Down, down under the earth goes another lover

      Каждая клеточка Вилланель, каждый атом, каждый электрон и бесконечные прекрасные пространства между ними заполнены целеустремленностью. Каждый мускул, каждый расширенный синапс, все токи внутри нее сосредоточены лишь на одном.       Убивать.       Подобно тому, как грани кубика Рубика встают на свои места, Вилланель набирает до 100 и переходит в режим овердрайва.       Убийства для «Двенадцати», убийства для других, для чужих целей никогда не дарили таких ощущений. То был колумбийский кокаин, смешанный с пищевой содой.       А это... этот наркотик настолько чистый, что прилипает к ножу.       Ноздри Вилланель раздуваются, когда она прижимается к Еве, стараясь не слишком сильно давить на лезвие, упирающееся в ее горло. Она могла бы легко перерезать кожу, перерезать сухожилия и попасть в яремную вену, в дыхательные пути — она практически видит, как хлынет алая кровь, практически слышит булькающие звуки, и боже, Вилланель такое любит — но...       Но это бы все испортило. А эти ощущения слишком хороши. Возвышенные ощущения. Вилланель уже понимает, что все ее фантазии, все потакающие мечтания даже и близко не стоят к реальности. Подобно наркоману, вонзившему иглу в свежую нетронутую вену, Вилланель практически сходит с ума, а она успела пустить лишь крошечную струйку крови. Она облизывает губы и сильнее наваливается на Еву, удерживая ее на месте.       Она тяжело дышит, но контролирует дыхание, как гепард, несущийся по саванне в погоне за газелью. Ева, может, и быстрее на поворотах, но Вилланель опережает ее по прямой. Разум пустеет. Мыслей нет, только жидкое, яркое чувство, расцветающее за глазами, как капельки чернил в воде. Человек, к которому она ходит в Париже, психиатр, назвал это «осознанностью». Она никогда раньше не достигала этого чувства, но он был прав — ощущение неземное. Нужно будет поблагодарить его за это.       Что-то щелкает на краю сознания, словно электрический разряд, и разрушает мечтательную дымку. Досадно, но она возвращается в себя, снова входя в свое тело.       Теперь, увидев, что находится перед ней, она понимает, что Ева намного ближе. Так близко, что она чувствует запах ее шампуня. Так близко, что она чувствует ее губы на своих. Чувствует, как к ней прижимается ее рот. Умоляя. Спрашивая.       Оу.       Вилланель сглатывает и ее глаза закрываются, когда она позволяет своим губам надавить в ответ. Губы Евы обжигают, и Вилланель краснеет, пытаясь не отставать, пытаясь следовать за губами Евы, поспевать за движениями, идеально отражающими друг друга. Поцелуй не нежный, да и не должен быть таковым после всего произошедшего, и когда зубы Евы царапают ее нижнюю губу, Вилланель кусает в ответ, потягивая зубами заживающий порез на ее губе и наслаждаясь железным привкусом крови. Ева ахает в ее губы, а затем делает быстрый вдох, и Вилланель чувствует, как ее сердце почти останавливается, чувствует, как воздух покидает легкие. Она практически извивается в собственной шкуре, которая теперь кажется слишком тугой и слишком грубой. Она готова биться о край и вырваться из своего прежнего «я». И когда язык Евы скользит по ее губам, когда он проходит по ее зубам, Вилланель понимает, что так сильно в этом нуждается, что практически скулит.       Затем она теряет равновесие, ее разворачивают, и, прежде чем она это осознает, их позиции меняются местами. Спина с глухим стуком ударяется о твердую поверхность холодильника, и внезапно к ее груди прижимается нож. Она издает звук, граничащий между вздохом и смешком из-за того, что ее так застали врасплох. Глаза Евы впиваются в ее собственные.       — Вау, — фыркает Вилланель. На мгновение она клянется, что чувствует запах «Ла Вилланель», пьянящий аромат, поднимающийся между ними, как призрачный туман.       — Я могу, — говорит Ева, позволяя кончику ножа вонзиться в углубление, где встречаются ключицы Вилланель. Боль отдается гудением в голове, как слишком высокая нота. Она в отчаянии сжимает бедра и кивает.       — Можешь.       Потому что она может. Она уже это делала. Они делали. Причиняли друг другу боль. Пока еще не физически, но осталось лишь несколько миллиметров кожи, служащих последним барьером между ними, между их отдельными пространствами, их отдельными переплетенными плоскостями. Они по-прежнему прижимаются друг к другу, их грудные клетки одновременно вздымаются; Вилланель вдыхает, а Ева выдыхает, как будто они делят воздух, как будто противоположные концы диафрагмы наполняют одни и те же легкие.       — Могу, — повторяет Ева, на этот раз громче. Решительнее. У нее черные глаза, но Вилланель клянется, что видит в них звезды, видит их эхо в разных измерениях. Видит эту неизбежность. Она снова кивает.       — Можешь.       Вилланель обхватывает пальцы Евы, все еще непреклонно сжимающие рукоять ножа. У Евы прохладная, нежная рука, а место, где соприкасается их кожа, наэлектризовано.       — Позволь мне облегчить тебе задачу, — шепчет Вилланель, поднимая нож и подбородок, позволяя лезвию скользить по коже своего горла.       — Здесь будет быстро, но грязно.       Их пальцы все еще сомкнуты на рукояти. Вилланель водит ножом по своему горлу, как планшетку, словно пытаясь что-то сообщить Еве, что-то, для чего у нее пока нет слов.       Лезвие останавливается над ее сердцем.       — Здесь будет трудно, но приятно.       Нож снова движется. Всхлип угрожает покинуть ее губы, когда кончик проходит между ее грудей, танцует вдоль их края, а затем ныряет на юг, вжимаясь в твердые мышцы ее живота, чуть выше пупка. Дыхание затруднено, как будто она тонет, пытаясь глотнуть воздуха. Ева завороженно смотрит на их руки, на нож и его путешествие.       — А здесь, — с улыбкой в голосе говорит она. — Здесь будет чертовски больно.       Ева долго смотрит на нож, как завороженная. Почти само по себе острие смещается влево, прямо под ребра Вилланель, и она клянется, что каким-то образом чувствует призрачную боль, чувствует лезвие, скользящее внутрь. Рука Евы дергается, будто от удивления, но Вилланель крепко держит ее пальцы. Ева поднимает глаза, и в них столько уверенности, столько желания, как будто она скрывала его целую вечность, целые жизни, но наконец раскрылась. Вилланель никогда не умела читать других людей, никогда и не хотела, но здесь, в этот момент, она чувствует, как сквозь нее проходит желание Евы, чувствует, как нарастает собственное желание.       Ева выхватывает нож, швыряет его на гранитную столешницу и сжимает в кулаке воротник куртки Вилланель, притягивая ее к себе.       Поцелуй грубый. Не просьба, а требование, которому подчиняется Вилланель. Пространство между ними полностью испаряется, и Вилланель, неуверенная в том, к чему она может прикоснуться, что ей позволено в этом взаимодействии, опускает руки по швам, как будто боится, что Ева исчезнет, если она попытается слишком крепко за нее держаться. На своих губах она чувствует улыбку Евы, которая без сомнения ощущает их странное положение и потому протягивает свои руки, хватая ее за запястья и поднимая их к своим кудрям.       Вилланель стонет, поглаживая пальцами дикие локоны, и может поклясться, что ее мозг замкнуло в попытке справиться с сенсорной перегрузкой. Их губы настойчиво прижимаются друг к другу, они касаются зубами и языками, и боже, Вилланель чувствует вкус желания. Ей жарко, душно от происходящего, от того, что с ней делает Ева, и у нее возникает шальная мысль, что это... это может быть даже лучше, чем убийство.       И они только начали. У Вилланель возникает еще одна мысль, что она может умереть в конце всего этого. Умереть от этих чувств. Умереть от того, что слишком жива.       Ева дергает ее за куртку, и Вилланель испытывает головокружение при мысли о том, что она здесь не главная, что ее ведет Ева. Как будто весь мир перевернулся, и теперь она смотрит на происходящее сверху вниз. Она наслаждается этой невесомостью и отдается ей, погружаясь в нее, как в колодец гравитации, как будто Ева — черная дыра в сердце всего, чего Вилланель когда-либо хотела. У Евы такие мягкие губы, но такие непреклонные, они ни на секунду не отстраняются от нее, и Вилланель беспокоится, что она к ним слишком привыкнет и всегда будет их хотеть.       Ева может погубить ее. Или погубить того, кем она являлась, и переделать ее вокруг нового центра. Мысль об этом ломает что-то внутри Вилланель, что-то уже ослабленное и разрушающееся. Но ее это и возбуждает. Она пробует эту возможность на языке Евы, когда он скользит по ее собственному.       Ева уверенно ведет ее назад по коридору, из которого они только что выбежали. Вилланель клянется, что чувствует призрак этого воспоминания; статическая энергия все еще витает в воздухе. Она чувствует, как она собирается на кончиках ее пальцев, все еще путающихся в волосах Евы. Чувствует ее на своих губах. Ева немного отстраняется, танцует вне досягаемости, дразня, а Вилланель пытается догнать ее губы, но не сокращает расстояние без сигнала, без разрешения. Ева тянется к молнии ее куртки и расстегивает ее, а Вилланель доверчиво отступает назад до тех пор, пока ее спина снова не прижимается к стене в конце коридора. Она глубоко вдыхает, послушно отводя руки назад, чтобы Ева смогла стянуть куртку с ее плеч и бросить ее на пол.       Под курткой одна лишь майка. Она простая и белая, но Вилланель остро осознает, что Ева еще никогда не видела ее без одежды. Она тут же разрывается между желанием раздеться побольше, желанием показать больше себя и желанием, чтобы Ева сама сделала это открытие, чтобы она снимала слой за слоем, пока Вилланель не обнажится перед ней.       Ева смотрит на нее темными, прикрытыми глазами. В них танцует что-то тяжелое. Вилланель почти чувствует это на своей коже и выгибает спину к стене, пытаясь прижаться к ней, почувствовать трение. Прошло слишком много времени с тех пор, как Ева прикасалась к ней, и она скулит, капризно и требовательно. Губы Евы изгибаются в ухмылке, и в полумраке коридора это выглядит устрашающе. Хищно. Вилланель сглатывает, ожидая, что будет дальше.       А дальше пальцы Евы скользят вверх по ее животу, между грудями, и Вилланель проклинает тонкую ткань своей майки. Она почти задыхается, но воздух такой густой, что она едва чувствует, что вообще дышит. Она ощущает давление на горле, когда его обхватывают пальцы Евы. Ее дыхание щекочет щеку Вилланель, и она знает, что Ева, должно быть, стоит на цыпочках, чтобы компенсировать разницу в росте, но почему-то именно она чувствует себя маленькой; весь контроль твердо перешел в руки Евы. Глаза Вилланель непроизвольно закатываются, и ей приходится сдерживаться, чтобы не потереться о бедро Евы.       — Ева, — хрипит она; от возбуждения и руки на горле ее голос грубеет. Она пытается о чем-то попросить, но не знает, как это сделать. Она надеется, что Ева понимает.       Ева облизывает свои губы. Вилланель, как завороженная, наблюдает за движением ее языка. На нее обрушивается новая волна желания, накрывая ее с головой. Вилланель спотыкается, когда ее снова ведут, таща назад через открытую дверь спальни, через порог. Здесь только одна кровать, хочет пошутить Вилланель. И что же мы будем делать? Но сделать остается только одно. Они обе это знают. Может, знали все это время. Знали, что это может закончиться только так. Может, был и другой вариант, но их соединяла одна и та же ниточка.       Ева тянется к подолу своей майки, стягивает ее через голову и швыряет в угол, и Вилланель думает, что это нечестно, делать такое без предупреждения, потому что внезапно появляется кожа, а Вилланель должна как-то функционировать, как-то дышать в присутствии Евы. Она мучительно стонет, сжимая пальцами воздух, как будто Ева находится за стеклом, вне пределов досягаемости. Сжалившись, Ева тянется к ее рукам и обводит их вокруг своей спины. Их тела на одном уровне, они так близко, и все же почему-то между ними все еще слишком много одежды.       — Давай, — с жаром шепчет Ева, скользя губами по уху Вилланель. Вилланель нащупывает застежку лифчика, но на секунду запинается. Она чересчур нетерпелива, ее мозг и пальцы не совсем синхронизированы, но у нее достаточно скоро получается. Слегка отстранившись, она позволяет лифчику упасть на пол, и начинает скользить кончиками пальцев по мышцам спины Евы. Она осыпает поцелуями ее плечи и горло, пробуя на вкус соль и чувствуя, как на губах бьется сердце Евы. Она задерживается там, на точке ее пульса, где кровь так близка к поверхности. Это пробуждает в ней что-то первобытное. Она хочет укусить, пометить, но ждет, не зная, как далеко ей разрешено заходить, что ей позволено делать.       Она ждет, пока не чувствует, как пальцы пробираются сквозь ее волосы и притягивают ближе, сильнее прижимая ее к горлу Евы. Ева даже опускает плечо, открывая простор для ее ожидающего рта. Приглашение. Вилланель рычит. Она глубоко вдыхает, а затем бездыханно целует точку ее пульса, натягивая кожу между зубами. Ева страстно стонет, с легкой болью впиваясь ногтями в ее волосы. Вилланель проводит языком по ее коже, чувствуя ее учащенное сердцебиение — доказательство того, что она затрагивает что-то глубоко внутри, в сердцевине Евы. Вилланель могла бы заниматься этим вечность, проводить бесконечные часы, путаясь в ее конечностях, отмечая каждый дюйм ее кожи.       Ты — моя.       Сильные пальцы дергают ее за волосы, оттягивая назад. Ева прижимается к ней, опуская руки на ее щеки. Они такие горячие на ее лице, но уверенные — если бы ее ноги сейчас же подкосились, они бы не позволили ей упасть. Ева проводит большими пальцами по ее скулам. Прикосновение нежное, более нежное, чем она того заслуживает. Ева нежнее, чем кто-либо был с ней за очень долгое время, но в этом прикосновении есть что-то еще, что-то глубоко чувственное, как будто она открывает для себя Вилланель. Уголки глаз пощипывает от влаги, но Вилланель не моргает, желая, чтобы Ева увидела. Край кровати упирается ей в колени.       — Сядь, — командует Ева, и Вилланель садится, мягко подпрыгивая на матрасе. То, как быстро она подчиняется, обезоруживает, но есть что-то такое в голосе Евы, что не оставляет места для сомнений. Раньше она всегда бунтовала, испытывала свои пределы, но, возможно, в этом случае настоящий бунт — это сдаться. Вилланель переводит взгляд на расцветающий синяк на горле Евы, и у нее текут слюнки. Все тело гудит от предвкушения, но она лишь скромно и очарованно наблюдает. Ева не шевелится.       — Ева, — скулит она, растягивая первую букву в некотором подобии жалости. Кожа вокруг глаз женщины натянута. Вилланель видит, что она пытается сдержать улыбку. — Что дальше?       Наступает пауза. Вилланель гадает, перебирает ли Ева варианты, перебирает ли все способы растянуть этот прекрасный момент. Глаза Вилланель не знают, куда им приземлиться: на отметину на ее шее, на простор кожи ее живота, на ее грудь, на ее соски, затвердевшие от холода и возбуждения. Она с головокружением рассматривает все сразу, надеясь, что Ева избавит ее от этого восхитительного страдания.       Ева заметно сглатывает, а затем опускает руки к своим штанам, расстегивает пуговицу и медленно, медленно опускает их вниз, показывая свое темное нижнее белье, и Господи, опять, Вилланель не помешало бы хоть какое-нибудь предупреждение, потому что у Евы идеальные ноги, и она может думать лишь о том, как ее бедра будут ощущаться у нее на плечах.       Обычно в этот момент Вилланель начинает скучать. Разум начинает блуждать. Погоня, поимка настолько полны азарта, что все последующее кажется скучным по сравнению с ними.       Но сейчас, когда Ева забирается к ней на колени, обворожительно касаясь ее своей кожей, Вилланель очарована. Она в плену. Ева опускается на нее, приподнявшись на коленях, и поднимает руки, чтобы поднести ее подбородок к своему ожидающему рту. Они снова соединяются, сталкиваясь губами и зубами, и Вилланель хочет, хочет. Она хочет слиться с Евой, заполнить все негативное пространство, как песок в песочных часах.       Ева становится нетерпеливой. Вилланель чувствует, как ее пальцы настойчиво пытаются выдернуть край ее майки из брюк. Она шепчет тихое, но твердое «сними» в ее губы, и Вилланель в капитуляции поднимает обе руки над головой. Ева стягивает с нее майку и лифчик одним взмахом, и, прежде чем Вилланель успевает осознать свое внезапное обнажение, ее уже прижимают к матрасу; Ева седлает ее бедра, а ее взгляд прожигает линии вдоль ее туловища.       Вилланель чувствует, как у нее пересыхает во рту. Быть снизу — совсем другое дело. На мгновение она задается вопросом, не это ли испытывают люди, когда она собирается их убить. От этой мысли ее бедра подергиваются, вжимаясь в центр Евы.       Ева идеальна под любым ракурсом. Она словно львица, поймавшая свою добычу и теперь играющаяся с ней, прежде чем съесть. Было бы божественно, думает Вилланель, быть поглощенной Евой. В голове крутится бесчисленное количество мыслей, все происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно. В поисках опоры ее пальцы отчаянно сжимают простыни. Еще один жалобный стон угрожает покинуть ее горло.       Словно почувствовав ее истощающееся терпение, Ева опускает голову ей на живот. Их глаза встречаются. Ева целует ее там, прямо над пуговицей брюк. У Вилланель сбивается дыхание, когда Ева приподнимает ее бедра, чтобы стянуть штаны и нижнее белье.       Откинув голову на матрас, Вилланель смотрит в потолок, делая прерывистые, успокаивающие вдохи. Она чувствует губы и ловкие пальцы Евы, скользящие по ее ногам, но не может посмотреть. Она уже такая мокрая, она так далеко зашла, что если посмотрит, если она посмотрит, то все будет кончено. Она могла бы кончить от одного только взгляда. Она краснеет, смущенная этой мыслью, но в то же время разгорается от предвкушения. Она пытается сомкнуть ноги, вывернуться, но руки на ее коленях не дают им пошевелиться. Вилланель подносит кулак ко рту и прикусывает костяшки пальцев; острая, пронзающая боль возвращает ее с небес на землю. Глаза закрываются. Она пытается сосчитать овец или типа того, да что угодно, лишь бы оставаться подвешенной в этом пространстве между желанием взорваться от прикосновений и желанием перевернуть их тела, чтобы вернуть себе бразды правления.       Когда ее глаза снова открываются, она видит нависшую над собой Еву, волосы которой каскадом ниспадают вокруг них идеальной завесой.       — Я часто мастурбирую на тебя, — выпаливает Вилланель. Ева замирает. Вилланель думает, что, может, ей следовало держать кулак во рту. Перебор?       — Хорошо, — отвечает Ева. Сердце Вилланель снова начинает биться. — Это будет лучше.       Их тела сливаются друг с другом, грудь к груди, центр к центру, ноги переплетаются. Бедро Евы проскальзывает между ног Вилланель, и первое трение настолько наэлектризовано, что Вилланель может почувствовать его на вкус. Вся ее вселенная сужается до тех мест, где ее касается Ева, где они соединены. Где ее рот призрачно скользит по ушной раковине Вилланель, где ее рука играет с одной из грудей Вилланель, где ее бедра, ленивые и длинные, трутся о бедро Вилланель.       — Вот так, детка, — шепчет ей в шею Ева. Вилланель никогда бы не подумала, что Ева их тех, кто разговаривает во время секса, но это открытие заставляет ее вздрогнуть от давления чужих бедер. Она поднимает голову, ища губы Евы. Она их находит и крадет обжигающий поцелуй.       Ева медленно отстраняется. Она держится в дюйме от ее губ; их носы соприкасаются. Вилланель уязвима, она это знает. Ева могла бы убить ее. И она могла бы убить Еву. Но Ева могла бы убить ее. Все чувства обострены. Все цвета насыщены. Вилланель поворачивает голову в сторону, открывая идеальный доступ к своему горлу. Предлагая себя.       С тихим стоном Ева заглатывает наживку. Вилланель без всякого притворства чувствует острый укол зубов на своей шее, а затем ниже, вдоль изгиба ключицы. И когда горячий рот и зубы обхватывают ее набухший сосок, Вилланель вскрикивает, не в силах сдержать того, что бурлит внутри нее.       Вилланель даже не заметила, как Ева опустила свои пальцы ниже, заменив ими свое бедро. Она вопит от первого прикосновения кончиков пальцев к скользкому теплу, от сводящих с ума толчков об ее клитор, вызванных постоянным движением бедер Евы. Вилланель чувствует, как разрывается надвое; одна половина сосредоточена на восхитительном ощущении губ Евы, другая — на нарастающем давлении между ног. Это пытка. Все это.       Упершись подбородком в грудь Вилланель, Ева замирает, глядя на нее снизу вверх с непроницаемым выражением лица. Вилланель поражена пустотой чего-то такого краткого и такого нового, но такого ошеломляющего. Она скулит, поднимая бедра, но ничего не получает взамен.       — Можно? — спрашивает Ева, ее голос прорывается сквозь безумную дымку мыслей Вилланель. Вилланель не знает, о чем она спрашивает, да это и не важно. Ответ — да. Чего бы она там ни захотела, лишь бы не переставала прикасаться к ней.       Но когда она чувствует, как пальцы опускаются ниже, Вилланель внезапно понимает суть вопроса и энергично кивает.       — Пожалуйста, Ева.       Ева врезается в нее своими губами, проникая в нее двумя пальцами. Это лучше, чем нож, рассеянно думает Вилланель, когда пальцы сгибаются. Растяжка восхитительна, как и то, как Ева одновременно толкается в нее своими бедрами, как будто не может контролировать себя, когда под ней лежит Вилланель. Она понимает это чувство. Костяшки болят от силы, с которой она сжимает простыни, и ее глаза закрываются, чтобы сосредоточиться на этом необузданном, исключительном моменте.       — Вилланель, — бормочет откуда-то сверху Ева. — Вилланель, прикоснись ко мне.       Напряженные пальцы тут же бросают простыни, и Вилланель поднимает одну руку, путаясь ею в кудрях, а другой цепляется за спину Евы. Долго она не протянет. Она сжимается вокруг пальцев внутри себя, и когда ее бедра поднимаются навстречу бедрам Евы, большой палец касается ее клитора, и она видит звезды. Вилланель вонзается зубами в плечо Евы, уверенная, что это единственное, что мешает ей разбудить всю деревню, пока она сходит с ума. Из-за Евы.       — Хорошая девочка, — выдыхает ей в горло Ева, а Вилланель все барахтается, барахтается в невесомости, в кульминации захватывающего дух, божественного ощущения. Ногти Вилланель, без сомнения, вырезают маленькие полумесяцы на спине Евы, пока она оправляется, превращаясь в бескостное гудящее облако. Ей едва ли дается минута на восстановление, прежде чем Ева падает в сторону, спиной на матрас, и тянет ее на себя. Их губы сливаются в медленном, глубоком поцелуе. Вилланель чувствует влагу между ног Евы даже сквозь ее нижнее белье. Она стонет в ее губы. Теперь ее очередь.       Каким-то образом почувствовав, чего хочет Вилланель, Ева кивает ей в губы, а затем нежно, но настойчиво опускает ее голову ниже.