Глава 22: Я могла бы тебе рассказать, но мне придется убить
5 декабря 2022 г., 01:19
Примечания:
I Could Tell You But I’d Have to Kill - Unloved
Они бросают Ауди у Сейнсбери на окраине Лондона — достаточно далеко, чтобы машину заметили не сразу, и ныряют в ближайшую станцию метро. Вилланель нацепила себе на голову абсолютно ужасную бейсболку, которую она выудила с заднего сиденья машины, и теперь кончики ее ушей торчат под совершенно нелепым углом. Ева не может сдержать смех, хотя и воздерживается от того, чтобы назвать ее «дурочкой». Вилланель фыркает и высовывает язык, но в ее глазах плещется веселье. Ева скрывает свое лицо от камер видеонаблюдения надежным капюшоном своей куртки. Она попыталась собрать свои волосы, чтобы улучшить маскировку, но Вилланель издала такой пронзительный вой, что он угрожал призвать каждую собаку в радиусе десяти километров, так что ей пришлось бросить эту затею.
Станция метро почти пустует из-за позднего часа и удаленности от центра Лондона, так что когда прибывает поезд, Ева садится в самый последний вагон; Вилланель спокойно следует за ней, проскальзывая внутрь как раз в тот момент, когда двери начинают закрываться. Они размещаются в противоположных концах вагона — Вилланель разваливается на сиденье, небрежно расставив ноги и равнодушно уставившись в окно, а Ева встает у двери и цепляется за поручень с багажом у своих ног. Они выглядят нелепо, думает Ева. Как пожилая супружеская пара, пытающаяся разбавить свою личную жизнь ролевой игрой, притворяясь, что они на своем первом свидании.
Поезд пускается в туннель, темнота которого в сочетании с мерцающим светом в вагоне ставят Еву лицом к лицу с ее старым заклятым врагом — ее отражением. Она смотрит на себя и запрокидывает подбородок, чтобы снять капюшон. Она поражена тем, как свет падает на черты ее лица, как тени ложатся на глаза и щеки там, где их раньше не было. Она моргает, и позади нее возникает Вилланель, появляясь из темноты и прижимаясь к ней своим телом; ее взгляд — или его отражение — устремлен на Еву, как фары дальнего света в ночи.
— Сними эту чертову кепку, — говорит Ева. Она чувствует руки Вилланель: одна играет с ее бедром, а другая тянет за ее куртку. Отражение Вилланель надувает губы.
— А мне она вроде как нравится.
— Сними, — рычит Ева. Рука тут же взлетает с ее плеча и снимает кепку, отчего светлые волосы рассыпаются по плечам Вилланель. Ева смотрит на нее как завороженная. На мгновение она задумывается о Рапунцель, распускающей свои длинные локоны, а потом посмеивается при мысли о том, что кто-то мог бы запереть Вилланель в башне.
Какими бы резкими в отражении ни были черты лица Евы, почему-то черты лица Вилланель кажутся мягче. Она могла бы быть любой 26-летней девушкой, возвращающейся домой со своей первой настоящей работы после окончания университета. И здесь, в этом отражении, Ева могла бы быть любой 46-летней женщиной. Возможно, в этом пустом вагоне поезда, под стук колес по рельсам, вибрирующих под ними, как метроном, возможно, они больше не обученная убийца и шпионка МИ-6. Возможно, они просто Вилланель и Ева — два дерева, беззвучно превращающиеся в лес.
Ева чувствует, как воображаемые пальцы сжимают эту мечту и раздавливают, как птенца. Она хочет сделать себе выговор за то, что хочет этого, за то, что хочет остаться здесь, в этом отражении, навсегда, хочет, чтобы они обе в нем остались. За то, что она жаждет, чтобы этот вагон отцепился от поезда, и весь остальной мир умчался вперед, а они остались в этом темном туннеле метро.
Вилланель дергает за ее куртку, снимая ее с плеча. Ева смотрит, как обнажается ее шея, как чужие губы скользят по ее коже. Чувствует, как каждый ее нерв встает по стойке смирно. Глаза Вилланель, уже потемневшие, ловят ее отражение в окне. Ева ждет этого, ждет боли от невероятно острых клыков, вонзающихся в горло, прокалывающих трахею, душащих, как нагнавший антилопу тигр, но этого не происходит. Этого не происходит. Вместо этого она чувствует щекотку от легких, как перышко, поцелуев, покрывающих ее шею, ощущает влажное тепло от языка, поднимающегося выше, чтобы обвиться вокруг мочки ее уха. Ева видит в отражении, как открывается ее рот, который покидает приглушенный стон. Она чуть было не подпрыгивает от этого звука, как будто забыв о своем теле. Как будто на мгновение она выскользнула из своего физического тела и переместилась в пограничное царство своего безмолвного отражения.
Вилланель мычит ей в ухо, возвращая к себе ее внимание. Закрыв глаза, Ева прижимается к ней, к изгибу ее тела. У нее кружится голова от невесомости этого момента, пока они мчатся через бесчисленное количество туннелей, при этом стоя на месте; Лондон проносится мимо них, пока они вжимаются друг в друга.
Дернув за бедра Ева, Вилланель разворачивает ее лицом к себе, прижимая к поручню. Когда Ева снова открывает глаза, между ними не остается почти никакого пространства, а глаза Вилланель впиваются в ее собственные. Затем, как один, они смотрят в окно, на свои отражения, смотрящие на них в ответ. На мгновение они замирают, впитывая бесконечные возможности, открывающиеся перед ними за стеклянными панелями. Вилланель моргает первой, прикусывая губу. Ева протягивает к ней руку, и их губы соединяются, как две стороны одной линии разлома.
Теперь между ними не остается пространства. В давящем вакууме этого пустого вагона они — две ярко горящие звезды, связанные собственной гравитацией. Вилланель горячо выдыхает в губы Евы, а Ева прижимает ладони к ее плоскому животу, чувствуя, как вздымается грудь под кончиками ее пальцев. Вилланель запускает руки в ее темные волосы с таким благоговением, с таким осторожным поклонением, как будто она должна стоять на коленях перед Евой. Еве тут же хочется обнять и высосать весь воздух из Вилланель — настолько она опьянена этой властью. Вместо этого она толкается в нее своими бедрами, впитывая ее нежные, отчаянные вздохи.
Изменение скорости поезда слегка выводит их из равновесия, и Ева вынуждена опереться о крепкое тело Вилланель. Они приближаются к станции. Мир вокруг них снова погружается во тьму, когда поезд пускается глубже под землю; все вокруг них замедляется, фокусируется.
Затем поезд резко останавливается, и Вилланель чуть было не врезается в нее, едва успевая ухватиться за поручень. Она посмеивается в шею Евы, тихо бормоча «чуть не упали», но не перестает играться с ее майкой. Огни мигают один, два раза, а затем вновь погружают их во тьму, и энергичный гул поезда сменяется тишиной. Ева напрягается.
— Чт...
— Тс-с-с, — воркует Вилланель. Ева скорее чувствует вибрацию ее голоса, а не слышит его, и когда она открывает рот, чтобы резко запротестовать, она обнаруживает, что его накрывают губы и язык Вилланель. В темноте Вилланель будто повсюду, она будто заполняет все пространство, словно пар.
— Скоро увидимся, да? — бормочет Вилланель в ее губы, и прежде чем Ева успевает осмыслить ее слова и их значение, чтобы связать их воедино, свет включается в одной головокружительной вспышке. Ослепленная, Ева трет глаза, бормоча проклятия себе под нос, и отшатывается, когда вагон поезда возвращается к жизни. Прищурившись сквозь пальцы, она обнаруживает, что осталась одна. Вилланель каким-то чудом испарилась, даже не оставив свою дурацкую кепку в напоминание о том, что она вообще здесь была.
— Какого хрена? — выдыхает Ева. Перед ней разъезжаются двери вагона и замирают в ожидании пассажиров. Никто не заходит. И когда двери вновь закрываются, Ева смотрит на свое отражение; две половинки становятся единым целым. Сглотнув, она опускается на корточки, слегка покачиваясь, когда поезд начинает отходить от станции. Призывая свои пальцы перестать трястись, она дергает за молнию своего чемодана, просовывает руку внутрь и принимается рыться в нем, пока не чувствует маленький замшевый мешочек. У нее перехватывает дыхание, когда кончики ее пальцев пробегают по гладкой коже, сильно нажимая, пока она не чувствует колющую боль — кончик шприца. Выхватив его из чемодана, Ева быстро встает, держа мешочек перед собой двумя руками. Созерцая его. Облизнув губы, большим пальцем правой руки она расстегивает верхнюю пуговицу мешочка, слегка приподнимая его, чтобы шприц выскользнул на ее ладонь.
Она стащила его из сумочки Вилланель, пока та принимала душ. Не то чтобы она рылась в ее вещах. Ладно, да, она рылась в ее вещах, но когда кто-то появляется в твоем съемном убежище с твердым намерением убить тебя, ты оставляешь за собой право немного пошпионить. Еве было достаточно легко подменить шприц на свои очки для чтения в замшевом мешочке, и если Вилланель что-то и заметила, она ничего не сказала. Осторожно, чтобы не зацепиться за кончик шприца, Ева переворачивает его на ладони, снова изучая грубо налепленный скотч в виде этикетки, на котором нацарапано: «Кеталар». Кетамин. По оценке Евы, этого будет достаточно, чтобы вырубить кого-то примерно на полчаса, не причинив при этом серьезного вреда.
Вагон поезда вздрагивает, раскачиваясь взад-вперед, когда они приближаются к следующей станции. Остановка Евы. Или то, что было ее остановкой, в том, что было ее жизнью. Она чувствует, как рефлексы, нити ее прежней жизни тянут ее за собой, чтобы она сошла с поезда и вышла на платформу. Воспоминание о той жизни обдает холодом, обжигает, как вода, струящаяся сквозь пальцы. Она больше не может сдерживать ее поток. В ладонях слишком много пробелов. Слишком много трещин.
Двери открываются, замирают, и снова закрываются. Ева не сходит. Вместо этого она засовывает шприц обратно в мешочек и спокойно убирает его в карман своей куртки. Из окна за ней наблюдает ее отражение с кривой ухмылкой на губах. Ева клянется, что видит трещины на его лице, такие большие, зияющие трещины, но вместо льющегося света в них только бесконечная пустота. Она делает шаг к отражению, совсем крошечный, но оказывается практически нос к носу с несомненно антисанитарным окном.
Распустите их, где-то в ее воспоминаниях говорит Вилланель. В их первую встречу, в той ванной. Когда Вилланель была Джули Майклс, с кошачьими глазами и декольте, которое, она может подтвердить, правда чертовски шикарное. Когда она была просто информатором, сующим свой нос куда не следует, а Вилланель была просто наемной убийцей, пытающейся сделать свою работу. Когда они были охотницей и добычей. Тогда было проще, думает Ева, когда их роли были чистыми и опрятными. С тех пор они слишком сильно размазались, как бывает, когда проводишь рукой по влажным чернилам, и даже тысяча мазков кистью в противоположном направлении никогда не вернут эти линии на прежнее место. Потому что, откровенно говоря, они никогда и не были теми, кем она думала. Евой и Вилланель одинаково манипулировали, как марионетками на веревочке; Каролин и Константин потягивали за ниточки над их головами.
А Кенни...
Ева делает вдох. Не сводя глаз со своего отражения, она подносит руки к лицу, а затем поднимает их, приглаживая волосы. Она туго натягивает их и оттягивает назад, чтобы собрать в настолько тугой пучок, что у нее болят корни. Теперь ее лицо выделяется на фоне теней; кожа резко контрастирует с темнотой. Она наклоняет голову из стороны в сторону, изучая жесткие черты своего лица, почти строгие в своей серьезности. Она будто смотрит на другого человека, которого совсем не узнает, но который был рядом все это время, как давно дремлющая часть ее самой. В ней есть что-то дикое, в этой новой части Евы. Как будто она способна на что угодно и знает об этом.
Свет над головой мерцает. Ева моргает. Лицо, смотрящее на нее, принадлежит не ей, а Вилланель. Она видит ее глубокий, пустой взгляд с того момента, как она приставила нож к горлу Евы. Свет снова мигает, и отражение вновь превращается в Еву. С каждым мерцанием света отражение чередуется между Евой и Вилланель, все быстрее и быстрее, как страницы книги или игральные карты, пока изменение не происходит с такой скоростью, что они сливаются воедино, и Ева не может увидеть отличия между ними. Черты лица Евы растворяются в чертах лица Вилланель. Разум Евы растворяется в разуме Вилланель.
Двери снова открываются, раздвигая отражение. Ева не уверена, на ком остановилась рулетка. Это не имеет значения. Она выходит на платформу и направляется к эскалатору.
***
Тащить свою задницу вверх по десяти лестничным пролетам с чемоданом в руке было предсказуемым, но, казалось бы, сизифовым испытанием, которое напомнило ей о том, что раз уж теперь это ее жизнь, ей правда следует начать бегать. Или хотя бы начать со спортивной ходьбы. Может, с какими-нибудь грузиками. К третьему этажу она уже потеет, а к тому времени, как добирается до нужного этажа, у нее перехватывает дыхание. Упершись о стену рукой в попытке перевести дух, у нее промелькивает мысль, что Вилланель бы запросто поднялась по этой лестнице. А вообще, она бы, наверное, просто воспользовалась водосточной трубой или пожарной лестницей. Ну вот, блять, и молодец, думает Ева. Не могут же все быть молодыми обученными убийцами, потому что это было бы ужасно. Мир, полный таких, как Вилланель. Ева содрогается при этой мысли. Подъем по лестнице был ужасным, но необходимым, ведь в каждом лифте высотки установлены камеры видеонаблюдения. Ева вспоминает, как однажды обратила на них внимание, когда ехала домой после рождественской вечеринки МИ-6, настолько пьяная, что у нее онемели кончики пальцев. Она не может перестать думать о том, что видели эти камеры. Например, ее лицо. Но только один раз. Наверное, на лестничной клетке тоже установлено несколько камер или, по крайней мере, одна, но здесь легче натянуть капюшон на голову, чтобы прикрыть свое лицо. И, кроме того, ее все равно найдут. Этого не избежать. Она просто не хочет облегчать им задачу. Шаги по другую сторону стены затмевают ее тяжелое дыхание. Достав свой телефон, Ева подносит его к уху, берется за ручку своего багажа и делает глубокий, успокаивающий вдох. Шоу начинается. Как по сигналу, дверь на лестничную клетку открывается, и через нее проходит молодая пара. — Да, Джули, я прилетела домой из Парижа. Уже стою у входной двери. Закажи какую-нибудь еду, хорошо? — бормочет Ева в телефон, пытаясь проскользнуть мимо пары. Видя, что у Евы заняты руки, девушка отступает назад и придерживает для нее дверь. Ева почти безмолвно произносит «спасибо» и выскальзывает за порог. Перед ней простирается коридор и ковры с головокружительным рисунком. Он напоминает ей кривое зеркало или что-то из «Сияния». Отчасти она ожидает, что коридор начнет изворачиваться, пока она будет заворачивать за угол. Или кто-то протянет руку из-за одной из закрытых дверей, пока она будет проходить мимо, схватит ее и хорошенько встряхнет. Спросит ее, уверена ли она в своих намерениях, как компьютерная программа спрашивает, уверены ли вы, что хотите из нее выйти. Но ничего из этого не происходит, и, стоя перед нужной ей дверью, Ева понимает ужасающую правду: в реальной жизни нет сигналов тревоги, нет защитных механизмов. Свобода воли означает свободу делать ужасный выбор той же частью своего мозга, которая могла бы сделать правильный выбор. Внутри каждого человека живет потенциал причинять боль. Убивать. Ева стучит. Она слышит шарканье в квартире, но к двери никто не подходит. Ничуть не удивившись и не испугавшись, она стучит снова, барабаня костяшками пальцев по дереву с достаточной силой, чтобы они разболелись. Она продолжает в том же духе до тех пор, пока не слышит щелчок замка. Дверь приоткрывается, правда совсем чуть-чуть. — Пожалуйста, впусти меня, — говорит она, на данный момент в пустоту, поскольку человек по другую сторону двери еще не успел показать своего лица. Дверь тут же закрывается, оставляя после себя легкий ветерок. Она собирается возобновить свою атаку на дверь, но ее останавливает скрежет цепи. Дверь распахивается, на этот раз шире, и перед ней появляется Кенни, выглядящий так, как будто он только что вернулся из спортзала, в своих нелепых шортах, которые открывают вид на его мальчишеские колени. — Тебе нельзя здесь находиться, — говорит он, как будто одной этой фразой может прогнать ее со своего порога. Ева закатывает глаза. — Кенни, впусти меня, — повторяет она. — Тебе нельзя здесь находиться, — повторяет он в ответ, оглядываясь по сторонам, как будто боится, что кто-то может их увидеть. Это начинает утомлять, думает Ева. Она вскидывает руку, готовясь удерживать дверь, если он попытается закрыть ее у нее перед носом. — Кенни, чем быстрее ты меня впустишь, тем быстрее я не буду здесь находиться. С мгновение он просто смотрит на нее. Ева выдерживает его взгляд, посылая ему серьезные флюиды а-ля «я и с места не сдвинусь». Она знает Кенни. Она проработала с ним достаточно долго, чтобы знать, что, хотя он и пытается казаться суровым, это все блеф. В конце концов он сдается, с грустью думает она. В конце концов он сдается. Четко взвесив свои варианты, Кенни кивает и отходит в сторону, чтобы пропустить Еву. Она вкатывает свой багаж в фойе, пока он закрывает и запирает дверь, а затем идет по коридору. Собравшись с духом, Ева следует за ним вглубь квартиры. — Это невероятно опасно, — бросает он через плечо, входя на кухню, а затем открывает шкафчик, достает стакан и открывает кран, чтобы налить в него воды. Для тебя или для меня? Ева хочет задать этот вопрос, наблюдая с порога, как он судорожно выпивает свой стакан воды. Но ответ очевиден. Для них обоих. Для Евы, потому что Кенни работает против нее с Каролин и Константином. И для Кенни, потому что... ну, он только что впустил в свою квартиру кого-то, кто знает, что он вел двойную игру. Шприц, как кирпич, тяжело лежит в кармане Евы. — Разве так было не всегда? — вместо этого отвечает Ева. — Ну, ставки сильно повысились. Особенно учитывая, что историю опубликовали в газетах, — говорит он. Она уже попала в газеты? Ева даже не проверяла. Не было времени. Удивительно, думает она, как можно разрушить карточный домик и даже не почувствовать дуновение ветерка. — Ты поступила правильно, — продолжает Кенни. Он нервничает. Это видно по тому, как он вертит в руках свой стакан. Он бы явно предпочел вести этот разговор в режиме онлайн. Личное общение никогда не было его сильной стороной. Такое внезапное появление явно вывело его из равновесия. Ева это знает. — Но... Он замолкает. С болью смотрит на нее. Ева сглатывает и мягко кивает. Побуждает его продолжить. — Но я больше не могу тебе помогать. — Знаю, — понимающе говорит Ева. — Они знают, — говорит Кенни. — Они много чего знают. И они злятся. Они попытаются загнать тебя в ловушку. Он пытается мне помочь? Ева теребит мешочек в кармане, щелкая ногтем по пуговице, пока мысли закручиваются в один большой вихрь, а она пытается рассортировать их по полочкам. — Я сделал все возможное, чтобы их замедлить, запутать, — продолжает он. — Но я не всесилен. Они знают, что я тебе помогал. Они давят на меня этим. — Тебе не придется беспокоиться об этом, — отвечает Ева. Она указывает на свой багаж. — Ты прав, стало слишком опасно. Ко мне убийцы как в гости приходят. Мне нужно уехать. Я хочу уехать. Но... Она делает паузу. А затем... — Но сначала мне понадобится твоя помощь. Кенни выглядит так, будто вот-вот заплачет. Бедное дитя, думает Ева. Тебе выпала тяжкая доля. Ты во власти того, что больше тебя. — Но я же только что... — Я знаю, что ты сказал, — перебивая, огрызается Ева. — Но выслушай меня. Пожалуйста. Слушай, я только что сказала, что хочу уехать. Но я уверена, что меня уже занесли в миллион черных списков авиакомпаний, да? Я, наверное, через охрану пройти не смогу, чтобы хотя бы кофе купить, не говоря уже о том, чтобы сесть в самолет. Кенни вздыхает, а затем кивает. — Но если ты вычеркнешь меня из черного списка, я исчезну. Сколько это займет, секунд тридцать? — Ну, нет. Скорее, минут... — Без разницы, — поднимая руку, снова перебивает Ева. — Главное, что больше мне ничего от тебя не нужно. Вычеркни меня из черного списка, и я больше не буду твоей проблемой. Я буду очень, очень далеко. Наверное, донимать кого-нибудь другого. Тебе это сыграет на руку, нет? Кенни снова пялится на нее. Она привела убедительный аргумент. Очевидно. Но Кенни? С Кенни может быть непросто. Хотя обычно он реагирует на того, кто проявляет наибольшую силу... — Ладно, — наконец говорит он. — Но опасайся камер, хорошо? — Преимущество пышных волос, — улыбается Ева. — Они умеют хранить тайну. Кивнув, Кенни разворачивается, жестом приглашая ее следовать за ним через кухню в гостиную, где его ноутбук уже стоит на столе, который выглядит так, будто его украли из детского отдела ИКЕИ. При виде этой квартиры на ум напрашивается слово «холостяцкая», но учитывая, сколько времени он проводит, уткнувшись носом в компьютер, вряд ли он это вообще замечает. Усевшись в офисное кресло на колесиках, он начинает печатать. Ева наблюдает, как он вводит свои учетные данные примерно в четырех разных системах входа, прежде чем, наконец, получить доступ к удаленной базе данных МИ-6. — Ну, — говорит Кенни; его пальцы в размытых движениях бегают по клавиатуре. — Куда думаешь полететь? — О, даже не знаю, — отвечает Ева, доставая шприц из мешочка в кармане. — Я думала об Аляске... — Об Аляске? — спрашивает Кенни, замирая на мгновение. — Да, — говорит Ева, обвивая пальцами шприц и кладя большой палец на его поршень. — Красиво и отдаленно. Много места. Там меня никто не побеспокоит. — Наверное, я просто не считал тебя за человека, который любит рубить дрова, — посмеивается Кенни, продолжая печатать. — Эй, держу пари, я бы отлично справилась с топором, — возражает Ева. Она сглатывает. На мгновение весь мир вокруг замедляется, но становится ярким и ясным. Как будто она резко взбодрилась и все прочувствовала. Она видит каждую вену, каждое сухожилие на шее Кенни. Боже, она клянется, что чувствует, как бьется его сердце в ее собственной груди, чувствует жар его крови. Это задевает в ней первобытную струну, и она гадает, так ли себя чувствует Вилланель. Змеей, свернувшейся в куче листьев, наблюдая за ничего не подозревающей мышью. Выжидая момент, чтобы вонзить в нее свои клыки. Ожидая почувствовать, как она будет бороться и умирать в ее пасти. Пора. Она наносит удар с такой скоростью, которой от себя и не ожидала. Игла попадает точно в мышечный пучок, где встречаются шея и плечо. Ева не специалист в медицине, но она уверена, что не попала ни во что жизненно важное. Осторожно, чтобы не сломить кончик шприца, она обхватывает рот Кенни левой рукой, используя колесики стула в качестве рычага, чтобы откатить его от ноутбука. Кенни борется с ней, но разрывается между попытками сбросить ее с себя и попытками закрыть базу данных МИ-6, из-за чего не добивается успеха ни в одном начинании, и в итоге просто бесполезно шлепает по руке, закрывающую его лицо. Шприц быстро пустеет, и Ева убирает его обратно в карман, используя свою теперь свободную руку, чтобы получше удерживать Кенни, но чем сильнее он брыкается, тем быстрее бьется его сердце, и тем быстрее кетамин проходит через его организм. Уже через несколько секунд его дыхание выравнивается, а движения становятся плавными, и вскоре его голова откидывается на подголовник кресла. Отпустив Кенни, Ева прыгает к ноутбуку, проводя пальцем по тачпаду, чтобы он не ушел в спящий режим. Затем, повернувшись обратно к Кенни, она хватает его за ворот майки, поднимает и опускает на пол так осторожно, как только может, перекатывая его на бок на случай, если ему станет плохо, а после плюхается на его место и придвигает стул поближе к столу. Достав из своего багажа флешку с аппаратным шифрованием, Ева вставляет ее в ноутбук и вводит свои собственные учетные данные. Их можно отследить, да, но она и не собиралась проявлять осмотрительность в этом вопросе. Они поймут, что это ее рук дело, как только найдут Кенни. Фокус в том, чтобы обходить их на достаточное количество шагов вперед и не быть пойманной. Пролистывая базу данных без четкого направления, Ева применяет подход, как в «Зачистке супермаркета», перемещая на флешку все, что только сможет найти, чтобы уже позже разобрать все эти данные. Быстро просматривая отчеты, она выхватывает все, что содержит ключевые слова и кодовые имена, которые, насколько она помнит, являются частью схемы строительства тюрем, все, что намекает на сотрудничество с внешними группами, и все, что относится к платежам этим внешним группам. Ей не нужна вся картина целиком, достаточно лишь того, что сможет обозначить четкие линии. В остальном она разберется позже. Кенни издает один стон, а затем снова замолкает. Ева проверяет время и понимает, что у нее осталось около десяти минут, прежде чем он всерьез начнет приходить в себя. Выключив ноутбук, она встает, позволяя стулу слегка откатиться назад и задеть ногу Кенни. Вздохнув, она закрывает компьютер, хватает его и направляется обратно на кухню, где вставляет пробку в слив раковины и открывает кран. Пока раковина наполняется, Ева вновь переводит взгляд на Кенни, распростертому на полу. Было бы легко, думает она, убить его сейчас. До всего произошедшего она никогда не считала себя человеком, способным нажать на спусковой крючок, вонзить лезвие ножа в плоть. Это действие казалось грязным, трудным и слишком энергичным. Эта борьба против воли другого человека к жизни. Была ли она достаточно сильна, чтобы сделать за них этот выбор? Выбрать за них смерть? Но вот перед ней лежит накаченный наркотиками Кенни, и без того выглядящий почти мертвым. Это было бы нетрудно. Подушка на лицо. Пластиковый пакет. Шнурки. Даже крови не будет. Не медли, сказала бы Вилланель. Она напомнила бы Еве о Наде. Об ее собственной минутной слабости. Повернувшись спиной к Кенни, Ева закрывает кран. Она вытаскивает свою флешку и бросает ноутбук в воду, позволяя ему опуститься на дно. Удовлетворенная, она возвращается к Кенни. Шаги слишком громко раздаются по кафельному полу. Стоя над ним, она наблюдает за его поверхностным дыханием, за тем, как поднимается и опускается его грудь. Затем она хватает ручку своего чемодана и выскальзывает из квартиры, позволяя двери закрыться за собой.
