Глава 21: С неизвестным, поговори с неизвестным
30 ноября 2022 г., 20:02
Примечания:
Soft Shock – Yeah Yeah Yeahs
Выстрел, оглушающий звук бойка, воспламеняющего порох, отдается в черепе с такой силой, что Ева не уверена, не ей ли в голову всадили пулю.
Надя падает навзничь в снег. Она лежит с расслабленными по бокам руками, совершенно и устрашающе неподвижно. Она могла бы быть снежным ангелом, думает Ева. Лежать на спине с открытым ртом и высунутым языком, ловя им медленно падающие снежинки, как ребенок. Мысль уходит, когда Вилланель встает прямо над ней и делает второй выстрел, засаживая еще одну пулю в череп Нади. Ева не слышит выстрела, поскольку в ушах все еще звенит, но каким-то образом чувствует, как он проходит по ее телу, словно ток. Она вздрагивает так, будто по ее нервному окончанию ударили молотком.
Еве не впервой видеть трупы, понятно? Она проводила сотни часов, склонившись над фотографиями ужасающих мест преступлений и кровавых последствий действий террористов-смертников. Ей такое нравится. Не мертвые люди, нет, а история, которую они рассказывают своей смертью. То, что они оставляют после себя. И то, как в одно мгновение человек может двигаться, дышать и жить, а уже в другое — попасть в плен абсолютной неподвижности смерти.
Но этот момент, этот переход, это превращение из человека в тело оставляет пробел в ее знаниях, создавая бесконечную пропасть. Она ловит себя на том, что висит над ней, и каждое новое тело — Эмбер, Надя, сколько их еще будет? — подталкивает ее все ближе к краю. Она чувствует, как пальцы ее ног зарываются в песок, чувствует, как он начинает ее засасывать.
Вилланель живет этим моментом. Говорит на его языке. Берет его с собой в постель и сворачивается рядом с ним калачиком, как с уютным одеялом. Носит его как вторую кожу. На Вилланель он выглядит естественно. Ева же не совсем понимает, как он будет выглядеть на ней.
Пальцы начинает сводить судорогой, и только тогда она понимает, что тоже сидит в снегу, зарывшись кулаками в сугроб, с давно онемевшей от холода задницей. Почти как Надя. Вот только одна из них может встать и уйти, а другая — уже нет.
— Ты идешь? — Вилланель поднимает на нее глаза с дерзкой ухмылкой на губах, как только заканчивает рыться в карманах Нади. С солнечными лучами в медово-светлых волосах она выглядит как львица, склонившаяся над своей добычей. Как будто по ее лицу должна быть размазана кровь.
— Да, — бормочет Ева, поднимаясь на ноги. Она стряхивает снег со своей задницы, все еще слыша звон в ушах. Вилланель долго смотрит на нее. Ева чувствует, как ее глаза блуждают по ее телу до тех пор, пока она, видимо, не убеждается в том, что Ева не ранена, и тогда она резко встает и уходит в сторону машины Нади, все еще припаркованной в нескольких ярдах от них.
Ева не следует за ней. Она неподвижно стоит перед Надей. Не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.
Вокруг головы убитой женщины разливается кровь, словно вырисовывая нимб ангела. Живот сводит, но только один раз.
— Скоро прибудет бригада зачистки, — говорит Вилланель, внезапно появившись у нее за спиной. — Нам нужно уходить. Мне больше нравится ее машина, так что поедем на ней.
— Ты сядешь за руль?
— Ева, — предупреждающе говорит Вилланель, каким-то образом умудряясь выглядеть оскорбленной этим предложением. — Я только что застрелила женщину. И ты хочешь, чтобы я села за руль?
Она бросает ключи через плечо и удаляется обратно к машине. Еве удается без особых усилий поймать их в воздухе, и это даже выглядит почти круто. Ну мы и парочка, думает Ева. Ну и парочка.
Ева никогда бы этого не признала, но Вилланель права — машина Нади объективно намного лучше. Гладкий немецкий седан оживает, когда она нажимает на кнопку стартера. На огромном экране приборной панели загорается большая карта с навигационной системой, а на водительском сиденье автоматически включается обогрев.
— Боже, неудивительно, что люди, которые водят Ауди, такие козлины, — говорит Ева. У нее чуть ли не кружится голова, когда она переводит машину в спортивный режим.
— А мы кто? — спрашивает Вилланель, надевая солнцезащитные очки, которые она нашла в центральном очечнике. — Парочка козлин.
— Да, черт возьми, — подтверждает Ева, нажимая на педаль газа.
Это богатство сопровождает их в течение первых десяти минут на обратном пути в Лондон, но вибрация машины и ощущение переключения передач убаюкивают Еву, возвращая ее к собственным мыслям. Она думает о Вилланель, склонившейся над Надей, но смотрящей на Еву с широко раскрытыми, остекленевшими глазами, вот только не от слез, а от чего-то более металлического. Может, от поднимающейся на поверхность ртути, расширяющейся от жара убийства. Неужели такой теперь будет ее жизнь, неужели теперь она всегда будет в подвешенном состоянии между жизнью и смертью? Этого ли она хотела?
— У тебя мозг опять шумит, — замечает Вилланель, глядя на нее поверх оправы своих солнцезащитных очков. Она выглядит... обеспокоенной? Но лишь слегка. Как будто они пожилая супружеская пара, которая вот-вот в сотый раз вступит в нескончаемо повторяющийся спор. В Еве это что-то пробуждает, ту часть, которая так долго пыталась делать то, чего от нее ожидали другие, быть той, какой ее видели окружающие. Ту часть, которая теперь хочет разорвать на части свою собственную кожу.
— Ты застрелила ее, — говорит Ева. Она не сводит глаз с дороги, изо всех сил стараясь видеть асфальт и проносящиеся мимо линии, а не пронзенное пулей лицо Нади.
— Да, — отвечает Вилланель. По сравнению с громким мозгом Евы, мозг Вилланель кажется совсем пустым, тщательно очищенным холстом, готовым реагировать на внешние раздражители.
— Ты в порядке?
— Я не понимаю вопроса.
Ева вздыхает, а затем прикусывает губу, потому что это будет сложно.
— Как ты поняла, что ее нужно застрелить?
Вилланель слегка склоняет голову в физическом проявлении того, как Ева поворачивает рычаг и меняет рельсы на пути этого разговорного поезда. Кажется, будто она пытается подобрать правильные слова. Теперь и в ее мозгу шевелятся шестеренки. У Евы возникает ощущение, что никто раньше не спрашивал ее об этом, не хотел этого знать.
— Я поняла, — медленно начинает Вилланель, — что в таких ситуациях человек, который медлит, умирает.
А я не собиралась медлить. Ева бросает взгляд на Вилланель, которая теперь наблюдает за ней сквозь солнцезащитные очки с практически непроницаемым выражением лица. Но сейчас она, кажется, медлит. Ева практически слышит, как начинают подниматься стены, выстраиваясь кирпичик за кирпичиком.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что, — говорит Ева, — все указывает на то, что теперь это и моя жизнь. А раз это моя жизнь, то мне, наверное, стоит выучить правила.
Промычав в знак согласия, Вилланель откидывается на спинку своего плюшевого кожаного сиденья и слегка поворачивает голову, чтобы, по-видимому, понаблюдать за проносящимся мимо однотонным пейзажем.
Конечно, изучение правил — это не то же самое, что и их принятие, думает Ева. Не то же самое, что и играть по ним. Могла бы она выстрелить первой, если потребуется, не перебирая все до единого «что, если?» Потому что прямо сейчас она чувствует, как ее мозг завязывается в узлы нитями возможностей, задаваясь вопросом, как Вилланель могла просто перерезать их все до единой, не изучив каждую из них по отдельности, чтобы увидеть, к чему они приведут. Что, если бы они поговорили с Надей? Убедили бы ее перейти на их сторону? Что, если бы они просто отпустили ее? Угрожали бы ей до тех пор, пока она бы не испугалась достаточно сильно, чтобы больше не связываться с ними? Что, если бы они нашли способ вырубить ее и оставить на обочине дороги — разозленную, конечно, но все еще живую?
Но по мере того, как она отделяет нити друг от друга, рассматривая каждый возможный исход, она быстро понимает, что ни одна из них не индивидуальна, они разделяются на множество, подобно головам Гидры, погружая ее все глубже и глубже в неопределенность. Ну, допустим, взяли бы они с собой Надю, а потом что? Еве пришлось бы защищать и ее, и Вилланель? С Вилланель (с ее-то характером) буквально никогда не легко, да и Надя показалась ей упрямым человеком. А что, если бы она предала их? Что, если бы она привела к их парадной двери всех членов «Двенадцати»?
Возможно ли, что Вилланель, при всем ее нетерпении и невыносимой браваде, на самом деле была права? Отбросить всю эту нерешительность и рассказать единственную, поразительную и суровую правду о жизни, которая гарантированно положит конец всему — смерть в виде пули. Может ли убийство человека быть наилучшим возможным исходом? Большинство людей ответили бы отрицательно. Но Ева уже давно знает, что она не похожа на большинство людей, и, возможно, пришло время смириться с этим.
— Я думала, Надя мертва, — заявляет Ева, правда довольно запоздало, ведь Надя уже очень даже мертва и лежит в каком-то сугробе. Вилланель протяжно, драматически выдыхает. Она поглядывает на дверную ручку, и Еве на секунду кажется, что она подумывает о том, чтобы дернуть за нее и выкатиться на обочину дороги, лишь бы избежать этого разговора, но все же удерживается на месте исключительно благодаря изящной роскоши мягкой кожи и подогреваемым сиденьям.
— Да, — ворчит Вилланель. — Я тоже так думала. Оказалось, жива. Забавно, как это происходит.
— Забавно, да, — отвечает Ева. — Напомни-ка, как это происходит?
На этот раз застонав, Вилланель тянется под свое сиденье к регулировщику его наклона, чтобы выкатиться из поля зрения Евы. Эффект не такой впечатляющий, как ей хотелось бы; полностью автоматические сиденья опускаются скорее постепенно, а не резко. Еве приходится прикусить щеки, чтобы сдержать улыбку при виде такого раздражительного поведения.
— Ух, хорошо. Ладно, — побежденно отвечает Вилланель. — У нас с Надей... своя история. Мы вместе сидели в одной тюрьме, в России. Даже тогда она не знала, что для нее хорошо. Не переставала говорить о том, как она скоро выйдет. Как придет мужчина, чтобы ее забрать.
— И ты, будучи собой, услышала это и подумала: «Вот мой шанс». Да?
— Да, Ева, ты так хорошо меня знаешь, — улыбается Вилланель. Она снова вздыхает, и Еве почти становится ее жаль. Вилланель не из тех, кто склонен к осмысленным размышлениям любого рода, особенно когда речь заходит о прошлом, о том, что уже оставлено позади. Но Ева не в настроении ее жалеть. Она только что видела смерть женщины (снова) от рук Вилланель. Самое меньшее, что она может сделать, — это ответить на несколько вопросов.
— В общем, я подобралась, — она делает паузу, — поближе. К ней. И когда настал день, когда за ней пришел Константин, я сделала так, чтобы она не смогла прийти. Чтобы вместо нее пришла я, и он забрал меня.
На протяжении всего рассказа Ева краем глаза наблюдает, как меняется лицо Вилланель. Из капризного ребенка с круглыми глазами и надутыми губами она превращается во что-то твердое, с острыми краями, в холодное и бесчувственное, словно лед. Она напоминает волка в темноте, глаза которого сияют, — знакомые очертания, но под ними скрывается что-то совершенно дикое и жестокое. У Евы пересыхает во рту при виде этого, от того, как дикость в Вилланель говорит с чем-то диким и в ней самой.
— В итоге за ней вернулись, — продолжает Вилланель. — Думаю, ожидание пошло ей на пользу. Если бы ей дали мою работу, она была бы мертва, — она щелкает пальцами. — Вот так. У Нади не хватало ума для того, чем занимаюсь я. Она не была создана для такой работы. Она была похожа на маленькую потерянную девочку. На, как там... Красную Шапочку? А я? Я — волк. Нам дали совместное задание, но она не придерживалась моего плана, и мы были скомпрометированы, — решительно говорит она. — И я убила ее. Но... не закончила работу. Ранение было смертельным. Оно бы ее убило, но...
— Но ты дала ей шанс, — заканчивает Ева. Вилланель пожимает плечами, слегка скривив губы. — Почему?
— Это... это сложно, — говорит она. Затем нежнее: — Это было чувство, которого я не понимала.
— Это потому, что ты увидела в ней себя? — подталкивает Ева. У ее внутреннего специалиста по криминологии текут слюнки при мысли о том, что она может разобрать этот момент, просеять его, взломать разум Вилланель. — Представила, что бы ты почувствовала на ее месте? Или поняла, как легко ты сама могла бы оказаться на ее месте?
Но Вилланель корчит гримасу и снова отворачивается к окну.
— Я не хотела слишком много думать об этом, — легкомысленно говорит она, раздавливая своим каблуком мечты внутреннего профайлера Евы. — Я всегда думала, что начальство, «Двенадцать», как ты их называешь, злились на меня из-за того, что я убила Надю. Но теперь я понимаю, что, может быть...
— Они злились потому, что ты ее не убила? — заканчивает Ева. Вилланель мычит в знак согласия.
— Не подчистила беспорядок. Не заткнула ей рот. Не разделила нас, — говорит Вилланель. — Я доставила им много неприятностей.
— Да быть не может, — Ева смотрит на нее с притворным удивлением. — Ты? И доставлять неприятности? Я в это не верю.
— Ты не веришь, что я могу доставлять неприятности?
Ева бросает взгляд на Вилланель. Она видит свое отражение в ее солнцезащитных очках. Оно... не лестное.
— Я знаю тебя уже... — Ева пытается быстро подсчитать в уме, но сдается, как только понимает, что и интервью для «Нью-Йорк Таймс», и пожар в ее квартире, и смерть Эмбер произошли в один день, — ...совсем недолго. И все, что ты делала за это время, это доставляла мне неприятности. Что, честно говоря, довольно мягко сказано.
— Оу? — отвечает Вилланель. — Я доставила тебе неприятности?
Ева возмущенно кашляет.
— Э-э, да, — говорит она. — Еще какие.
— М-м, — мурлычет Вилланель, поднимая руку Евы с руля и слегка проводя своими губами по каждой костяшке. — Расскажи мне, какие.
— Ну уж нет, — говорит Ева, отдергивая руку. — Я больше не буду тешить твое эго.
Вилланель открывает рот, чтобы шутливо огрызнуться в ответ, но, похоже, передумывает. Ева наблюдает, как что-то затмевает ее лицо, словно облако, внезапно закрывающее солнце, оставляя ее темной и холодной. Она откидывается на спинку сиденья, скрестив на груди руки. В конце концов она бормочет что-то себе под нос, так тихо, что Ева едва ли замечает, что это вообще происходит.
— Что ты сказала?
— Я сказала, — начинает Вилланель, теперь громче и угрюмее. — Ты мне доверяешь?
Оу, думает Ева. Она хочет поговорить об этом? Ева делает вдох, чтобы успокоиться и выиграть немного времени. Потому что это? Это вопрос. И, откровенно говоря, она была более честна с Вилланель, чем с... да почти со всеми. Особенно в последнее время. Но доверие ли это? Или ранняя стадия безумия? Или, может, ей просто жить надоело? Но Вилланель выжидающе смотрит на нее, так что ей приходится прервать свой внутренний монолог, прежде чем он превратится во внешний монолог, и кто-то пострадает.
— Я верю, что в глубине души ты хочешь меня убить, — честно отвечает Ева. — Но еще и трахнуть меня? И это, вероятно, как-то связано между собой. Но, в конце концов, я верю, что ты хочешь меня убить.
Наклонившись, Вилланель снимает свои солнцезащитные очки. Ева ненадолго поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и поражается не только ее близостью, но и ее глазами, такими яркими и сияющими. Такими же, как и после того, как она убила Надю. Как и после того, как Ева держала ее на мушке в своей квартире. Как и после того, как она направила пистолет на нее саму и нажала на курок. Ева клянется, что видит в них целую галактику — мерцающие точки света на фоне темного, сокрушительного вакуума космоса.
— А что, если... — говорит Вилланель, облизывая губы. — Что, если я не хочу тебя убивать?
Кислород покидает салон машины. Кажется, будто гравитация перестает существовать, когда она вновь слышит эти слова. Что, если? Что, если бы у них появилось пространство, вокруг которого они могли бы построить себя, не с этой сраной динамикой убийцы и шпионки, а чем-то другим? Чем-то существенным? Ева смотрит на Вилланель, на ее нежно-розовые губы, на треугольник веснушек в уголке ее левого глаза. Думает о том, как их тела переплетались в простынях, словно корни дерева. Могла бы она этого хотеть?
— Ну, — наконец говорит Ева. — Тогда нам нужно будет поговорить об этом. — Она смотрит на часы на приборной панели автомобиля. Они все еще по крайней мере в часе езды от окраины Лондона. — Но не сейчас. Кажется, мы исчерпали нашу норму на глубокие разговоры, не думаешь?
— О, слава богу! — стонет Вилланель, снова надевая солнцезащитные очки. — Я уж думала, это никогда не закончится! Я включу музыку.
Вилланель возится с радио и останавливается на станции, которая, кажется, по необъяснимой причине играет исключительно национальные гимны. Слегка поводя плечами, она делает вид, что поудобнее устраивается на своем сиденье. Через несколько мгновений она снова тянется к руке Евы, притягивает ее ближе к себе и кладет на верхнюю часть своего бедра. Ева улыбается ей, но не делает ни малейшего движения, чтобы переплести их пальцы.
