Глава 27: Плыви сладко, держись крепче
5 января 2023 г., 02:55
Примечания:
Hysteric – Yeah Yeah Yeahs
*20 минутами ранее*
Вилланель позволяет двери захлопнуться за собой; резкий щелчок напоминает ей о том, что она внезапно оказалась в обезоруживающем одиночестве.
Это одиночество не должно ощущаться так странно. Большую часть своей жизни она провела в этом пространстве одиночества, жалась по его углам, яростно защищала его, как свое логово. Но всю свою жизнь, и жизнь до нее, с тех самых пор, как она была сопливой маленькой девочкой на школьной площадке, она знала, что отрезана от других, отодвинута на задний план, обречена всегда быть по другую сторону окна и лишь заглядывать внутрь. Конечно, она могла подражать другим людям, повторять их движения — есть, когда ели они, смеяться, когда смеялись они, плакать, когда плакали они, тренировать свой голос, чтобы он выделял ноты, обозначающие радость и грусть, утешение и сочувствие, но все это было фальшью. И всегда было фальшью, как криво наложенный объект, всегда немного левее нужного. Как одна перегоревшая лампочка, из-за которой гаснут все остальные.
Но Ева... Они больше не одиноки в своем одиночестве; нити их прежних жизней аккуратно оборвались, оставляя их парить, как воздушные шары в стратосфере, порознь, но в одном и том же путешествии в безвоздушную пустоту. Шагнуть в это одиночество — все равно что вернуться в прерванный сон. Если Вилланель присмотрится достаточно внимательно, она увидит швы, скрепляющие все воедино. Она гадает, а не были ли эти швы здесь всегда, игнорируемые ее безумным стремлением жить настоящим? Можно ли жить во сне столько, что забываешь, что это сон? И где она сейчас? Вновь погрузилась в сон или отошла от него?
Перед ней раскинулись бесконечные нити, расходящиеся от ее рук, от ее ног, тянущиеся, как паутина, заполненная мухами, заполненная призами, взывающими к ее вниманию, поющими сладкую песню сирен в муках собственной гибели. Мольба о смерти в мелодии, синхронизированной только с ушами Вилланель. Выбор. Внезапно перед ней открывается выбор, появившийся после освобождения от Константина, от «Двенадцати». Будто из кромешной тьмы она резко ступила на ослепляющий свет. Эта какофония ошеломляет. Настолько, что долгое мгновение она стоит парализованная прямо за дверью, и только громкий гул здания заглушает ее паническое дыхание.
Можно ли прожить в клетке так долго, что забываешь, что это клетка? Можно ли прожить в клетке так долго, что решаешь остаться, даже если дверь открывается?
Вилланель облизывает губы, гадая, Ева — это настоящая свобода или очередная клетка? Может, она просто передает поводок из одной руки в другую? Но имеет ли это значение прямо сейчас, в этот момент? В одном она уверена — она не вернется в клетку, в которую ее посадили «Двенадцать», пусть и позолоченную, но настолько тесную, что у нее сводило плечи.
Она громко вздыхает, злясь на себя. Ее мозг и разум не были созданы для этого. Для решения глубоких проблем. Для созерцания самой себя. Ее разум борется и ворчит, пытаясь понять себя. Она научилась узнавать, чувствовать себя через других людей, через свое влияние на них. Но здесь, в этом коридоре, никого нет. Только Вилланель, простирающаяся, как зал бесконечных зеркал, направленных друг на друга и вечно расширяющихся, но ничего не отражающих.
Она чувствует себя опустошенной. Ей нужен сахар.
Двери лифта раздвигаются, и ее встречает кабина, словно кокон, словно место, где можно отдохнуть и привести себя в порядок. Где можно проанализировать месиво из ее мозгов и внутренностей и придать им форму Вилланель, всемирно известной убийцы. Хищницы. Абсолютно покорившейся и отправившейся в пекарню, чтобы принести завтрак своей... девушке? Партнерше? Цели?
Отлично, думает Вилланель. Двери лифта снова открываются, чтобы спустить ее на первый этаж здания. Еще будет, о чем подумать.
Выходя из стальной двери, она пугает пару голубей, ковыляющих по тротуару; их неистовые свистящие взмахи крыльев отрывают ее от нехарактерного созерцания. Слегка касаясь двери пальцами, она наблюдает, как они пытаются спастись. Однажды, в другой жизни, она прочитала, что голуби — одни из самых сильных и ловких летунов в природе. Как ужасно, думает Вилланель, обладать такими удивительными качествами и быть проклятыми издавать такие нелепые звуки. Но вот и она — прекрасная и смертоносная, полная удивительных качеств. И в чем же ее проклятие?
Ее внимание привлекает пекарня на другой стороне улицы. У нее текут слюнки. Она почти чувствует их вкус. Пончики. Выпечка. Может, у них даже будут эти утренние сэндвичи. Она полагает, что им понадобится белок, раз они будут в бегах в обозримом будущем. Она собирается сделать шаг, но замирает; дверь покачивается в ее руке.
Вилланель сглатывает. Ветерок щекочет волосы на затылке и пробирается внутрь здания. Она должна закрыть дверь, а по возвращению воспользоваться магнитными ключами Евы.
Но...
У нее на руках будет куча еды. И она не особо-то и смотрела, как Ева открыла эту дверь. Разве это не будет подозрительно? Женщина, возящаяся с закрытой дверью с кучей еды? Ведь это определенно привлечет внимание.
Где-то дергается муха, попавшая в паутину.
Нагнувшись, Вилланель поднимает выброшенную пивную бутылку, втискивает ее в дверной косяк и отпускает дверь, оставляя ее приоткрытой, но только на дюйм.
***
Она листает последний выпуск журнала «Вог» в ожидании утренних сэндвичей, когда чувствует это. По ее плечам проносится ток, и волосы на теле встают дыбом. Внутри срабатывает какая-то тихая сигнализация, заставляя ее насторожиться. Она быстро оглядывается, пробегая глазами по каждому лицу в маленьком магазинчике в поисках, в поисках того, что привлекло ее внимание, как камешек, брошенный в пруд. Глянцевые страницы журнала шуршат под ее подрагивающими пальцами. Позади нее кто-то смеется. Она чуть было не перерезает им горло столовым ножом. Поблизости ничто не выделяется. Никакой опасности, никакого крепкого мускулистого мужчины, прячущегося за растением или загораживающего дверной проем. Ничего. Внезапно ее мысли возвращаются к зданию. К квартире. К... — Ева. Сколько времени уже прошло? Сколько времени нужно, чтобы приготовить сраный сэндвич? Вилланель смотрит на настенные часы и черт, отведенные ей десять минут уже давно прошли. Вообще, прошло уже почти двадцать минут, а этого времени достаточно, чтобы... Отбросив журнал, Вилланель выбегает из пекарни, не обращая внимания на отчаянные призывы женщины за прилавком, держащей их сэндвичи. Она несется изо всех сил, чуть было не врезаясь в дверь, которая теперь плотно закрыта, а поблизости не видно пивную бутылку. Она бесполезно проводит руками по лицу, ища какой-нибудь шов, какую-нибудь деталь, чтобы открыть дверь, а затем ударяет по ней кулаком с такой силой, что у нее щиплет запястье. — Еб твою мать, — рычит она, вытаскивая из кармана ключи Евы. Пальцами она нащупывает магнит и бесцеремонно проводит им по металлической поверхности двери. Ничего не происходит. Она делает это снова и снова, проводя им взад и вперед так усердно, что на двери остаются следы. Как по волшебству, подумала тогда она, когда эту дверь открыла Ева. К черту волшебство. Оно не реально. Это все иллюзия. Ложь. Но это? Эта нужда? То, что она испытывает сейчас, что она испытывает к Еве? Здесь нет никакой лжи. Только сила правды. Что-то за металлом щелкает. С жалобным скрипом дверь распахивается.***
Первое, что замечает Вилланель, — это запах. Кислый и острый, как перебродивший фрукт, он просачивается в коридор, попадая ей в нос, когда она выходит из лифта. Он так неуместен в затхлом коридоре. Пульс учащается. Вытаскивая пистолет из кармана куртки, она инстинктивно проверяет, заряжен ли он, а затем опускает руку с ним, преодолевая короткое расстояние до квартиры. Дверь, конечно же, не заперта и распахнута настежь, словно насмехаясь над ней. Тебя не было рядом, говорит она. Ты не смогла ее защитить. Гнев закипает внутри Вилланель. Выпрямившись, она хорошенько пинает дверь с такой силой, что она чуть было не отскакивает назад и не врезается ей в лицо, когда она врывается внутрь. Встречает ее только тишина. Ботинки прилипают к дешевому линолеуму. Опустив взгляд, Вилланель быстро обнаруживает источник, глубоко вонзившийся в лицо очень большого, очень мертвого мужчины на кухонном полу; его кровь смешалась с бледно-янтарным шампанским, как акварель. — Ева? — кричит Вилланель, все еще не отрывая взгляд от мертвеца. Она не узнает его. С другой стороны, его лицо ведь наполовину превратилось в мякоть. В квартире нет ни единого движения. Значит, Евы здесь нет. При осознании этого ее мозг фокусируется, как автомобиль, выезжающий на скоростную полосу. Присев на корточки, Вилланель начинает обыскивать мертвеца, распахивая его пальто и хлопая по карманам в попытке найти хоть что-нибудь. Она находит поддельный паспорт и отбрасывает его в сторону. Пачка евро. Пачка американских долларов. Затем, к счастью, она нащупывает телефон. Используя руку мертвеца, она разблокирует телефон и открывает журнал вызовов, набирая последний номер. Она слышит гудок, еще один, а затем связь устанавливается. — А, Вилланель, — отвечает голос. В животе что-то переворачивается. Она узнает этот голос. — Я все думал, когда же ты позвонишь. — Рэймонд, — рычит она. — Ой, — отвечает Рэймонд. — Ты что-то потеряла? Вилланель только рычит. Снова. — Уж ты должна знать, что не стоит оставлять свои игрушки без присмотра, — говорит он. — Знаешь, я давно хотел убить тебя. Но думаю, что смогу подождать. Еще немного. Потому что думаю, мне понравится убивать ее у тебя на глазах. Думаю, мне это очень понравится. Одним выстрелом двух зайцев и все такое. — Я с тебя живьем шкуру сдеру, — шипит в телефон Вилланель. — А ты меня еще поблагодаришь, потому что так твоя сраная морда будет выглядеть только лучше. Ты будешь выглядеть как ощипанная птица, и я зажарю тебя на вертеле на глазах у твоих уродливых детишек, и они тоже будут мне благодарны. За то, что я убила их родителя, из-за которого они вышли такими страхолюдинами. — Как всегда очаровательна, — легко говорит Рэймонд. — Однако тебе повезло, сегодня я великодушен. Я отправлю тебе координаты и время, чтобы мы смогли встретиться и все обговорить. Как старые друзья. — Дай ей телефон, — встревает Вилланель. — Что? — Дай Еве телефон, — повторяет она. Рэймонд мычит; неустойчивое соединение создает помехи на линии. — Нет. Она не в состоянии разговаривать. У Вилланель сводит живот. — Тогда как я пойму, что она все еще жива? — Видимо, никак, — отвечает Рэймонд. — Но если ты не придешь, я точно ее убью. А с тобой увидимся позже. Впрочем, выбор за тобой. После трех коротких гудков связь обрывается. Вилланель с мгновение смотрит на телефон, а затем встает. Перешагнув через мертвеца, она направляется к кухонному столу и берет вторую бутылку шампанского. Повернувшись, она снова переступает через мертвеца, огибает подлокотник дивана и плюхается на подушки, разрывая фольгу на крышке бутылки в ожидании, пока телефон снова завибрирует.***
Вилланель просыпается от вибрации телефона на кофейном столике из гофрированного картона. Она не сразу понимает, сколько проспала, она понимает только то, что на улицу успели опуститься сумерки, а пустая бутылка из-под шампанского выскользнула из ее пальцев в какой-то момент ее незапланированного сна. Голова раскалывается от переизбытка алкоголя и сахара и недостатка воды; ощущение такое, будто кто-то стучит камнями изнутри черепа. Запах становится невыносимым; разлитый алкоголь смешивается со слабым, сладковатым запахом гнили, который только начинает проявляться. Вилланель на долгое мгновение закрывает глаза, слыша только тихое жужжание мух, прилетевших на пир. Никто не пришел за телом, запоздало думает она. И жаль, что не пришли. Жаль, что она не сможет выместить на них часть этого гнева, когда-то бурлившего, но теперь остывающего и застывающего, прямо как кровь мертвеца на полу. Они должны знать, что она все еще здесь, и наверняка ждут, как падальщики, когда хищник насытиться и покинет свое убежище. Вот только они и не догадываются, что сейчас и она падальщик. Сидит на добыче, которая ей не принадлежит. Текст сообщения представляет собой набор координат и время — 9 утра. Гугл сообщает ей, что координаты указывают на лесную дорогу на севере, на что-то вроде мелиорированного леса вокруг старого карьера. Ей нужно выдвигаться, если она хочет приехать вовремя и поспать еще несколько часов. Живот урчит. И поесть. Она с тоской думает об утренних сэндвичах. Встав с дивана, Вилланель тащится к зеркалу в ванной, в котором ее лицо отражается наполовину в свете, наполовину в темноте. Она убирает волосы назад во что-то более практичное и замечает потемневший синяк на своей шее, маленький, всего лишь след от укуса. Она подносит к нему палец и слегка касается, а затем усиливает давление, ища боль, ища воспоминание о нем. Она ничего не чувствует. Холодное оцепенение от предстоящей задачи уже завладело ее разумом. Он пустеет, но не так, как в пещере. Внутри ничто не отзывается эхом. Он переполнен в своей пустоте. Она возвращается в гостиную, хватает свой пистолет, телефон, пачку евро и ключи Евы, а затем выходит из квартиры в поисках машины.
