то ли гениально. Ева не знает. Наверное, всего понемногу. Но если это сработает... Если это сработает, она победит. Выиграет эту игру, в которую они играют. Вернет свою жизнь. Осторожно пряча свои конечности за бетонным столбом, Ева лезет в карман своей куртки и достает телефон. Перейдя к своему последнему звонку, она нажимает на значок вызова и слушает, как идут гудки. Откуда-то справа от нее сквозь пелену белого шума прорезается рев попсовой песенки. Бинго. — Здравствуй, Ева. Ева смотрит на телефон в своей руке, внезапно завороженная хрупкой связью с другой женщиной, с Вилланель. Она неуверенно наблюдает, как на экране отсчитываются секунды исходящего вызова. — Ева? — Привет, — отвечает она, не совсем контролируя свой голос. Она подносит телефон к уху. — Я... не ожидала, что ты возьмешь трубку, если честно. Даже и не знаю, что сказать. — В последнее время я часто иду на неожиданные поступки, — отвечает Вилланель; ее голос прерывается из-за плохого сигнала в гараже. — Особенно рядом с тобой. — Тяжело, наверное. — Да. С тобой особенно тяжело. Ева чуть было не смеется, но вовремя останавливается. Ну конечно, даже убийце, посланной избавиться от нее, тяжело с ней работать. — Твое убийство должно было пройти... должно пройти легко. У тебя нет денег на сильную охрану, ты не подготовлена давать отпор. Но даже сейчас, когда ты прячешься и боишься, даже сейчас мне тяжело. Повисает напряженная пауза. Следующие слова выходят чуть громче шепота. — Что ты со мной сделала, Ева? В ее голосе сквозит страдание. Словно она совершенно разбита. Что-то тянет внутри Евы. Она узнает в ее тоне то, что связывает их, привязывает друг к другу. Оно отзывается низкой нотой в животе. Между ними проходит какое-то чувство. Тоска. Желание. — Ты хотела сказать, с нами, — отвечает Ева. — Что я сделала с нами? Ева наблюдает через зеркало заднего вида рядом с собой, как Вилланель выходит из-за одной из машин с телефоном в одной руке и пистолетом в другой. Волосы убраны назад, глаза блестящие и стеклянные. — Я не хотела убивать ту женщину, Ева, — говорит она. Ева видит, как шевелятся ее губы в тусклом свете гаража, звук доносится до нее на секунду позже, с задержкой. Это дезориентирует. — Мне не понравилось. — Так зачем ты ее убила? — Потому что ты не дала мне то, чего я хотела. — Чего ты хотела? — Я хотела тебя. Вилланель поднимает пистолет. Она смотрит прямо в зеркало, прямо на Еву, когда подносит его к своему подбородку и ухмыляется. — Нет! Ноги переносят ее из-за колоны прямиком к Вилланель. Они смотрят друг на друга. Вилланель держит палец на спусковом крючке, а Ева протягивает руки, все еще сжимая пальцами телефон, все еще не завершая вызов, секунды которого так и тикают. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Вилланель опускает пистолет от подбородка, направляет его на Еву и стреляет.
