Down, down under the earth goes another lover

      Вилланель почти закончила нацарапывать большие мультяшные члены на каждой фотографии похожего на ириску мужчины в квартире Евы, сидя в ужасно уродливом, но греховно удобном кресле, как слышит скрип дверной ручки. Навострив уши, она хватает поварской нож с кофейного столика, куда положила его ранее, а затем направляется в коридор. Конечно, скорее всего, это Ева, но нужно всегда быть готовой, как постоянно ей твердил Константин, да и она уже слишком много раз была застигнута врасплох в своих связях с этой женщиной.       Она скрывается из виду, пока не убеждается, что это точно Ева — ее выдают легкие шаги и взволнованная походка. Явно отвлеченная, она проносится мимо Вилланель по пути на кухню и начинает рыться в шкафу, где, как предполагает Вилланель, хранился алкоголь, пока до него, разумеется, не добрался Константин. Чуть не наполовину забравшись в шкафчик в своих злополучных поисках, Ева все еще не замечает Вилланель, и этот факт прокручивается в ее голове, как винт. Она проворачивает рукоятку ножа в своей руке, позволяя своим глазам блуждать по распростертому телу Евы. Перед ней столько уязвимых мест, оставленных без присмотра. Она снова проворачивает рукоятку ножа. Лезвие так плавно вошло бы в место чуть ниже ребер Евы...       Нет.       Переключи внимание.       Легко, как перышко, она подкрадывается к Еве сзади. С той что-то скатывается, что-то напряженное, как слишком туго натянутая лебедка. Вилланель почти ощущает этот вкус на языке, острый и кислый. Ева не замечает ее, пока на ее бедро не ложится рука и не разворачивает ее так, чтобы они оказались лицом к лицу. Вилланель с мгновение оценивает положение их тел с ленивой улыбкой на губах. Ева выглядит совершенно сбитой с толку. Вилланель проводит рукой по ее бедру где-то на границе допустимого и наслаждается тем, как нарушается их равновесие, как на этот раз реагирует Ева, застигнутая врасплох. Она скучает по контролю, хотя и не скучала по нему так сильно с Евой. Как же трудно, думает она, даже сейчас не испортить эту женщину самым прекрасным образом. Но, возможно, в конце всего этого их что-то ждет. Что-то новое, и это тоже может быть прекрасно.       Так что вместо ножа она достает кофейную кружку. С шампанским.       — Я не смогла найти твои бокалы для шампанского, — говорит она. Шесть месяцев назад, в Париже, она сочла бы это невероятной грубостью. С Евой, впрочем, это очаровательно — пить преступно дорогое шампанское из ужасных кружек. Это напоминает ей о каком-то коллективном опыте, которого у нее никогда не было, но она наблюдала, как с помощью него сближаются другие. Ева берет кружку обеими руками, с жадностью на нее смотря.       — Да у меня их и нет, — говорит она, прежде чем сделать большой глоток. — Никогда не видела в них смысла.       Вилланель не прочь выпить за такой тост, и потому именно это и делает, отхлебывая из собственной ужасной кружки со странно нарисованным мультяшным человечком, которого, по всей видимости, зовут Дилберт.       — Пойдем, — Вилланель заманивает Еву в столовую. — Садись. Я заказала нам еду.       Ева разглядывает коллекцию картонных коробок на столе, а затем странно смотрит на Вилланель. Приподняв бровь в ответ, Вилланель лишь нетерпеливо указывает на еду. Это была пытка — оставить еду на столе в ожидании Евы. Это ожидание истратило почти каждую каплю ее самоконтроля. Она не привыкла к этому, к необходимости контролировать себя, но ради Евы она постарается.       — Корейская? — спрашивает Ева, открывая коробку. Вилланель мычит.       — Острая, — отвечает Вилланель, выжидая, но пытаясь это скрыть. — Думала, тебе понравится.       Ева снова одаривает ее странным взглядом. Они садятся за комично длинный обеденный стол, который служит только для того, чтобы продемонстрировать, насколько они по-настоящему одиноки — в этот момент, да, но, как думает Вилланель, и раньше. Ей вспоминается ее квартира в Париже, ее стол, ее стулья, на которых никто не сидел, ее радио, составляющее ей компанию. Она представляет там Еву, обедающую перед телевизором, где легче всего скрыть собственное одиночество другими людьми на экране. Сейчас они одни, но они вместе в этом одиночестве, как две ледяные луны, вращающиеся вокруг друг друга в открытом космосе.       Вилланель пережевывает пищу с рекордной скоростью, не обращая внимание на покалывание и жжение на губах и языке. Она не поклонница острой еды, в отличие от Евы. Наверное, поправляет она себя. Хотя, если судить по тому, с каким удовольствием Ева расправилась с первой коробкой, она не прогадала. Это утомительно — пытаться понять, чего хотят другие. Что им может понравиться. Временами разум Вилланель кажется ей спичкой, которая все чиркает, чиркает и чиркает, высекая искры, но так и не разжигая пламя. А вот Ева разжигает огонь, даже не пытаясь.       Она освещает те части Вилланель, о существовании которых она и не подозревала, мягкие и нежные, как лепестки цветка. Она поощряет их к цветению и угрожает разом их сжечь. Вилланель считала себя полностью сформированным существом, безжалостным и совершенным, но Ева показала ей, что есть сила в становлении.       Вилланель обнаруживает, что у нее закончились и еда, и мысли, так что она принимается просто наблюдать за Евой. Когда та допивает остатки своего шампанского, Вилланель покорно встает, берет бутылку и наливает ей еще одну полную кружку.       — Куда мы дальше поедем, Ева? — спрашивает Вилланель, все еще держа бутылку в руках, пока последние несколько капель стекают в кружку Евы. Она ждет приглашения сесть рядом с Евой. Не дожидается.       — Мы?       — Да, — говорит Вилланель, возвращаясь на свое место. — Здесь, конечно, удобно. Много хороших воспоминаний. У нас обеих, — подмигивает она, но Ева лишь смотрит на нее с ничего не выдающим лицом, и поэтому она продолжает: — Но, Ева, здесь небезопасно. И хотя обычно я не беспокоюсь о безопасности, но нам не нужно вести себя безрассудно. Так что я подумала, что мы могли бы полететь, скажем, в Прагу. У меня там квартира.       — Что? — наконец говорит Ева.       — Мы летим в Прагу, — повторяет Вилланель.       — Нет, — начинает Ева. Ее лицо искривляется, как будто она съела лимон. — Не полечу я в Прагу!       — Тебе не нравится Прага?       — Да насрать мне на Прагу, — говорит Ева, вскидывая руки в воздух. — Я никуда не поеду. У меня здесь незаконченное дерьмо. Важное дерьмо.       Вилланель собирается напомнить Еве, что раз то, чем она занимается, так важно, то, может, ей не стоит называть это «дерьмом», но останавливает себя. Ева, сидящая напротив нее, выглядит так, будто не совсем в себе. Как отражение в зеркале из трех частей, где одна рама слегка перекошена. Вилланель чувствует, как что-то в ней дергается, как струна внутри пианино, и где-то там звучит нота, эхом повисая в воздухе.       — Ева, нам нельзя здесь оставаться, — как можно спокойнее говорит Вилланель. Все идет наперекосяк. Она чувствует это, но пока не хочет в это верить. — МИ-6 могут выбить дверь в любую минуту.       — Нам? — повторяет Ева. — Вилланель, нет никаких «нас». Есть ты. Есть я. И мне нужно работать.       Вилланель смотрит на Еву, а затем на пустые коробки из-под еды. Она все еще чувствует жар на своих губах и мимолетно желает, чтобы они вернулись на несколько мгновений назад, когда они обе счастливо жевали, а не разговаривали. Теперь ее сердце колотится, а нарастающий прилив в женщине напротив взывает к ней, словно сирена, пытаясь утопить их обеих.       — Работать? — огрызается в ответ Вилланель. Теперь она чувствует вкус крови во рту. Она вспоминает. — На МИ-6? Ты на них больше не работаешь, помнишь? Ты в «отпуске». Они наняли меня убить тебя, вот настолько ты на них больше не работаешь.       — Ты не знаешь ничего ни обо мне, ни о моей работе, — говорит Ева, вставая со своего места. Вилланель встает вместе с ней.       — Ты мне не рассказываешь, Ева, — стреляет в ответ Вилланель. Глаза щиплет. Эти эмоции застают ее врасплох. Она гадает, могла бы она перевернуть стол, как те женщины по телевизору. Домохозяйки. — Ты знаешь, откуда я, почему у меня неприятности. Ты знаешь мое имя. А сама ничего мне не рассказываешь. Ты только берешь, и берешь, и берешь.       — Да, — отвечает Ева. — И я забираю свою жизнь, или что бы от нее, блять, ни осталось, и я еду туда, куда, черт побери, захочу. Как ты сама говорила, Вилланель, мы не Бонни и Клайд. Ты не работаешь в команде. И я, — сглатывает Ева, на секунду запинаясь в словах. — Я тоже в ней не работаю. Больше не работаю.       — Но, Ева... — говорит Вилланель.       Слова эхом разносятся по столовой, как по руинам римского двора; звуковые волны будто пересекают столетия. Она протягивает руку, а затем останавливает себя, не уверенная, хочет ли она схватить ее за руку или обхватить пальцами ее горло. Тонкие нити контроля ускользают из ее пальцев. Вилланель рада, что пистолет остался в машине. Руки чешутся. Перед глазами все краснеет, словно зрение затуманивают брызги крови, слетающие с лезвия топора.       — Ты — моя, — пытается Вилланель.       — Нет, — качает головой Ева. Она разворачивается в сторону кухни.       — Я — твоя, — предлагает Вилланель. Слова выходят нежными, нежнее, чем она хотела. Ева останавливается в шагах. Эти слова тянут за какую-то невидимую нить. Она снова качает головой; кудрявые локоны танцуют у нее на плече.       — Ты не знаешь, что это значит.       — Знаю, — переведя дыхание, говорит Вилланель. — Я знаю, что мне было ужасно скучно. Я была мертва внутри. Большую часть времени? Большинство дней? Я ничего не чувствовала. Я пыталась пробудить в себе хоть какие-то чувства. Я причиняла себе боль — мне не было больно. Я покупала что хочу — я этого не хотела. Я делала что мне нравится — мне это не нравилось.       — Но с тобой, Ева, — продолжает она, обходя вокруг стола и наклоняясь вперед. — Я что-то чувствую, когда я с тобой.       Ева наблюдает за ней. Смотрит сквозь нее. На все прекрасные и ужасные части. Проводит по ним кончиками своих пальцев, прощупывает и тычет в уязвимые места, выискивая самые слабые, чтобы вскрыть их и разорвать на части. Потому что это именно она — слабость. Ева сделала ее слабой, и она добровольно позволила ей это. И все еще позволяет. Ничего не может с собой поделать.       — Даже если нет никаких «нас», а есть только я и ты, мы все равно не можем здесь оставаться, да? Нас обеих поймают, и тогда дело будет плохо. Ты не закончишь свою работу, — пытается вразумить ее Вилланель. — А после ты сможешь поехать куда захочешь, но сейчас лучший вариант для нас обеих — это уйти вместе.       Поразмыслив над ее словами, Ева кивает. Неохотно, но согласно. Замечательно.       — У меня есть новый паспорт. Нам нужно только заехать в мой номер в мотеле, а потом куда хочешь. Я даже угнала для нас машину. Ленд Ровер. Большой, уродливый британец. Он припаркован на улице и занимает слишком много места.       Ева до сих пор ничего не сказала. Вилланель не знает, что предпочитает — кричащую Еву или молчаливую Еву. Ни ту, ни другую, решает она. Медленно продвигаясь вперед, она поднимает обе руки в воздух, как будто Ева — олень, которого она не хочет спугнуть.       — Можешь собрать все необходимые вещи, — нежно говорит она, когда оказывается в полушаге от Евы. Пользуясь моментом, Вилланель изучает ее. Ощущение близости. Ощущение всего этого. Потеря этого уже причиняет ей боль, воспоминание об одиночестве камнем повисает у нее на шее. — Встретимся в машине.

***

      Лондонские улицы молчаливы; уличные фонари отбрасывают разноцветные пятна во влажной ночи. Ева нервно ерзает на пассажирском сиденье. Она нетерпеливо ищет, чем бы себя занять, и, по всей видимости, решает подергать защелку бардачка, издавая резкие щелчки, прорезающие мысли.       — Прекрати, — огрызается Вилланель, останавливаясь на красном свете. Ева смотрит на нее с непокорством в глазах. Играет кончиками пальцев с защелкой. Бросает ей вызов. Вилланель приподнимает бровь. Хорошенько подумав, Ева фыркает и откидывается на спинку сиденья.       Мотель находится всего в нескольких минутах езды. А потом, наверное, в Хитроу. Отдельные билеты на самолеты в противоположных направлениях. Куда она полетит, оставшись без куратора? Ни работы. Ни денег. Никто не скажет ей, что делать дальше. Никто не будет заботиться о ней. Это и есть свобода?       Она кажется пустой.       Заезжая на стоянку мотеля, Вилланель паркуется и поворачивается к Еве.       — Ладно, — говорит она. — Ладно. Я схожу в номер и сразу вернусь. Если меня не будет больше пяти минут или ты увидишь что-то страшное, просто уезжай, хорошо? Забирай машину. Не геройствуй.       Ева выглядит так, будто хочет возразить, но сдерживается и кивает.       — Скоро увидимся.       — Скоро увидимся, — повторяет Ева.       Эти слова ударяют под дых. Выдавив слабую улыбку и как можно тише закрыв дверь машины, Вилланель удаляется во мрак ночи. Она вдыхает, заполняя легкие кислородом, и выталкивает из головы все мысли, кроме той, что ждет ее в номере мотеля. В комплексе тихо, почти во всех номерах темно, и ее шаги по тротуару звучат громче, чем хотелось бы, как тиканье таймера, отсчитывающего время. Как только она собирается войти в коридор, она поворачивается обратно к Ленд Роверу. В темном салоне машины она едва может разглядеть очертания Евы, на которую падает свет уличного фонаря. Она запоминает это — этот момент. То, как Ева выглядит в темноте. Откладывает это воспоминание на потом и поворачивается к коридору, начиная проходить мимо номеров с выходящими на улицу окнами, пока не добирается до своего.       Свет включен.       Выудив ключ из кармана, Вилланель вставляет его в замок. С пронзительным скрипом дверь открывается. Нажимая на ручку, она распахивает дверь, открывая вид на крупную фигуру в черном шерстяном пальто.       — Ах, здравствуй, Оксана, — говорит Константин, поворачиваясь к ней лицом. — Я надеялся, что ты объявишься. Думаю, пришло время нам немного поболтать.       Вилланель входит в комнату, позволяя двери закрыться за собой.