Down, down under the earth goes another lover

      С тех пор, как ушла Вилланель, прошло всего тридцать секунд, а ощущение, будто года три. Каждая проходящая секунда поклевывает Еву, словно сердитая птица. Двигатель Ленд Ровера, работающий на холостых оборотах, издает долгий, дрожащий вздох, а затем беспокойно вибрирует. Ева чувствует то же самое. Тело гудит от чего-то, что она может попробовать на вкус, но до чьего названия не может дотянуться. Она ощущает, как это чувство нарастает из глубин тела, распуская стебли по горлу, высовывая их изо рта, проникая во все слабые места и разрывая их на части.       Лениво подняв пальцы, она снова нащупывает защелку бардачка и начинает играться с ней, издавая резкие и ровные стуки метала о пластик, как метроном, отмеряющий отсутствие Вилланель.       Неужели так все и закончится? Ева гадает, почему она вообще согласилась остаться с ней, почему поехала на темную парковку на окраине города поздней ночью с известной, обученной убийцей, которая уже пыталась убить ее раньше и имеет достаточно причин убить ее сейчас. Ева ясно, как божий день, видит, как Вилланель обходит машину и всаживает ей пулю в голову. Разбивает окно, чтобы просунуть внутрь руку и задушить ее, возможно, ремнем безопасности, как в каком-то кошмаре совета безопасности.       И все же...       Я чувствую, когда я с тобой.       И все же не Вилланель обладает силой ранить, убить в этих совершенно запутанных отношениях. Уже нет. В этой игре — не в кошки-мышки, не совсем, скорее в кошки-кошки друг с другом, а в мышки-мышки для других людей — все козыри в руках Евы, не так ли? Вилланель сама сказала, что Ева знает о ней практически все, даже то, что она могла использовать, чтобы причинить ей боль. И когда она вытащила последний козырь из своего рукава, когда она собрала всю силу, которую ей дала Вилланель, когда у нее в руках была вся Вилланель, что она сделала?       Щелчок.       Ева смотрит на себя в зеркало заднего вида; отражение одновременно и слишком близко, и слишком далеко. Она думает об Эмбер, бедной милой Эмбер, в одиночестве истекающей кровью на холодном тротуаре. О Елене, так и не узнавшей правды о смерти своей подруги. О Кенни, который работал с ней все эти годы, который помог раскрыть ей весь заговор, а в итоге получил лишь укол в шею. Три страдающих человека, единственным грехом которых было знакомство с Евой.       А теперь Вилланель. Ей и раньше причиняли боль, да, но это, эта боль глубже. Поражающая, жестокая и верная, перерезающая ее аорту, проливающая ярко-красную кровь на них обеих. Потому что это она и делает, не так ли? Да, Вилланель убивает людей, но Ева тоже причиняет им боль. И делает это так, что эта боль их меняет, наказывает их за их слабость, их доверие. По крайней мере, у Вилланель хватает порядочности проследить за тем, чтобы они не чувствовали боль после. Чтобы они ничего не помнили.       Ты только берешь, и берешь, и берешь.       Цифры на часах приборной панели меняются; их движение привлекает внимание Евы, на мгновение отвлекая от собственного отражения. Прошло уже две минуты. Две минуты с тех пор, как ушла Вилланель, и до сих пор единственное, что пугало Еву, — это она сама.       Щелчок.       Вилланель уже должна была вернуться. Осознание обрушивается на нее ледяным дождем; в животе что-то трескается и растекается от опасения при мысли о том, что могло ожидать Вилланель в номере мотеля.       Потому что, откровенно говоря, когда она думает о Елене, о Кенни и даже об Эмбер, она... ничего не чувствует. Может, сожаление от того, что до этого дошло. Но не печаль, не глубокое чувство раскаяния, которое она, наверное, должна испытывать. Разум так основательно отделился от этих чувств, что кажется, будто она наблюдает за всем происходящим из-за звуконепроницаемого стекла. Да, она может колотить по нему, может кричать и брыкаться, но это ничего не изменит. Ей пришлось это сделать. Пришлось. Точно так же, как ей пришлось скопировать тот отчет. Так же, как пришлось попросить Кенни покопаться в базах данных МИ-6. Ей пришлось выложить все прессе. Пришлось.       Но Вилланель? Мысль о Вилланель, в одиночестве истекающей кровью на тротуаре, попавшей в засаду и накачанной наркотиками в своей квартире, выпотрошенной в каком-то уродливом номере отеля, — и Еву охватывает румянец от лихорадочной ярости. Извивающаяся змея гнева переплетается и с чем-то другим, чем-то настолько богатым и загадочным, что она не осмеливается назвать это своим именем. Вместо этого она позволяет ему обвиться вокруг своей шеи и крепко сжать.       Щелчок.       Ты — моя.       Щелчок.       Я — твоя.       С резким щелчком бардачок аккуратно открывается. На ожидающую ладонь падает что-то блестящее и серебристое. Пистолет Вилланель. Заряженный, судя по его весу.       Ева недолго смотрит на пистолет, а затем поднимает взгляд на черный фасад мотеля. Капли дождя, скатывающиеся по ветровому стеклу, придают зданию искаженный вид, напоминающий кривые зеркала. Место, где сходятся сотни отражений. Она представляет себе сотни отражений Евы и Вилланель, пересекающих отдельные нити судьбы, но разбитых на пары в номерах, каждая из которых разыгрывает свою собственную постановку. В одной из них они крепко спят. Вилланель занимает слишком много места на гостиничной кровати, а Ева извивается вокруг нее. В другой Вилланель стреляет Еве в спину. В третей они наверняка трахаются до умопомрачения, а за четвертой дверью Ева седлает Вилланель на кровати и вонзает нож ей в живот. И где-то среди этого лабиринта коридоров и номеров притаилась комната с открытой дверью и включенным светом, ожидающая, когда эта Ева выйдет на сцену и присоединится к своей собственной постановке.       Обхватывая пальцами рукоятку пистолета, она снова думает о Вилланель. Не о сломленной и ранимой Вилланель во время их ссоры в столовой, а о наглой и дерзкой Вилланель во время их погони с Надей, когда она залезла в машину и спросила: «Ты мне доверяешь?» И Ева доверяет. Она доверяет ей. Не так ли? Доверяла ей все это время.       Ты — моя.       Дверь машины распахивается. Ева ступает в сырую ночь, направляясь к потемневшему мотелю.       Наружные коридоры, проходящие по периметру мотеля, погружены в тень, скрытую от лунного света, так что не так уж и сложно заметить полоску света, отбрасываемую незапертой дверью; она как маяк. Ева тихо ступает по коридору в сторону номера, навострив уши на признак любого звука, любого движения. Она ничего не слышит. Медленно толкая дверь плечом, она переступает порог, держа пистолет перед собой.       В дальнем конце номера, лицом к ней, стоит грузный мужчина в черном шерстяном пальто. Ева замечает Вилланель, прижатую к стене, с широко раскрытыми глазами от обвивающих ее горло мужских рук. Скрип открывающейся двери не привлекает его внимания, но даже в мрачных тенях, завладевших номером, она видит, как Вилланель резко переводит на нее взгляд. Она похожа на испуганного оленя, безрассудно прыгнувшего под колеса проезжающей машины.       — Убери от нее свои клешни, уебок.       Это привлекает его внимание.       — А. Ева Поластри, — говорит он через свое плечо и слегка ослабевает свою хватку на шее Вилланель, но не убирает руки. — Рад наконец-то познакомиться с тобой.       — Я сказала, отпусти ее.       Наконец повернувшись, чтобы посмотреть на нее, он замечает пистолет. Согнув колени, Ева поднимает другую руку, чтобы схватить пистолет и ею, принимая стойку Уивера. Приподняв бровь, мужчина в последний раз сжимает горло Вилланель, но сдается, поворачивается к Еве с поднятыми руками и делает шаг в ее сторону. Вилланель, теперь свободная, не шевелится, а только смотрит на них отсутствующим взглядом.       У мужчины седые и лысеющие волосы, а щеки и подбородок покрывает борода цвета соли с перцем. Еве кажется, что он похож на персонажа, которого можно увидеть на бутылке русской водки, вероятно, чокающегося с танцующим медведем.       Константин, предполагает она.       — Знаешь, Ева Поластри, — говорит Константин; в его голосе слышится несвоевременное веселье. — Ты доставила много проблем. Больших проблем. Мне. Своим начальникам. И ей.       Он кивает в сторону Вилланель, которая остается неподвижной и смотрит не на Константина, а на Еву, на пистолет в ее руке.       — Меня это удивило. Потому что ты, ну... ты не выглядишь как человек, который может доставить столько проблем. Я ожидал такого от Оксаны, но от тебя? — смеется он; лай разносится по номеру, как раскат грома. — Но знаешь, как говорят — это всегда те, кого подозреваешь меньше всего.       Ева не уверена, к чему все это приведет, но чем дольше он сосредотачивается на ней, а не на Вилланель, тем больше времени будет у Вилланель, чтобы выйти из этого состояния и убраться отсюда к чертовой матери. Ева пытается глазами принудить ее к движению, но глаза Вилланель пусты; они впитывают, но ничего не отражают в ответ.       — Но думаю, твое время доставлять неприятности вышло. Думаю, тебе позволяли бежать, и бежать, и бежать, но твой поводок натянулся. Потому что я все еще держу этот поводок. Может, он затянут не на твоей шее, но уж точно затянут на ее. На шее Оксаны.       Вилланель непроизвольно корчится при упоминании своего прежнего имени. Ее взгляд перемещается на Константина, и Ева видит в нем кровавую ярость.       — Убей ее, — говорит Константин, поворачиваясь к Вилланель. Он указывает пальцем на Еву. — Убей Еву Поластри.       Ева знает, что она могла бы это сделать. Убить ее. С оружием у нее, может, и есть шанс, но не слишком большой. Убийца быстра, как ласка, и безжалостна.       Вилланель подносит руку к своему уже покрытому синяками горлу и потирает его, но в остальном остается неподвижной. Константин облизывает губы и смотрит на нее, а затем снова на Еву. Он поворачивает голову туда-сюда, смотря то на одну, то на другую женщину. Постепенно к нему приходит осознание, как медленно поднимающееся над горизонтом солнце.       — Оу, — просто говорит он и снова смеется, но в его смехе нет юмора, а лишь сардоническая нотка. — Понятно. Ясно, ясно, ясно.       Он поворачивается к Вилланель. Ева на полдюйма поднимает пистолет, направляя ствол на его спину, где пуля пробьет сначала его плечо, а затем и сердце.       — Вот, значит, как? — спрашивает Константин, стоя в полутора шагах от Вилланель. Она не смотрит ему в глаза, глядя через его плечо исключительно на Еву. — И это твоя благодарность? За то, что я вытащил тебя из той тюрьмы? За все те годы, что я одевал и кормил тебя? За то, что заселял тебя в хорошие квартиры и красивые номера? За то, что подчищал за тобой?       Его голос становится громче с каждым словом, пока практически не превращается в крик, будто он ругает собаку, которая не выполнила команду. Он наклоняется к Вилланель, каким-то образом возвышаясь над ней, несмотря на их одинаковый рост.       — Назад, — рычит Ева.       Услышав ее голос, Константин выпрямляется, снова поднимая руки. Его пальцы дергаются, как будто он хочет снова пощупать горло Вилланель, раздавить ей трахею, но передумывает.       — Тебя ждет такой же конец, — говорит он. Теперь его слова звучат пусто, из них просочилась вся резкость. В них есть почти что-то печальное. Он медленно разворачивается и делает шаг к Еве. — Конец всегда один и тот же.       — Не правда.       — Правда. Ты отдаешь ей все. Свою жизнь. Свои деньги. Свой разум. Она все заберет, но ей будет хотеться все больше, и тогда ты тоже окажешься на моем месте. Ты же читала об Анне? Видела, что произошло с Надей. А теперь я. Ты знаешь, что происходит с людьми, которых она любит.       Любит.       У Евы дрожат губы. Безымянное чувство сильнее сжимает ей горло, обвивается вокруг руки. Она чувствует его на пальце, лежащем на спусковом крючке пистолета. Оно оживает, услышав собственное имя, услышав свое признание, получив разрешение.       Она думает о своем бывшем муже Нико. О всех своих друзьях, которых она держала на расстоянии вытянутой руки. О своей матери в Америке, об их случайных звонках два раза в год. О неглубоких связях, которые она установила в мире, исчезающих вместе с приливом. Взгляд скользит к Вилланель, к ее отчужденным, кошачьим глазам и прекрасным высоким скулам. Она вспоминает фотографии тела Фрэнка, висящего выпотрошенным и кастрированным с размазанной повсюду кровью, как краска в студии художника. Неужели это тот человек, который мог бы полюбить настоящую Еву? Неужели лишь кто-то, способный на такое интенсивное, беспощадное насилие, мог бы не дрогнув смотреть на темную сторону Евы? Мысль об этом, мысль о том, что ее видят, приводит в трепет.       — Думаешь, она бы сделала то же самое ради тебя? — спрашивает Константин. — Защитила бы тебя? Убила бы близкого ей человека ради тебя? Нет. У нее мозги так не работают. Ты умрешь, а она пустится в свое следующее приключение, совсем о тебе не вспоминая.       — Ты этого не знаешь.       — Не знаю? — говорит он с легким смешком, на мгновение оглядываясь на Вилланель. — Думаю, сейчас я это знаю лучше остальных.       Но Вилланель уже доказала его неправоту, она уже убивала ради Евы, хотя и не должна была. С таким же успехом она могла бы всадить пулю ей в голову и сбежать с Надей, ну или убить их обеих. С тем же успехом, но она этого не сделала. Она этого не сделала. Ева облизывает губы, напрягая палец на спусковом крючке.       — Она паразит, Ева, — продолжает Константин. В его голосе нет мольбы, он просто похож на человека, пытающегося поделиться своими знаниями перед смертью. Должно быть, он уже понимает, к чему все приведет. — Как та голодная гусеница, она заползает в твою голову и съедает все до тех пор, пока не остается ничего. Только она.       Только она.       Еве хочется рассмеяться, потому что Вилланель уже это сделала. Залезла к ней в голову и поглотила абсолютно все — работу, жизнь, эмоции Евы.       Ты — моя.       На этот раз она знает, что защитный механизм не сработает, поэтому не ждет. Она знает, что единственное, что отделяет ее от выстрела, — это электрический импульс, проходящий по нервам, который прикажет пальцу приложить пять фунтов давления, необходимого для нажатия на спусковой крючок.       И она на него нажимает.