Down, down under the earth goes another lover

      В другое время, в другой жизни, Ева, как ни странно, сочла бы это захватывающим.       Конечно, так бы посчитала та ее часть, которая неразрывно связана с ревностью, которая ярко разгоралась, когда она наблюдала, как агенты на поле успешно выполняют миссию, приводя в действие то, что она и другие «кабинетные жокеи» планировали и теоретизировали в относительной безопасности офиса МИ-6. Сапоги в грязи. Сколько бы она отдала, чтобы почувствовать пыль на своей коже. Запах пота, адреналина. Почувствовать, как дверные петли прогибаются и щелкают под ее ботинком.       Конечно, это та же самая ее часть, которая всегда сосредоточена на чем-то другом, на чужом газоне в поисках зелени. Она отводила взгляд, тоскливо мечтая о чем-то лучшем, вместо того, чтобы разбираться с тем, что было у нее под носом.       Но теперь, лежа поперек заднего сиденья движущегося автомобиля, со связанными руками и ногами, чувствуя запах затхлости собственного пота и крови, собравшихся во внутренней стороне мешка, теперь, не видя ничего, кроме чернильной, непроницаемой тьмы, теперь она полностью осознает эту часть такой, какая она есть.       Неебически тупой.       Так что теперь, совершенно точно похищенная, пялящаяся в пустоту всех своих ошибок, ощущая на себе вес каждого принятого решения, Ева делает то, что, честно говоря, сделал бы любой другой на ее месте.       Она кричит.       Ну, вопит. Хотя, скорее, поет йодлем, пронзительно, но в то же время угрожающе. Разрывающий горло звук, настолько первобытный, что поселяет в человеке глубокий страх и остается эхом еще долго после того, как заканчивается сам. Вот только он не заканчивается, потому что черт, Еве нечего терять, поэтому вдобавок она еще и дрыгает ногами, наклоняясь, чтобы попинать спинку водительского сиденья, как капризный ребенок. Сухожилия на ее связанных запястьях и плечах горят, держа на себе весь ее вес, но Ева вкладывает еще больше сил в свой сдержанный бунт. Она червяком извивается на заднем сиденье, используя свой маленький, но мощный пресс, чтобы покачивать бедрами и набирать обороты.       А потом мир с визгом останавливается, и она летит вперед, к сожалению, скатываясь в щель между передним и задним сиденьями, в неглубокий каньон, совершенно непреодолимый в ее нынешнем состоянии. Она открывает рот, чтобы снова закричать, когда внезапно на ее горле оказывается чья-то рука, и толстые, похожие на сосиски пальцы сжимают ее трахею. Она пытается завопить, запеть йодлем, да что угодно, но воздуха хватает только на пронзительный писк, похожий на сдувшийся воздушный шарик.       — Не порть мне веселье, — раздается резкий голос с переднего сиденья. Ева узнает в нем человека, который одолел ее в квартире. Наконец-то ее поймал. — В моей жизни... так мало вещей, которые мне нравятся. Ты и понятия не имеешь. Вообще, это довольно печально. Но я очень долго ждал этого момента. И если ты заставишь меня убить тебя сейчас, то все испортишь.       Не найдя достаточной мотивации в причитаниях своего похитителя, Ева готовится к новой атаке на спинку его сиденья. Однако он, должно быть, чувствует, как она напрягается, потому что прежде, чем она успевает хотя бы шевельнуться, воздух полностью покидает ее легкие, а его хватка усиливается, как тиски. Ева воображает, что ее лицо под мешком, вероятно, синеет, когда она начинает видеть звезды — маленькие точки света на фоне черноты.       — Хочешь, чтобы я тебе снова рот заткнул? — пытается мужчина, меняя тактику. — Разве ты не хочешь встретить смерть хоть с каплей достоинства?       Привлекательное предложение. Примечательно, что какой-то грубиян не задушил ее до смерти на заднем сиденье машины и не выбросил ее тело на обочину дороги где-нибудь в сраной глуши Великобритании. Это был бы довольно бесславный конец. Еве кажется, что она заслуживает немного лучшие проводы, чем эти. Лишь слегка.       И на нее вдруг накатывает такая усталость. Забавно, как это происходит, когда кто-то высасывает из тебя жизнь. Подрывает твою способность поднимать шум. Вилланель все равно нашла бы способ устроить сцену, думает Ева. И это ошибка — думать о Вилланель, потому что из-за этого ей правда начинает хотеться махать руками, а это так контрпродуктивно по отношению к тому, к чему она стремится. Потому что пошла она на хуй, серьезно. У нее была одна задача. Убить Еву. Или хотя бы не отвлекаться. А она даже этого не смогла сделать. Ева не знает, на кого злится больше — на Вилланель за то, что она пропала черт знает где, или на себя за то, что доверилась ей. Наверное, на них обеих, потому что, откровенно говоря, ярости в ней хватит на всех.       Похоже, мужчина воспринимает ее молчание как согласие, потому что ослабевает свою хватку и толкает ее плечи, швыряя обратно на заднее сиденье. В тот же миг воздух врывается в ее легкие огромным, головокружительным толчком. Здесь, на этом заднем сиденье, достоинством и не пахнет, но, по крайней мере, ей не заткнули рот кляпом.       Машина возобновляет движение. Ева, вопреки своему здравому смыслу (он у нее вообще остался?) позволяет себе погрузиться в ритм движения автомобиля. Неспособная видеть или слышать что-либо, кроме приятного гула двигателя, она представляет, что находится в утробе матери. Запертая с человеком, собирающимся ее убить. Словно близнец, ожидающий поглощения своим родным братом и наслаждающийся несколькими отведенными ему минутами покоя.       Еве приходит в голову, что ее похититель, должно быть, использовал какое-то вещество, чтобы ее усыпить. Она не видит, что происходит за окном, но чувствует, что прошло уже много времени. Однако она ничего не может вспомнить, и от этой мысли ее бросает в дрожь. Она с той же легкостью могла заснуть и уже никогда не проснуться. Как свеча, погасшая между двумя влажными пальцами. Эта мысль пронзает ее, словно молния, и она садится прямо, больше не шатаясь. Проснувшись.       — Почему ты не убил меня? — спрашивает она, в основном, чтобы скоротать время. — Мне нечего тебе дать. Я не скажу тебе то, чего ты уже не знаешь. Убить меня проще, чем тащить через полстраны.       — Проще, да, — задумчиво отвечает мужчина. Его голос нежнее, чем должен быть у наемного убийцы. Хотя уж ей ли не знать, что даже убийцы могут проявлять нежность? Фу. — Но я устроил встречу с нашей общей подругой. Это драматично, знаю, но в последнее время мне так редко выпадает возможность засучить рукава и повеселиться.       Такое впечатление и создается, думает Ева. Будто ему весело. Она думает о Вилланель, стоящей над трупом Нади. О других ее убийствах. Она бы чувствовала то же самое. Будто все это просто забава. В каком же мире оказалась Ева. Или, скорее, какому же миру она принадлежит.       — Это может тебя удивить, но Вилланель может быть настоящей занозой в заднице, — продолжает мужчина.       — Похоже на нее, — отвечает Ева, откидывая голову на окно. Она прислоняется к нему, пока не чувствует, как стекло стучит по ее черепу, сохраняя ей бдительность.       — Она отняла у меня кое-что, — говорит он. — То, что я держал близко к сердцу. Так что я отплачу ей тем же. Я выбрал хорошее уединенное местечко, где убью тебя у нее на глазах. Чтобы она поняла, каково это.       Ну и клоун, думает Ева. Вилланель столь же постоянна, как котенок, играющий с клубком бечевки. Ева не могла удержать ее внимание в течение и десяти драгоценных минут, а этот мудак полагает, что она организует какую-то операцию по спасению? Или что ей хотя бы не все равно, что она умрет? Способна ли она вообще заботиться о другом человеке? Знает ли он, что она из себя представляет?       Пф. Это забавно, и поэтому она смеется. Выпускает низкий, медленный смешок.       — А потом я убью и ее.       А вот это действительно забавно. Этот человеческий рулетик полагает, что каким-то чудом тронет Вилланель. Эту проныру на стероидах. Состоящую из скорости и сосредоточенности, такую же скользкую, как рыба. Чем сильнее ты ее сжимаешь, тем легче ей вырваться из твоей хватки. И как только ты решишь, что она у тебя в руках, она развернется и откусит тебе палец.       Ему потребуется серьезно переосмыслить свои планы, чтобы убить Вилланель.       По крайней мере, она на это надеется.       Поверхность под шинами меняется: от гладкого асфальта до чего-то шероховатого и гравийного. Машина дергается, когда они, по всей видимости, переезжают какой-то бордюр, и Еву снова чуть было не выбрасывает между передними сиденьями, но она кое-как умудряется не размозжить свою голову об окно. Теперь они едут по грязи, мягкой и скользкой от дождя. Ева чувствует, как колеса заносит на повороте.       — Мы уже приехали? — спрашивает она с легким намеком на детское нытье. Она подумывает попросить его заехать по дороге в Макдональдс. Бывают последние блюда и похуже.       — Вообще-то, да.       На этот раз машина останавливается мягко. Ева слышит, как открывается дверь со стороны водителя, а затем открывается и задняя дверь у ее ног. В салон врывается прохладный влажный ветерок. И запах мха и грязи. Должно быть, они где-то в лесу.       — Вылезай, — ворчит мужчина. Ева не двигается с места. — Я сказал, вылезай.       — Слушай, мудила, если ты вдруг забыл, я ничего не вижу, — отгрызается в ответ Ева, отбиваясь от него ногами, как будто пытается попасть в пиньяту. — Я даже не знаю, где ты.       Она снова начинает брыкаться, но прежде чем успевает попасть по его животу, носу или чему-нибудь еще, он хватает ее за обе ноги и тянет, из-за чего салон пронзает скрипучий звук кожи, скользящей по коже. Чужие руки снова оказываются у ее горла, и распускают узел, который держит мешок у нее на голове. Еще один рывок и, вероятно, несколько оставшихся в мешке волос, и он исчезает, снова позволяя ей видеть. Присев на краешек сиденья, она несколько раз моргает; глаза щиплет от внезапного всплеска света.       Она была права — они в лесу. Их окружают высокие, возвышающиеся деревья, вершины которых скрыты низким туманом. Здесь тихо. Жутковато. Ева снова вспоминает леса Коннектикута, какими они всегда были шумными и полными жизни. Если лес затих, значит, что-то не так. Если в лесу становилось тихо, значит, рядом затаилась опасность. За пределами видимости.       Глядя на своего похитителя, она обнаруживает, что он меньше, чем она ожидала, с очень британским лицом, немного приплюснутым, как у бульдога, прижавшегося носом к окну. С небольшим усилием он вытаскивает ее из машины и ставит на ноги.       — Ладненько. Нам придется немного пройтись, — говорит он, кивая в сторону тропинки, прорезающей деревья. — Пойдем.       Наверное, даже с туго стянутыми скотчем ногами она, проявив немного изящества, могла бы проковылять за мужчиной, который уже повернулся в сторону леса. Однако, к несчастью для него, она не в настроении уступать. Вместо этого она вспоминает о своих занятиях в театральном кружке средней школы и подворачивает под себя ноги, а затем скрючивается, приземляясь спиной в кучу грязи — достаточно театральное падение. Грязная лужа хлюпает под ее весом.       — Что за... — кряхтит мужчина в примерно дюжине ярдов поодаль; его голос эхом отражается от тумана и стволов деревьев. — Ты издеваешься?       Ева улыбается, глядя прямо в туман. Она вызывает у него отвращение. Она понимает это по тому, как он даже не смотрит на нее, едва ли обращается к ней лицом к лицу. Наверное, он испытывает отвращение из-за ее связи с Вилланель. Ну и отлично, думает она. Это чувство взаимно. Внезапно он снова нависает над ней и протягивает руки, чтобы вновь поднять на ноги. Расслабив руки и бедра, она полностью размякает, превращаясь в чистый мертвый груз под его хваткой.       — Господи, — фыркает он, таща ее по грязи на протяжении фута, затем двух, и снова роняя. У Евы насквозь промокли штаны. Она начинает дрожать, хотя не понимает, от холода, страха или адреналина. Наверное, от всего этого коктейля.       — Слушай, мы можем сделать это по-плохому, но я бы правда предпочел по-хорошему.       Ева молча сидит в грязи.       — Ну ладно, — говорит он, становясь позади нее и поддевая руками ее подмышки, чтобы начать тянуть. — Значит, будет по-плохому.

***

      Две глубокие полосы, прорезающие грязь, отмечают их передвижение по лесу. Ева сильнее упирается в землю пятками, создавая как можно большее сопротивление, пока ее тащат спиной вперед. Кажется, что плечи, на которые приходится весь ее вес, могут вывихнуться в любую минуту. Они взывают о пощаде. Взывают о свободе. Влага щиплет ей глаза, хотя она не совсем уверена, что это за влага — грязь или слезы.       Но, несмотря на это, мужчина продолжает идти по тропинке. По обе стороны от них стоят деревья, словно молчаливые свидетели, выстроившиеся в очередь, чтобы посмотреть, как Еву тащат по их улицам. Выстроившиеся в очередь, чтобы посмотреть на ее казнь. И пусть никто не скажет, что она ушла без сопротивления, думает Ева, вжимаясь пятками все сильнее, пока не слышит, как мужчина позади нее протестующе ворчит. И пусть никто не скажет, что она добровольно пошла на собственную смерть.       Вскоре деревья начинают редеть, а затем и вовсе расступаются, когда мужчина затаскивает ее на поле. Почва становится каменистой, и ее ноги цепляются за выбоины, переворачивая ногами камни, как плут. Затем под ними не остается ничего, кроме гладкого, сверкающего гранита, и Ева понимает, что достигла конца своего путешествия.       С последним усилием мужчина разворачивает ее, и на мгновение перед ней нет вообще ничего, она нависает над пропастью, в сотне футов над остатками старого карьера, с лужей мутной воды на дне. Камни, застрявшие в ее ботинке, падают вниз вместо нее, и Ева смотрит, как они летят вниз, вниз, вниз, прежде чем слышит крошечный всплеск.       Во время такого полета можно о многом подумать.       — Удумаешь чего... — рычит ей в ухо мужчина. — Удумаешь хоть что-то, и этим всплеском будешь ты.       Ева испытывает искушение откинуть голову назад и ударить его в нос. Раскачать бедра, бросить туловище вперед и пустить их обоих через край. Если бы она только могла найти верный подход и смелость...       Эхо выстрела обрывает ход ее мыслей.       — Рэймонд!       Еву снова переворачивают, к счастью, в сторону твердой земли, и она грубо падает в нее лицом вперед. Рэймонд (так его, видимо, зовут) наматывает ее волосы на кулак и рывком ставит на колени. Дуло какого-то мощного и дорогого оружия прижимается к ее виску, но это не имеет значения, потому что от края поля к ним шагает Вилланель.       Эта козлина.       Она вся в холодной ярости, крадется с пистолетом наперевес по тропинке, проложенной пятками Евы. Она снова поднимает пистолет, и у Евы возникает чувство, что на этот раз выстрел будет не предупредительным.       — Ай-яй-яй, — кричит Рэймонд, слегка подталкивая Еву, чтобы Вилланель увидела его собственный пистолет. — Достаточно близко.       — Убери от нее свои сраные клешни, — рычит Вилланель. Она замедляет шаги, а затем и вовсе замирает, но продолжает направлять свой пистолет на Рэймонда. Ева быстро оценивает расстояние между ними. Попасть в цель будет трудно.       — Ну, Вилланель, — говорит он, напрягая пальцы в волосах Евы. — Ты правда думаешь, что успеешь убить меня, прежде чем я всажу пулю ей в череп?       Вилланель меняет позу на другом конце поля. Кажется, будто в ее глазах плещется пустота. Отдаленность. Как будто она не совсем в себе.       — Я так давно этого ждал, — говорит Рэймонд. Он почти смеется, настолько его, кажется, радует эта мысль. Как будто в этом старом карьере началось Рождество. Или что-то вроде «Черной Пятницы».       И тогда она видит ее с поразительной ясностью. Эту нить, соединяющую их троих и ведущую в будущее. Она видит и точки их соединения, и тупики, где каждый из них мог бы сделать другой выбор, где Ева могла бы сильнее сопротивляться, где Вилланель могла бы подоспеть вовремя. Где Ева могла бы пырнуть Вилланель, застрелить, сдать полиции. Где она никогда не копировала тот отчет, где она уволилась из МИ-6, чтобы стать домохозяйкой для Нико. Сколько же вариантов развития событий она прожгла, как игральные карты, выброшенные на ветер, думая, что колода еще полна, пока внезапно у нее не осталось ни единого козыря. Ставки открыты, а у нее не осталось возможности сделать свой ход.       Так вот, что они все чувствовали, думает она. Все те люди, которых я разорвала на части и отбросила в сторону. Или еще чего похуже. Она видит лицо Нико, замкнутое и несчастное в конце их развода. Кенни, смышленого и стремящегося сразу же по окончанию школы начать работать в МИ-6. Елену, в тот первый рабочий день, когда Ева украла ее круассан, как она была ошеломлена такой дерзостью, но и пребывала от нее в восторге. Эмбер, которая выглядела так, словно сорвала джекпот, когда впервые увидела Еву.       А теперь она видит Вилланель. Которая, когда перед ней распахнули дверь, предложив истинную свободу, решила броситься за Евой. Эта идиотка. Эта абсолютно великолепная тупица.       Ева не станет сжигать и ее. Она заслуживает лучшего. И Ева даст ей это.       — Вилланель, — хрипит она; голос срывается из-за хватки Рэймонда. — Вилланель, послушай меня. Боже, хоть раз в жизни, пожалуйста, послушай меня.       Вилланель поворачивает голову в ее сторону.       — Беги, Вилланель, — продолжает Ева. — Беги. Развернись. Вернись на дорогу. И уезжай отсюда.       Вилланель не двигается с места. Она смотрит на Еву так, будто у нее выросло еще тринадцать голов. Дверь открыта, козлина, хочет закричать Ева. Теперь ты свободна. Ты можешь быть тем, кем захочешь.       — Уходи отсюда! — умоляет Ева. Как будто она прогоняет бродячую собаку, которую не может забрать домой. — Иди!       — Ева, я никуда не пойду, — наконец отвечает Вилланель. — У меня все под контролем.       — Ты что, тупая? — огрызается в ответ Ева. — Он убьет нас обеих. Ты этого не понимаешь? Уходи отсюда, пока можешь.       — Знаешь, а она ведь права, — добавляет Рэймонд. — В том, что ты тупая. И в том, что я тебя убью.       — Заткнись.       Вилланель делает шаг вперед, прицеливаясь в Рэймонда.       Ладно, думает Ева. Не хочешь уходить? Хорошо. Я дам тебе шанс.       Ева наделала много глупостей в своей жизни. У нее их целая коллекция, целый зверинец глупых решений, порожденных беспечностью, неуместным доверием или ошибочными убеждениями. Можно уж совершить и еще одну глупость на прощание. Последнее «ура», как в старые добрые.       Пока чужой кулак крепко сжимает ее волосы, Ева понимает, что у нее есть немного свободы для действия. Немного места для маневра. Ровно столько, чтобы, если она действительно постарается, полностью повернуть голову в сторону.       Так она и делает. Поворачивает голову к Рэймонду, наваливается на него всем своим весом и впивается зубами прямо в мясистую часть его бедра. Вся ее сила фокусируется на острых, как бритва, зубах. Она стискивает челюсть с намерением прорезать его кожу и мышцы.       Явно застигнутый врасплох, Рэймонд кричит, но, каким-то чудом, не нажимает на курок своего пистолета, чтобы положить конец отвлекающему маневру Евы. Вместо этого он опускает его прямо на голову Евы. Звезды вспыхивают у нее перед глазами, когда хрящ ее носа встречается с твердой сталью, и ее отбрасывает назад. Она вслепую пытается отползти, но не может найти твердую землю под руками, не может найти опору, и с леденящим душу ужасом осознает, что парит.       Она подвешена на одну мучительную секунду над краем карьера. Только она и вода внизу. И между ними ничего, кроме сотни футов воздуха.       Ева наделала много глупостей в своей жизни. Эта, считает она, будет ее последней.       Секунда заканчивается, и Ева падает.