Глава 17: Спи с включенным светом
7 ноября 2022 г., 23:22
Примечания:
Sleep With the Lights On – The Wanton Bishops
Ева наблюдает за оленем из-за стеклянной панели автобусной остановки.
Он тоже наблюдает за ней. Их глаза встречаются. Темные зрачки животного невероятно расширены, они будто открывают окно в чистую, неистовую энергию.
Ева может его понять.
Она застряла на скамейке автобусной остановки на обочине проселочной дороги в каком-то Хуево-Кукуево. Англия, да, это его научное название, спасибо большое. В Лондоне никогда не дождешься автобуса, когда он тебе нужен, если только он тебе действительно не нужен — например, когда в тебя буквально стреляет неебически раздражающая, сбивающая с толку, невыносимая убийца, — и в этом случае он чудесным образом появляется.
Вибрация окна, ударяющего о череп, почти мгновенно убаюкала Еву. Мозг погрузился в глубокий сон, который был очень близок к пробному периоду смерти, пока автобус благополучно переправлял ее из Лондона. Несколько часов (жизней?) спустя она проснулась и обнаружила, к своему разочарованию, что она все еще жива и, что тоже неутешительно, находится в конце маршрута. Дезориентированная, она была выброшена на тротуар вдали от окраины города, перепачканная и чувствующая себя скорее бродягой.
И теперь она... здесь. Ева не знает, где именно, отчасти потому, что ее познания в географии иссякают, когда она покидает Лондон, но в основном потому, что раз она понятия не имеет, где находится, то и никто другой тоже не догадается. Ни Вилланель, ни Каролин, ни даже этот подонок Константин, если он когда-нибудь решит показать свое лицо. Она должна оставаться в безопасности, даже от самой себя. Такая логика имеет смысл только для человека с двузначным дефицитом сна, а Ева входит в эту категорию. Великий, сука, магистр.
Сквозь парку пробивается холодный ветер. Здесь нет зданий (небоскребы уступили место деревьям и подлескам), здесь нет выхлопных газов и смога, удерживающих жару. Ева поднимает молнию повыше, безмолвно сетуя на отсутствие парниковых газов в этой нетронутой сельской местности. Вдалеке даже ветряная мельница виднеется. Ева закатывает глаза, потому что насколько это, блять, по-британски?
Телефон, выключенный с тех пор, как она забралась в автобус, прожигает сумку. Чем дольше он остается выключенным, тем дольше она сможет скрываться, тем дольше она сможет оставаться под водой, не всплывая. Но когда-нибудь ей придется его включить. Или воспользоваться своей кредиткой, или сделать еще что-нибудь, что подаст в эфир громкий сигнал «Ева здесь». Побег был спланирован не очень хорошо. Она могла справиться и получше, это уж точно. Забыла свой ноутбук и рабочее оборудование, да у нее даже запасной пары нижнего белья нет. Ева протяжно и страдальчески вздыхает; жар от ее дыхания оставляет конденсат на стекле автобусной остановки.
На мгновение она снова оказывается в гараже, на открытом пространстве; пистолет направлен прямо ей в грудь, а глаза Вилланель сияют, как миллион осколков разбитого стекла, какое бы окно между ними не разбилось. Она еще никогда не видела выстрела из пистолета с такого ракурса. Не видела, как вспыхивает дуло, как за доли секунды воспламеняется порох, оставляя после себя лишь облако дыма. Как ни странно, но это было завораживающе. Пока Вилланель не промахнулась.
Тогда стало до чертиков страшно. Страшно, что у Вилланель была чистая, ясная возможность убить ее, но она этого не сделала. И страшно, что после всей этой беготни, смирившись со своей неминуемой смертью, она все еще жива.
Большинство восприняло бы это как извращенный акт милосердия. Для Евы же это не что иное, как жестокость.
Олень фыркает; его ноздри раздуваются. Они все еще смотрят друг на друга. Между ними проходит какое-то понимание, словно их связывает красная нить. Уши животного мотаются туда-сюда. Копыта нервно стучат по земле. Ева чувствует, как учащается ее собственный пульс. Она знает, каково это, когда тебя преследует призрачный хищник, тень в переулке, шорох в траве. Призрак, нависший над ней, хоть настоящий, хоть воображаемый. Это не имеет значения. Важно лишь то, как это ощущается.
В своей квартире, да черт, даже в МИ-6, Ева могла контролировать ситуацию, могла замедлять время, настраивать игру и запускать игровые часы. Истинное преимущество Вилланель — молниеносность, чистый прилив концентрированной силы, сокрушающий ее добычу. Ева умеет создавать лабиринты, умеет определять нечестное преимущество и переворачивать столы против тигра, но только на своем домашнем корте.
На открытом пространстве, в прямом и переносном смысле, она такая же нервная и напуганная, как и этот олень — в одной ошибке от полной катастрофы, но, кажется, не в силах удержаться от ее совершения.
Мимо проносится машина. И Ева, и олень поворачивают головы, чтобы посмотреть на нее, а затем переглядываются друг с другом. Ева знает, что произойдет. И олень это знает. Их судьбы встают на место, как шестеренки, неумолимо вращающиеся в паре. Как конец крутого подъема на вершину американских горок, когда колеса встают на место, готовясь к резкому спуску. Осталась еще какая-то часть, какой-то последний рациональный кусочек ее разума, который наблюдает за ней словно издалека, будто она проживает внетелесный опыт, будто смотрит на происходящее через зеркало, умоляя и упрашивая. Олень, наверное, тоже чувствует это отдаленное эхо, но остается бессильным. Она должна это сделать. Они должны это сделать.
Звук двигателя прорезает тишину, и седан поднимается на вершину холма. Ева слышит свой пульс в ушах, такой быстрый, как у кролика. Пальцы сгибаются. Ей хочется постучать по стеклу, привлечь внимание животного, правда она не уверена, для того ли, чтобы его отвлечь или чтобы погнать дальше. Но она остается неподвижной, как будто ее мышцы парализованы, как будто она во сне. Олень поворачивает к дороге.
Ева вспоминает тот первый отчет. Она все еще ясно видит его в своей голове, как будто это все еще происходит. Как будто какая-то часть ее души все еще застряла там, какая-то версия Евы, сидящая за своим столом с замершими над клавиатурой пальцами, словно она видит два расходящихся пути. Как будто все это было каким-то имитированным взглядом в будущее, последней страницей злополучного варианта в книге приключений а-ля «выбери сам». Было ли все это неизбежным? Или она оказалась здесь по своей воле?
Она снова видит дуло пистолета. Эмбер умирает на тротуаре. Вилланель прижимается к ней у стойки. Кровавая губа. Интервью. Обед. Раненная рука и зеленый шарф. Вилланель, ликующе наносящая удары, думая, что поймала Еву. Спуск по водосточной трубе. Яблоко. Крошечная фотография внизу отчета. Вилланель, в их первую встречу в ванной МИ-6. Просьба оставить волосы распущенными. Эти моменты мелькают перед Евой, как перевернутая кинолента, так, как должна мелькать перед глазами жизнь, за считанные секунды до смерти. Только сейчас она не умирает. Она медленно умирала на протяжении последних двух лет. Ей просто нужно покончить с этим, чтобы снова жить.
Столкновение сильное, но Ева не вздрагивает. Она пристально смотрит, не дрогнув, впитывая каждую деталь, пока рама автомобиля и скелет животного поглощают удар. Она запоминает глухой звук металла, сталкивающегося со шкурой, настойчивый визг резины по асфальту, то, как обманчиво тонкие копыта на долю секунду выстраиваются в одну линию и устремляются вверх, когда олень перекатывается через автомобильную крышу, прежде чем упасть позади машины и бесцеремонно приземлиться тушкой на дороге.
Долгое время ничего не происходит.
Затем, как заря над горизонтом, олень поднимает голову над асфальтом. Снова встав на ноги, он издает возмущенное блеяние и убегает тем же путем, что и пришел, скрываясь в деревьях, довольный тем, что нанес больший ущерб тому, кто пытался причинить ему вред.
Ева улыбается. Просунув руку в сумочку, она включает свой телефон и открывает приложение Эйрбиэнби.
***
К счастью, благодаря маленькому чуду, известному как «межсезонье», Еве удается снять прилично выглядящий домик в нескольких минутах ходьбы. «В нескольких минутах ходьбы» означает примерно две мили по отдаленной проселочной дороге, но, как бы то ни было, Еве нужно прогуляться. И привести мысли в порядок. Что, кажется, является ее вечным состоянием в последнее время — необходимость привести мысль в порядок. Чем же она будет заниматься, когда (если) наконец приведет свои мысли в порядок, ей остается только догадываться. Может, закатит вечеринку. Или найдет новые мысли, чтобы забить ими свою голову. Скоро пойдет снег. Ева чувствует это, помнит это специфическое ощущение, которое возникает в воздухе перед снегопадом, поскольку сама выросла в Коннектикуте. В ней просыпается какое-то ощущение, которое напоминает ноющую кость в преддверии дождя. Словно мир в ожидании затаил дыхание. У нее болят ноги. В следующий раз, когда она будет убегать, она прихватит с собой обувь получше. Она арендовала гостевой дом, далеко расположенный от довольно причудливого основного дома. Из него открывается вид на бескрайние холмы — нет, на вересковые пустоши, как будто она в романе Джейн Остин. Или, еще лучше, в «Грозовом перевале». Ева мысленно напоминает себе не открывать окна. К тому времени, как она приходит, на улице уже темно. Хозяйка, довольно суровая седовласая женщина, ждет снаружи с ключами, пока Ева идет по гравийной дорожке с главной дороги. Неохотно отперев входную дверь, хозяйка устраивает ей дешевую экскурсию по хижине с одной спальной и одной ванной, при этом каким-то образом давая ей понять, что Ева ведет себя крайне навязчиво, несмотря на то, что она буквально платит ей за то, чтобы использовать эту пустующую собственность. Хозяйка бормочет что-то о плате за уборку, а затем оставляет ее в гостиной наедине с ее мыслями. Тут тихо. Это мысль номер один. Еве вдруг хочется заполнить это пространство звуком, позволить вибрациям пройти через каждый уголок, через каждый закуток, изгнать все то, что может там таиться. Встряхнуть паутинки. Глядя на умную колонку на кофейном столике, Ева включает Блютуз на своем телефоне и подключается к ней, попутно загружая Спотифай, потому что похуй, она уже использовала свой телефон и кредитку, и если Вилланель, Каролин или кто там еще придет, чтобы убить ее, то она могла бы и немного пожить. Она включает «Лучшие хиты Мотауна», потому что да, черт возьми, и выкручивает громкость на полную. Первые ноты «Моей девочки» настолько громкие, что проникают в самую душу. Она могла бы потанцевать. Песня подходящая. Ева так давно не танцевала, и на то у нее была веская причина, а иногда лучшая причина сделать что-то — это отсутствие причины не делать этого. Она бросает свою сумку и телефон на диван и позволяет себе по-настоящему почувствовать музыку, почувствовать, как расслабляется тело, когда она переносит вес с одной ноги на другую в такт песне, позволяет плечам покачиваться, пока поют The Temptations. Я говорю о своей девочке. Закрыв глаза, она лениво кружится по гостиной, подняв руки ко рту, словно произносит слова песни в большой серебристый микрофон. Музыка набирает обороты, и она сбрасывает туфли, смело скользя ногами по деревянному коридору, как в фильме «Рискованный бизнес»... И останавливается прямо перед Вилланель. Моя девочка. — Вот же блять, — выдыхает Ева. — Да, Ева, — холодно отвечает Вилланель. — Действительно, вот же блять. Ева поворачивается, чтобы убежать, но бежать, сука, некуда, потому что весь дом едва ли больше сарая. Она слишком быстро добегает до кухонного островка, отчаянно хватается за первое, за что могут ухватиться ее пальцы, и дико замахивается на своего преследователя. Лопаточкой. Наверное, она причиняет немного боли, а может, это просто было неожиданностью, но Вилланель подносит руку к щеке и с мгновение смотрит на Еву. — Ты прикалываешься? Ева может только пискнуть в ответ. А затем пискнуть еще раз, когда ее без особых усилий швыряют в холодильник, и это не должно ее удивлять, но все же заставляет затаить дыхание. Одна рука хватает ее за запястье и сжимает, пока она не роняет лопатку. Ева отдаленно слышит, как та падает на кухонный пол, поскольку остальные чувства сфокусированы исключительно на Вилланель, а точнее, на лезвии, которое она прижимает к ее горлу. Сейчас все иначе. Ева чувствует эти изменения в жесткой хватке, в твердом давлении веса Вилланель. Давление не чувственное и соблазнительное, каким оно было раньше. Оно подавляющее. Доминирующее. У Вилланель черные, мертвые глаза. Ева будто смотрит в глаза акуле, бездушно разрывающей на части тюленя. До нее не дотянуться, ее не сдвинуть с места. Ева чувствует теплую струйку крови на своей шее, когда нож прорезает кожу, а лезвие немного соскальзывает. Но скоро тебе станет скучно. Тебе будет не терпится узнать, что будет дальше. Ева слышит свои же слова, пытаясь найти какую-то опору, какой-то рычаг, чтобы оттолкнуть, но Вилланель неумолима. А я полезу в свою сумочку с козырями и ничего не найду. Ева принимает решение. Взгляд скользит от глаз Вилланель к ее губам, напряженно сжатыми от усилия, прилагаемыми ею, чтобы прижимать Еву к холодильнику. Собравшись с последними силами, Ева делает выпад и прижимается губами к губам Вилланель.
