Плыть по течению

Не то чтобы на улицах Сурибачи ходили сплошь прилично одетые и чисто умытые горожане. Если таковые попадались, то их в лучшем случае грабили и отпускали, в худшем — насиловали и прятали тело в какой-нибудь канаве. Соответственно, реальные местные жители бывшего иностранного квартала носили на плечах обноски не по размеру, спали в бараках и жались друг к другу, потому что во многих домах не было электричества. Чуя в своё время не раз делил кровать с кем-то из Овец, если наступало холодное время. И хотя у него был, право сказать, свой статус среди подростков, он всё равно не чурался близкого с ними контакта. Мылись все тоже как попало, потому что никто из них не имел документов, чтобы официально платить за водопровод и просить сантехников его вообще установить. Так что помывочным местом в любое время года служила огороженная площадка на заднем дворе, где стояли низкие деревянные лавочки и кадки с речной или дождевой водой. Сначала мылись девочки, потом мальчики, и вот там Чуя волей-неволей насмотрелся на чужие хозяйства. Не то чтобы подросткам есть прямо чем похвастаться, но член всегда член, какого бы размера ни был. В Порту появилась сначала своя комната, потом арендованная квартира и, наконец, собственное жильё, и с того момента единственный член, который Чуя лицезрел так явно, принадлежал Осаму. И Накахара менять эту тенденцию не собирался до сегодняшнего дня, пока не закинул в шкафчик на магнитной карте вещи и не вышел в общий бассейн. Нудистское пристанище оказывается вытянутым в длину залом с не очень высокими потолками. Причудливой формы аквазона совсем не глубокая, сплошь в ступеньках и уступах, на которых удобно сидеть, свесив ноги, и болтать руками в воде. По краям бассейна — мягкие светлые лежаки, маленькие столики с напитками и низкие фонарики в твёрдом стекле. Вся комната залита приятным сиреневым светом, и в этом неярком полумраке Чуя сходу насчитывает шесть человек разного пола, возраста и цвета кожи. Объединяет этих людей одно — они полностью обнажены и, кажется, этого не стесняются. Когда Накахара делает пару шагов к бассейну, тут же ловит на себе несколько заинтересованных взглядов: не вожделеющих — боже упаси тех смертников, кто решит на него взглянуть подобным образом, — а просто изучающих. Но даже под ними не очень комфортно. Чуя искренне взывает ко всей своей стойкости, чтобы не поёжиться и не начать теребить чокер на шее: единственный предмет гардероба, помимо перчаток, который он решил оставить. Нельзя, чтобы он привлекал к себе слишком много внимания, иначе не получится самому исподволь изучать присутствующих. Поэтому вместо загонов о собственной наготе, Чуя в несколько быстрых движений преодолевает расстояние до бортика, забирается в слегка тёплую воду и скрещивает на груди руки. Закрытая поза должна хотя бы намекнуть нудистам, что он не готов к диалогу. Говорят, что если хочешь не нервничать перед публичным выступлением, то нужно представить всех зрителей голыми. Теперь, понимает Чуя, любые ораторские моменты в его жизни будут проходить идеально: картинок с обнажёнкой в его сознании хватит на всю жизнь. «А у того парня в углу пирсинг в головке» — мелькает бездумная мысль, после которой Чуя ощущает, что краснеет до самых корней волос. Окей, даже с его уверенностью в себе это не так просто. В смысле, Накахара знает, как резать голосовые связки человеку так, чтобы он не умер, но страдал часами. Но это не означает, что при этом видеть вблизи такое количество болтающихся пенисов и поджатых вагин в пушке волос — это нечто, что он может вытерпеть спокойно. И по-честному, понимает Чуя, этот весь нудистский движ не для него: не вставляет вот так спокойно бродить и ловить ветерок на интимных частях тела.  — Юма, ну пожалуйста, всё в порядке… Теперь, когда в ушах перестаёт бить набатом «они же голые!», Чуя различает, что тут вообще-то не так тихо. Люди общаются друг с другом, а последняя фраза принадлежит стройной светлокожей барышне. Она сидит на корточках у края бассейна и гладит по плечу свою подружку: пухленькую азиатку, свёдшую коленки вместе и занавесившую обнажённую грудь длинными тёмными волосами. Очевидно, ей не так уж комфортно: Чуя даже отсюда видит, насколько сильно она впивается пальцами в край бассейна и слабо дрожит. Нервная тряска пробивает всё её тело, включая опущенные в воду ноги, на которых Накахара невольно задерживает взгляд: между плотно сжатых бёдер видна тёмная полоса какой-то татуировки. Неужели… — Эй, куда ты смотришь? Я тебя спрашиваю, рыженький! Приподняв голову, Чуя пялится на искажённое неприязнью бледное лицо первой девушки. Её смущённая подруга тут же вздрагивает и опасливо озирается, пока не замечает единственного человека с упомянутым цветом волос. А потом и все присутствующие присоединяются к ней, и в бассейне наступает тишина. — Я, кхм… — осторожно начинает Чуя, но его тут же перебивают. — Ты извращенец что ли? — с нажимом спрашивает воинствующая девушка. Зачесав наверх короткие светлые волосы, она поднимается с колен и тычет в Чую пальцем. — Проваливай. Ну как, чёрт возьми, он вообще должен искать татуировки на ногах, если за каждый взгляд его теперь дёргать будут? Чёртов Дазай… Нет, допустим, Осаму не при чём, но он всё равно виноват во всех плохих днях Чуи, а значит и сейчас тоже. — Я прошу прощения, — вздыхает Накахара, взывая ко всему спокойствию, что есть в его теле. Он только надеется, что не оставил его в шкафчике вместе с одеждой, — Ваша подруга прекрасно выглядит, жаль, что она стесняется себя. Её подружка пытается, кажется, сжаться до состояния креветки, когда блондинка хмурится сильнее. — А ты что, психолог? — цедит она сквозь зубы. — Лиза, пожалуйста… — Подожди, Юма, — одёргивает азиатку названная Лизой и продолжает сверлить взглядом Чую. — Даже не вздумай пялиться так, усвоил? — Он положил взгляд на нашу крошку Юму, а? — подаёт голос мулат из другого угла бассейна. Он говорит абсолютно спокойно, но не скрывает издёвки в голосе. — Она под нашей защитой, парень. — Мне не нужна защита, — тихо возражает азиатка, но её, кажется, не слышат. В этот момент Чуя перестаёт просить о внутреннем спокойствии и вместо него достаёт из памяти то, как умел заботиться о подростках в банде. Юма перед ним сейчас ведёт себя как испуганный ребёнок, который стесняется того, как над ней возвышаются взрослые. И если прежде ей было некомфортно быть обнажённой перед незнакомцами, то сейчас она трясётся от ужаса назревающего конфликта. Ладно, придётся действовать иначе, если он хочет урезонить защитников и не прослыть на весь грёбаный лайнер извращенцем. Дазай сдохнет от смеха, если узнает. — Эй, Юма, да? — обращается к азиатке Чуя и дожидается, когда она на него посмотрит. — Зачем ты пришла сюда? — Не разговаривай с ней, — шипит блондинка, но осекается, когда подруга дёргает её за руку. — Хотела перестать себя стесняться, — отвечает Накахаре девушка и снова прячет глаза под густой тёмной чёлкой. — А есть чего? — спрашивает Чуя. Он не идиот, отнюдь, и может понять, отчего Юме так некомфортно. Вот у него есть пунктик на рост, чёрт бы его побрал. Акутагава прячется в слоях чёрного плаща, чтобы скрыть худобу, Гин обматывает эластичным бинтом грудь, а приснопамятный Дазай носит на теле метры марли. Стандарты, постоянное недовольство собой, подколы и косые взгляды — это всё есть и будет, как ни крути. И если в их случае подобные загоны обусловлены местом работы, то у Юмы ещё всё впереди. — Ну, — неловко начинает она и тут же замолкает. — Не вижу не единой причины, — отрезает Накахара, — так беспокоиться. Тебе комфортно в своём теле? На это девушка не отзывается, да и весь бассейн затихает в напряжённом ожидании, когда Чуя продолжает: — Если да, то зря дёргаешься. Тебя будут оценивать, это, ну, часть людей, ты с этим ничего не сделаешь. С хера ли только тебя волнует их мнение — это другой вопрос. — Тебе легко говорить, — возражает Юма, снова подняв на него взгляд. — Вам всем — и тебе, и Лизе — очень удобно так рассуждать, вам-то нечего переживать за свою внешность. Лиза спохватывается, вновь опускается на колени, хватая подругу за плечо, и частит что-то о том, как Юма ошибается в своих словах, но Чуя, повысив голос, перебивает её. — А ты считаешь, что правда нечего? — вяло усмехается он и под прицельными взорами присутствующих поворачивается к Юме спиной, махнув рукой. По комнате прокатывается синхронное «о», и это неудивительно. Глубокие борозды, оставшиеся ещё с экспериментов над его телом, несколько шрамиков от потасовок с Дазаем и тренировок, рваный след на боку от зазубренного ножа Ширасэ — всё это он показывает без всяких обиняков, потому что не стесняется их на самом деле, это про то, как он жил свою жизнь. Но убедить Юму сейчас важнее. Чёрт, нет, он не нанимался психотерапевтом какой-то левой девчонке, но его искренне задалбывает, что сейчас приходится идти на все эти беседы ради дела. — И люди, — говорит он, вновь повернувшись к Юме лицом, — всегда найдут, из-за чего загнаться. Даже самые красивые по чьим-то там меркам. Лицо девушки как будто немного проясняется, когда она склоняет голову набок, разглядывая пристально Накахару в ответ. Молчаливые гляделки прерывает Лиза. — Ладно, — произносит она чуть теплее, но насторожено добавляет: — Только не пялься всё равно. Дазай точно сдохнет от смеха, если узнает. Но если он начнёт смеяться, Чуя выкинет его за борт, однозначно. — У меня парень есть, — сцепив зубы, бормочет Накахара. — О, — весело тянет тот самый мулат, — я даже разочарован. Без шансов? «И его вместе с Дазаем за борт» — в красках представляет себе расправу Чуя, но по факту только медленно кивает в ответ. Лиза, видимо, окончательно расслабляется, потому что понимающе ему хмыкает и подаёт руку Юме, которая плавно соскальзывает с бортика в бассейн, отталкиваясь от дна ногами. Она всё ещё скованна, но всё равно более открыто позволяет себе проплыть туда-сюда, поворачивается между делом к Чуе и дёргает краем губ в улыбке. На неё Накахара отвечает своей, а внутренне едва не вскипает до очевидного пара из ушей: даже под колеблющейся водой становится видно, что у Юмы действительно есть тату в виде цветущего лотоса. Никаких акул. И вот на это ему пришлось… Ах, дерьмо. Просто срань господня. — Так, и откуда такие боевые отметины? Чуя слабо дёргается. Он только сейчас осознаёт, что от нарастающей злости на ситуацию начинает ощущать покалывание в пальцах ног: верный признак силящейся поползти наружу алым сиянием Печали. Ему надо успокоится, очень надо. Выпустить пар, в конце концов, и вернуться к делу. Он точно не захочет прийти в это место снова: спасибо, насмотрелся. А значит нужно отмести хотя бы этих нудистов из списка бортового журнала. Лиза и Юма — этих двоих он запомнил. Пришёл черёд мулата, который как раз подсел поближе, едва не нарушая личное пространство Чуи. — Бурная молодость, — уклончиво отвечает он, чуть отодвигаясь. — Понимаю, — тянет мулат, ничуть не смущённый. Он горделиво вытягивает руку и демонстрирует Накахаре круглый шрам почти у плеча. — Меня вот в уличной перестрелке ранили. Варвары. — Угу, — бурчит Чуя, а сам думает, что тоже бы сейчас пошвырялся пулями в кого-нибудь: для душевного равновесия. — А ты… — Брайан, я из Штатов — охотно отзывается жертва уличной перестрелки и расслабленно откидывается на бортик. — Знаю тут всех, кстати. С Лизой и Юмой ты знаком, вон там сидит Лесли, он канадец. Холодный как ледышка, ух. Упомянутый Лесли, до этого мирно дремлющий в шезлонге, показывает Брайну средний палец и опускает руку снова себе на живот. — Это Анжелина, тоже из Америки, — продолжает мулат, кивая на дородную мадам, лениво цедящую какой-то коктейль через трубочку. — Она у нас местная знаменитость: любит клеиться к молоденьким парням. — Ты просто обижен, что не в моём вкусе, — возражает ему Анжелина и следом подмигивает Чуе. — А вот ты, кстати, ничего. Не хочешь потом посмотреть на мой особняк? — Это звучит как очень плохой подкат, — укоряет её Брайан, не давая вставить Накахаре и слова. А ему есть, что сказать. Пожалуй, задать вопрос даже: какого чёрта на этом лайнере все какие-то припизднутые? Мириам справлялась о его отношениях с капитаном, Натаниэль комплименты отвешивал, только что Лиза чуть не бросилась на него с кулаками, Брайан откалывает странные шутки, а госпожа Анжелина зазывает в особняк. Кажется, самый адекватный здесь Лесли, благослови Арахабаки его канадскую душу. Не то чтобы сам Чуя является образцом адекватности: он как бы и не скрывает своего пылкого нрава. Но эти все люди… Хотя что ждать от народа, который вместо обычного бассейна прётся в акваторий для нудистов, чтобы помахать перед чужаками болтами и грудью. Мир катится в пропасть. — Ты, — продолжает спорить Анжелина после глотка коктейля, — омерзителен в том, как делаешь комплименты людям. — Оскорбляешь, — трясёт кудрявой головой Брайан. — Смотри. Он резко поворачивается к Чуе и хватает его за предплечье. Наклоняется так близко, что можно ощутить его дыхание на коже, от которого Накахару не трясёт только из-за шока. — Нож оставил на тебе этот шрам так же, как я хочу, чтобы мои пальцы оставили следы на твоей коже, — выпаливает Брайан, глядя в наполненные непониманием голубые глаза. В голове Чуи Дазай уже не только от смеха сдох, но успел воскреснуть, чтобы снова помереть в страшных судорогах асфиксии. Осаму не должен узнать об этом. Во-первых, у него и так проблема с башкой, а во-вторых, он потом не отстанет, используя эту дичь про нож как очередную шутку. — Какая хуйня, — искренне сообщает Чуя, отодвигаясь ещё сильнее. В бассейне раздаются смешки: Анжелина замечает, что «она же говорила», а Лиза и Юма глухо аплодируют смущённому Брайану. — Сгинь с моих глаз. — Ой, — оскорблённо вздыхает он и усаживается ровно. Чуя честно пытается не обращать внимание на открытую позу, сводя сильнее собственные колени. — Можно подумать, ты у нас мастер. Когда-то очень давно Дазай с ним поспорил, что сможет соблазнить одну леди, ответственную за амуницию, буквально за сутки. Чуя тогда посмеялся, но согласился: ему было очевидно, что никто в здравом уме не ответит на ухаживания Осаму. Уж слишком быстро впереди него неслась пугающая репутация. Новички распространяли даже слух, что Дазай своих пассий прикапывает потом где-то. И только Чуя знал, что до него у Тёмного Гения мафии не было секса и в помине. Тем не менее, спор Дазай выиграл и сделал это демонстративно, отвешивая комплименты девушке каждый раз, когда Чуя был в поле зрения. — Во-первых, — величаво взмахивает рукой Чуя. И нет, он вовсе не специально сделал это так, чтобы брызги воды попали настырному Брайану в лицо, — брось страдать этой хернёй вроде «твои глаза как небо над океаном». Это звучит не романтично, а очень тупо. На такое поведутся только дети, а если ты хочешь соблазнить ребёнка, то я прямо сейчас тебе шею сломаю. Он пристально смотрит отфыркивающемуся от воды Брайану в глаза, и тот поспешно мотает головой. — Нет, конечно! — возмущается он, а потом тушуется. — И как тогда? — Заведи разговор про что-то отстранённое сначала, — говорит Чуя. — Не пугай людей, им не нужно сразу сыпать на голову всякими комплиментами. Поговори про то, про сё, пошути ненавязчиво. А потом между делом сообщи, что редко встречаешь таких приятных собеседников. Спроси про увлечения, поддержи их. Не лезь в дебри, просто слушай человека и рассказывай немного о себе, не хвастайся. Тут Чуя замолкает, моргнув. Чёрт возьми, он что, сейчас даёт советы по соблазнению какому-то голому парню в бассейне и под взглядами чужих людей? Какой ужас. — А потом? — воодушевлённо спрашивает Брайан. — А потом, — осоловело отвечает Накахара, — просто не веди себя как мудак. И не раздевайся раньше времени, сраный ты нудист. Лесли со своего шезлонга громко прыскает, его смешок подхватывает Анжелина, а потом и Юма с Лизой. Они весело хохочут, и Чуя невольно растягивает губы в улыбке, но не от собственных слов, а от абсурда ситуации. Он от всей души хлопает себя по лбу, размазывая капли воды по лицу и давясь забавной истерикой, трущейся где-то в груди. Расследование пошло по пизде, наверное, но у сползшего почти полностью в бассейн Брайана чистые бёдра, как и у допивающей коктейль Анжелины, и у согнувшего ногу в колене Лесли. — А я говорил своему другу, что здесь будет весело! — вдруг замечает новый голос с каким-то странным акцентом, и Чуя убирает руку от лица, чтобы посмотреть в угол. До этого он только скользнул взглядом по шестому человеку, и тот до этого в беседе участия не принимал, а сейчас как-то оживился. Его чисто европейское лицо кривится в весёлой гримасе, когда он чешет белый затылок. — Не начинай, Николай, — обрывает его Анжелина и поясняет нахмурившемуся Чуе: — Этот чёртов русский постоянно жалуется, что не смог сюда затащить какого-то своего «холодного» друга. Мол, сидит в своей крысиной норе и куксится. — Потому что это правда, — веско замечает русский Николай, но не смотрит на женщину: его странно колкий взгляд продолжает сверлить Чую, когда он продолжает: — Я уверен, что он бы согласился сюда заглянуть, если бы знал, что тут будет…такой человек. Его расслабленно раздвинутые ноги тоже чисты от тату, но это не меняет отношения Накахары: каким-то внутренним чутьём он ловит подозрительное напряжение и невольно подбирается. От внимательного взора начинает свербеть в затылке и щекочет кожу, как будто электрические разряды бегут. Он даёт себе обещание следить за этим Николаем по возможности. — О, ты здесь всё-таки! Мысли о подозрительных русских выветриваются из головы, как только за спиной раздаётся слишком знакомый голос. Чуя с почти слышимым хрустом шейных позвонков поворачивает голову и таращится на застывшего в дверном проёме Дазая. Он полностью одет в свой белоснежный костюм, даже фуражка на месте, а лицо его пышет довольством. — Какого чёрта?! — выплёвывает Чуя. Серьёзно, только Осаму здесь не хватало. — Пришёл поговорить, — отзывается тот, но осекается, когда к нему бочком начинает подбираться Анжелина. — Господин капитан, — грудным голосом произносит она и следом делает изумительное: наотмашь хлопает Дазая то ли по бедру, то ли уже по ягодице. — А Вы чего такой одетый? В этот раз Чуя смеётся абсолютно искренне и кашляет от попавшей в лёгкие воды до тех пор, пока не начинает видеть темноту перед глазами.

***

— Кошмар какой, — печально вздыхает Осаму, когда получасом позже они вновь сидят в каюте Чуи. Он уже успел несколько раз посетовать на происходящее вокруг и с благодарностью принять пару капель виски на дне всученного в руки стакана. Чуя решает даже не комментировать, что капитан лайнера пытается надраться: уж сколько раз они вдвоём вели миссии, будучи в хлам, — не хватит пальцев рук пересчитать. — Завязывай ныть, — обрывает его Накахара и делает глоток из своего бокала. — Ты не знаешь, через что прошёл я. — Ой ли, — с усмешкой прерывает Дазай, — неужели кого-то вроде тебя могли напугать голые члены? — Я тебе нос сейчас сломаю, — Чуя фыркает в свой стакан и добавляет: — Я ебал работать в таких условиях, клянусь. Спроси там у Сакуноске, можно ли к ним перевестись при случае. Он не обращает сперва внимание на то, как в каюте стало тихо. Снаружи бурлит жизнь: громко хлопают об обшивку лайнера волны, где-то в зоне аквапарка верещат дети, но здесь, в номере, как будто замерзает время. Когда Чуя отпивает виски и смотрит на Дазая из-под прикрытых век, лицо у Осаму странное. Нечто похожее на то, как он выглядел в прошлый раз после упоминания Мори: приклеенная застывшая улыбка, а глаза ледяные, пустые, обращённые куда-то в себя. Его пальцы до побеления сжимаются на бокале, когда он, не моргая, глядит на Чую в ответ. — Тебе там не понравится, — хрипло произносит он. Чуя не может даже припомнить, видел ли он прежде такую маску на знакомом до последней чёрточки лице. Ни одна из умело расставленных Дазаем эмоциональных ловушек не внушала в самого Накахару страх, потому что он знает Осаму даже слишком хорошо. Однако сейчас ему кажется, что на самом деле нет, ни черта он не знает. — Эй, — осторожно зовёт он, но Дазай вдруг хлопает бокалом по столу, а следом — в ладоши. — Итак! — преувеличенно бодро говорит он. — Дела-дела, понимаешь ли, пойду работать. — Ты пытаешься сбежать. — Конечно, ты такой страшный и злой пёс, невоспитанный. Он частит и срывается на отдельных слогах, словно теряется в собственных интонациях, забыв, как пользоваться голосом. Вместо реакции на дешёвую подколку Чуя смотрит на то, как Дазай заламывает пальцы и что-то бубнит себе под нос, направляясь к двери. Что с ним вообще не так? — Дазай, — зовёт его Накахара, но получает в ответ нервный взмах рукой. А потом Осаму едва не вписывается плечом в стоящий у выхода шкаф. — Вернись сюда и скажи, что случилось. — Всё в порядке, — певуче отзывается он, а потом заканчивает: — Тебе не нужно беспокоиться, Чу. Всё в полном порядке. Продолжай расследование. И он уходит, даже не прикрыв за собой дверь. У Дазая случались плохие дни. Очень плохие, после которых его обычно приходилось зашивать или откачивать. И обычно он вёл себя перед ними иначе, а вот сразу после счастливого возвращения в мир живых он принимался бубнеть, странно смеяться, шутить невпопад и нести какую-то бессвязную чушь. Второй раз за день по спине Чуи пробегает липкий холод: такое ощущение, будто адекватный всего минуту назад Дазай успел умереть прямо на этом диване, попивая виски. Бездумно вычёркивая имена новых знакомых из бортового списка, Чуя крутит в голове произошедшее и с каждой секундой теряется всё больше. Если он правильно понял, у Осаму какой-то триггер на упоминание босса, а теперь ещё и Сакуноске. Раньше разговоры о «шестёрке» Оде заставляли Дазая рассыпаться в весёлых комментариях и историях. «Представляешь: он кота спас с дерева. Кота! Чуя, почему мы не спасаем котов?» Что-то во всём это странное. И даже сам приход Дазая в бассейн: о чём он вообще хотел поговорить, что в итоге просто забыл об этом с возвращением в каюту? Бред какой-то.

***

До конца дня изловить Осаму и припереть его к стенке не выходит. Чуя со злости даже пишет в ту самую поддержку приложения, сообщая, что хочет видеть капитана, но его просто игнорируют. В капитанскую рубку он тоже приходит, но быстро сваливает под напряжёнными взглядами охраны, не застав Дазая внутри. Он словно куда-то испарился. Между делом Накахара задерживается в баре и интересуется у Натаниэля, не видел ли тот капитана. — Видел, конечно, — спокойно отвечает ему бармен, смешивая какой-то кислотно-зелёный коктейль для парня за стойкой рядом. — Как и вся команда. — Нет, я про сегодня, — поясняет Чуя терпеливо, внутри едва сдерживая желание схватить Натаниэля за грудки и хорошенько встряхнуть. — Сегодня нет, — так же расслабленно говорит тот, и Накахара теряет всякий интерес и уходит из бара, так и не допив вино. Он шатается по первому, второму этажу, замечает издалека болтающихся по торговой зоне Юму и Лизу, встречает снова Джулиана, проходит мимо старичка с маджонгом в лаунже, но вспышки белого на горизонте так и не видит. Сначала это вызывает просто слабое беспокойство, но с каждым часом оно перерастает в злость. У Дазая и прежде было до чёртиков много скелетов в шкафу, но большинство из них Чуя уже встретил и переломал им кости, чтобы они не преследовали Осаму. Однако далеко не всегда это получается, а сейчас такое и вовсе ощущается как провал. Грёбаный Дазай. Чтобы отбиться от навязчивых беспокойных мыслей, Накахара в итоге тратит всю накопившуюся энергию в одном из спортивных залов. К концу тренировки груша для бокса расходится по швам и просыпает на пол песок, а люди начинают странно коситься на молчаливого хмурого японца, который мутузит один за другим инвентарь. И хотя физически становится немного легче, спокойствие так и не приходит. Уходя, Чуя краем глаза подмечает редких посетителей в шортах на предмет тату, но в итоге зал покидает ни с чем. К вечеру становится тошно от себя, миссии, лайнера, Дазая и вообще всего вокруг. Шикарный корабль в итоге оказывается не настолько огромным, но даже на его территории найти вездесущего Осаму не удаётся. К концу обхода, поднимаясь по ступеням на верхние палубы, Чуя уже просто плюёт на всё и решает, что если встретит Дазая, то вопросов задавать не станет. К чёрту: раз они провоцируют бедового напарника исчезать, то лучше не давать ему повод это сделать. Волнение — вот что испытывает Чуя. Самое, пожалуй, точное слово для того, что творится на душе. Ему не страшно признаться, что да, он успел прикипеть к Дазаю. Его странностям, характеру, поведению. К его прохладным сухим ладоням и сверкающему взгляду, к улыбке на тонких губах, впалому животу, длинным ногам, развороту плеч. Его голосу и дыханию где-то поблизости. Разлука в полтора года научила Накахару себе не врать, и сейчас ему гадко от мысли, что Осаму всё ещё тот, кем был, а значит вполне может спокойно слететь с какой-нибудь верхушки прямо в океан. Просто так, потому что переклинило. Когда спина в белой накидке показывается в поле зрения, Чуя успевает себя накрутить до нервного тика. А потому стоящий у парапета в хвосте лайнера Дазай вызывает не ярость, а чувство облегчения. — Вот ты где, — говорит Накахара и замечает, как напряглись чужие плечи. — Не сваливай так больше. — Хороший нюх, Чу, — отзывается Осаму без единой эмоции в голосе и не поворачивает головы, даже когда Чуя становится рядом с ним. Перед ними расстилаются бескрайние просторы океана, потемневшего на закате. Оранжевые лучи проваливающегося под горизонт солнца стелются по водной глади, рассыпаясь на крошечные искры. Бушующие воды не вызывают страха, только какую-то смутную печаль, отдающуюся в груди. — Знаешь, — говорит Чуя, разглядывая, как расходятся полосы волн под лайнером, — я даже проигнорирую твой очередной собачий каламбур. И спрашивать ничего не буду. Просто не сбегай так, окей? — Беспокоишься? — в голосе Дазая прорезается что-то тёплое. Если его не знать, Накахара бы даже сказал, что это похоже на нежность. — Очаровательно. Дай платочек, я в него поплачу. — Завались, — Чуя вздыхает и прикрывает глаза, позволяя себе выдохнуть спокойно. Окей. Они всё уладят. — Ты о чём поговорить вообще собирался в бассейне? Дазай сперва выдерживает паузу, а потом говорит что-то странное, даже для него: — Ни о чём. Просто хотел увидеться. — Вау, это что, твоя романтичная натура? Мне уже готовиться ловить нас над океаном, когда ты потянешь меня на двойное самоубийство? — Ты ведь знаешь, — Осаму всё же смотрит на него и мягко улыбается, — что это бесполезно. Если захочу, сделаю вот так и обнулю тебя. Он протягивает руку и кладёт её Чуе на беззащитно открытое горло. Пальцы не сжимает, только скребёт слабо подушечками по кадыку, обводит ими чокер, ныряет во впадинку адамова яблока и заканчивает путь на ключицах. — Я понял, — говорит Накахара, чувствуя, как кожа под прикосновения покрывается мурашками. — Мне тоже пора бинтоваться. — Завтра, — говорит невпопад Дазай и убирает руку, — мы зайдём в порт Лабади. У гаитян есть всякие милые побрякушки с ракушками. Можешь купить сестрице гребень, а нам двоим — бутылку рома. Чуе почти ощутимо обидно от того, как теряется телесный контакт, поэтому он как будто невзначай делает шаг в сторону, чтобы прислониться к чужому плечу. — Тебе мало алкоголя во всех местных барах? — Достаточно, но это другое. Давно хотел с тобой распить бутылку чего-нибудь интересного. Они проводят следующий десяток минут в уютном молчании, а потом, не сговариваясь, расходятся. На прощание Осаму тянется к лицу Чуи, но вместо губ целует его куда-то в уголок глаза, ближе к виску, а потом просто уходит, тихо насвистывая какой-то мотив. Оказавшись в своей каюте, Накахара допивает оставленный днём виски, сбрасывает с кровати бортовой журнал и тетрадь, падает на постель и вздыхает. Он всё больше путается в том, что должен делать.