Плыть по течению

Когда за его спиной остаются толпы галдящих пассажиров лайнера, открыточные пейзажи и горячий белый песок пляжей, Чуя быстро сворачивает за край утёса, разбегается в три шага и взлетает. Горячий ветер треплет волосы и заносит в глаза мелкие частички, но Накахаре искренне плевать: он здесь не чтобы валяться в шезлонге и плескаться в океане. Они зашли в порт двумя часами ранее, и только сойдя с трапа Чуя узнал, что ни в какой Лабади они не заплыли. Оказывается, круизы без зазрения совести врут своим покупателям, потому что вместо запредельно яркого и неизведанного Гаити им показывают самые обычные пляжи, торговые палатки с дешёвыми поделками и каменные склоны. Роял Карибы Лабади, так называется на самом деле то место, куда они прибыли. Нет ничего удивительного, наверное: всё-таки, как стало понятно за три дня жизни на лайнере, большинство его гостей — люди в возрасте, которым уже не так вставляет бродить по улицам, подниматься в горы и общаться с местными. Женщины в цветастых парео и мужчины в длинных шортах хотят отдохнуть в спокойной обстановке, и это их право. Только сам Чуя на это не подписывался: зачем вообще посещать другие страны, если ты просто откисаешь на песке и даже не понимаешь, куда прибыл? Так что, сославшись на несварение желудка прицепившемуся на выходе Брайану — как он вообще его нашёл, — Чуя просто сбегает подальше от шумных ленивых туристов. Возможно, он мог бы прихватить с собой Мириам, она бы оценила местный колорит. Но тогда пришлось бы объяснять, какого чёрта они летят в десятке метров над землёй, а не идут пешком как мирные люди. Дазай как капитан остался на борту и, видимо, занялся наконец-то рабочими обязанностями, а значит и его тащить с собой не вариант. А больше никого и не хочется. Чуя между делом даже успел почитать о гаитянах и помолился на светлый лик Кое, которая в своё время заставила его учить языки. Поль, сволочь такая, был бы в восторге узнать, насколько Накахара погрузился во французский. Повезло, что именно на нём говорят многие жители острова. А ещё они крайне религиозны и верят в магию вуду, так что приземляется Чуя немного поодаль: не хватало ещё стать каким-то шаманом. Он спрыгивает на выстланную плохо обработанным камнем дорожку и озирается. Густая сочно-зелёная растительность бурно оплетает деревянные колонны и убегает ветками вверх по склону, цепляется сама за себя и образует потрясающе прохладную тень. Чем дальше Чуя бредёт, тем громче голоса и, внезапно, музыка. Что-то ритмичное и бодрое, бой барабанов сопровождается напевами и смехом, и когда дорожка наконец заканчивается, а вместо неё под ногами стелются неровные ступени вниз, Накахара видит поселение. Ни один из посещаемых им до этого городов не похож на Лабади. В нём есть что-то европейское, нечто из испанских традиций архитектуры: белые одноэтажные постройки, светлые камни улиц, яркие точки флагов на крышах. Но кажется, что вся атмосфера здесь совсем иная, будто застывшая в янтаре. Никаких дорогих машин на улицах, фешенебельных отелей на горизонте, броских баннеров с рекламой известных брендов. С верхней площадки, на которой Чуя стоит, можно увидеть вдалеке зелёные поля какао-деревьев и кофейные плантации, заросли бобовых и сладкого картофеля. Если очень хорошо присмотреться, то на них обнаружатся крошечные фигурки гаитян, вскапывающих землю. И весь этот сказочный другой мир тонет в солнечном свете, окружённый голубой полоской океана. — Ух ты… Чуя не сдерживает восхищённого присвиста и бодро сбегает по ступеням вниз. Теперь, когда он выбрался из сени деревьев, лучи немилосердно припекают ему макушку и жгут кожу, но ноги всё равно несут его вперёд, всё дальше от задолбавшей картинной цивилизации — к новым приключениям. — Гость! Гость! — раздаётся со всех сторон, когда он наконец выбирается из пустых закоулков домиков на небольшую площадь. Оказывается, именно на ней местные музыканты дают концерт, но они быстро отставляют инструменты, завидев приблизившегося иностранца. — Откуда ты? Сперва Чуя теряется: либо у местных чипы в головы вживлены, либо они так громко говорят, но буквально спустя секунды после его появления к площади начинают стекаться люди. Девушки в ярких платьях с рюшами и юноши в широких штанах и футболках весело судачат о своём и с интересом поглядывают на Накахару, пока один из музыкантов — стройный мулат с блестящей лысиной — ожидает ответа. — Из Японии, — выдавливает из себя Чуя и едва не орёт, когда жители вдруг начинают аплодировать и радостно кричать. — Здрасьте. В душе он может только надеяться, что его французский понимают: пары фраз музыканта хватило, чтобы понять, насколько явный у них акцент. — Приветствуем! — горланит мулат и без всякого стеснения перескакивает через аутентичные барабаны, чтобы приземлиться перед Чуей и схватить его ладони в свои горячие сухие руки. — Рады встрече, иностранец, ты прибыл сюда на корабле? До нас туристы не так часто добредают: наслаждаются пляжами, хотя они, конечно, великолепны. Ты хочешь посмотреть наши места? Как много у тебя времени на это? Что тебе интересно? Ты голоден? Ты не чувствуешь себя плохо? У нас здесь живёт прекрасный шаман… — Э… И ему снова хлопают, да так яростно, что ещё немного — и уже местным понадобится лекарь, чтобы лечить переломы пальцев. — Ох, ты растерян! — радуется чему-то своему мулат и интенсивно трясёт руки Чуи в своих. — Не переживай, всё замечательно! Как тебя зовут, японец? Накахара тяжело сглатывает. Возможно, прийти сюда было не самой лучшей идеей: он просто не привык к такому энтузиазму. — Чуя, — выдавливает он из себя и дёргает веком, когда толпа вокруг снова рукоплещет. — Я Банжамин, — доверительно сообщает музыкант и вдруг разворачивается, чтобы выкрикнуть: — Ну хватит уже, вы пугаете гостя! — Привет, японец, я Аманда! — вопит в ответ кудрявая девушка с платком на шее. — Я Эле! — раздаётся из толпы и оттуда же машет рука в разноцветных браслетах. — Ком! — Я Люсьен! — Меня зовут Юлале! Эти люди…потрясающие. В хорошем и не очень смысле слова. Следующие несколько часов Чуя проводит в полном отрешении от себя самого. Из головы вылетают расследования, странности Осаму, далёкая-далёкая Йокогама с её тёмными делами и мафиозными разборками. На это время Накахара перестаёт понимать, кто он и зачем вообще здесь оказался, потому что всё тело, все мысли переполняет какой-то нездешний восторг. Он бродит по улицам с треплющимся без остановки Банжамином и разглядывает облупившуюся краску на домах, покосившиеся железные таблички и незнакомые письмена на креольском. Он слушает лепет встречающихся на пути детей и позволяет какому-то беззубому старичку прокатить себя в огородной тачке до ещё одной площади. Он втягивается в яркий заводной танец маринке и кружит вокруг себя со смехом пухленькую темнокожую мадам, которая под конец так плотно притискивает его к своей груди, что едва не душит. Он покупает море каких-то безделушек из жемчуга и ракушек, оставив в лавках и магазинчиках сотни долларов, и неловко отпихивается от тянущихся к нему в благодарности рук. — Мы живём не так богато, — говорит Банжамин, когда они выходят из очередной торговой улочки на узкую дорогу. — Они тебе благодарны за такую щедрость. Он, если сильно не вслушиваться, даже перестаёт раздражать, тем более в его историях много интересного, незнакомого другим культурам. Банжамин делится трудностями местного быта и работы, рассказывает о столице государства и как сильно мечтает туда уехать, но не хочет оставлять пожилую мать и семерых своих братьев и сестёр. На этом моменте Чуя невольно кривится, но аура Лабади настолько сильно его уже успевает покорить, что неясный туман в голове уходит на задний план. Где-то там, за океанами, у него ведь тоже есть своего рода семья. А всего в нескольких километрах отсюда по лайнеру бродит ставший близким человек. Мысли о Дазае спотыкаются сами о себя и прерываются, когда Банжамин втягивает Чую за руку в низкий дверной проём, завешенный какой-то рваной тканью. — Матушка, у нас гости! — кричит музыкант и распахивает объятия, когда ему навстречу выходит смуглая женщина с изъеденным морщинами, но сохраняющим былую красоту лицом. — О пресвятой Легба, кто же ты? — вздыхает восхищённо мадам. Она всплёскивает сухими тонкими руками, укрытыми посеревшей от времени тканью сарафана. — Какой прекрасный молодой человек! — Здравствуйте, — Чуя коротко склоняет голову. За время их похождений он успел привыкнуть к таким бурным реакциям, и сейчас абсолютно спокойно принимает то, как хозяйка дома обхватывает его за плечи. — Я Чуя. — Эрзули, дорогой, — говорит женщина и расплывается в белозубой улыбке. — Ах, как жаль, что братья и сёстры Банжамина сейчас работают, они будут разочарованы, когда поймут, что не застали твоего прихода. Только Жаклин… Жаклин! Откуда-то справа вылетает яркий вихрь, весь сотканный их разноцветных тканей, бусин, браслетов и копны чёрных как смоль волос. — Привет! — вопит вихрь и приобретает чёткую форму совсем юной девушки с большими тёмными глазами и блестящими скулами. — Я слышала, слышала! Ты Чуя, да? Я Жаклин, сестра этого недоумка. — Маленькая поганка, — возмущается Эрзули и неловко хихикает, глядя на Чую: — Извини её, она у нас немного невоспитанная. Прости, ты, верно, голоден? Банжамин, Жаклин, приготовьте касав и дири, сейчас же. Когда всполошенная семейка насильно усаживает Чую на хлипкий табурет и принимается за готовку, ему наконец удаётся оглядеть пространство вокруг. Небольшое помещение, по всей видимости, гостиной захламлено просто до каких-то небывалых масштабов. Отовсюду свисают лоскуты тканей и пушистые нитки, многочисленные склянки-кастрюльки громоздятся буквально на каждом месте, включая пол, колченогие столики и полки. За деревянными масками и странными картинами едва проглядывается серый бетон стен, и чёрт с ним: настолько аутентичное жильё ещё поискать надо. Не во вкусе Чуи, но сейчас ему слишком интересно, чтобы задумываться об этом. — Это, — вдруг раздаётся голос рядом, и Эрзули становится сбоку, указывая на пано, привлекшее внимание Чуи в последний момент, — Огун. Бог войны. Ох. Накахара не готов верить в то, что чувствует после этих слов: словно голодная мутная тьма на уровне сердца вдруг начинает скручиваться в тяжёлую спираль. — Разве… — он прочищает горло и морщится от странных эмоций. — Разве вешать у себя картины о войне — это хорошая идея? Эрзули понимающе ему улыбается и даже бровью не ведёт, когда за их спинами что-то гремит и Банжамин вскрикивает. — Наши духи лоа — это не олицетворение войны, милый, — говорит женщина, поглаживая его по плечу. — Побоища уносят жизни, это так. Но мы чтим своих богов и возносим им подношения, чтобы они были спокойны. Когда придёт время, Огун даст нам знать, что наступят плохие времена, и мы будем готовы. А пока он тих и смирен. — Даст знать? — Конечно, — кивает Эрзули. Её тёмные глаза чуть расширяются и загадочно сверкают, когда она наклоняется ближе. — Потому что боги среди нас и они — мы. Колыхнувшийся сгусток ярости и гнева после этого вдруг делает последний кульбит и затихает. Он расслабляется и растекается жидкостью по органам, впитывается в ткани и оседает где-то в лёгких и сердце. И хотя его можно ощутить, едва подумав об этом, Арахабаки сейчас впервые за долгое время перестаёт рваться наружу. Он пытался это сделать последние полтора года, пока Дазая не было поблизости, словно чувствовал, что теперь его никто не сможет остановить. А сейчас под взглядом таинственной женщины-гаитянки он послушно затихает и убирается вглубь тела, оставив за собой только едва ощутимую дрожь. — Хочешь узнать о себе больше? — спрашивает Эрзули, и Чуя не отказывается. Мадам наказывает бурно ссорящимся Банжамину и Жаклин продолжать готовить — с чугунной сковороды уже тянет ароматным тестом и томатами, — а сама уводит Накахару под руку в другую комнату. Портьеры, через которые они проходят, кажутся не настолько плотными, но, когда они закрываются, в помещении становится совсем тихо. Здесь совсем нет окон: единственный источник света — небольшая масляная лампа на столе, которую Эрзули быстро поджигает и кивает Чуе на стул перед собой. Он послушно присаживается, давя в себе желание совсем по-детски крутить головой и разглядывать убранство комнатушки. Одно он понимает точно: здесь изумительно, просто крышесносно пахнет сандалом. — Я унган, — говорит Эрзули и опускает на столешницу небольшую каменную чашу. — Шаман, если тебе так проще. Говорю с нашими духами. Будь на месте Чуи кто-то другой, то мог бы сейчас скептически рассмеяться. Но когда в твоём теле живёт древний как мир бог, как-то резко перестаёшь быть агностиком. Поэтому он ничего не говорит и молча наблюдает, как женщина кладёт в чашу какие-то травки, камешки, наливает из пыльной бутылки чего-то тёмного и очень ароматного, а потом поджигает всё это от спички. Огонёк на смеси вспыхивает бледно-голубым и трепещет, хотя в комнате нет и быть не может сквозняков. — Давай вместе посмотрим, — произносит Эрзули, но в чашу не заглядывает: вместо этого она пристально таращится на Чую через тянущийся дымок и вздыхает. — Ох, дорогой. За тобой ходит Барон-Самеди. Дух мёртвых и покровитель могил. Горло сдавливает хваткой, не давая глотнуть, когда Накахара пытается это сделать. Не этого он хотел услышать, чёрт возьми. Непонятная злость просыпается где-то в сердце после этих слов: ему не хочется, просто нет сил сейчас внимать наставлениям гаитянки. За спиной мерещатся крики и треск пламени, мёртвые глаза и иссохшие руки. — Я… — Не подумай лишнего, — Эрзули вдруг мягко улыбается и качает головой. Тяжёлые серьги из зелёного камня бьют её по щекам. — Это не означает ничего плохого. Мы сами боги, помнишь? Барон очень помогает всем нам. Он хранит покой умерших и воспевает их заслуги. — Почему он? — выдавливает через сухое горло Чуя. Почему-то ему сейчас правда становится важным узнать больше. Именно здесь и у этой женщины. — Барон-Самеди отдаёт почести тем, кто связан с тёмными делами, — отвечает Эрзули и ловит пальцами завиток дыма над чашей. Она не звучит осуждающе, скорее задумчиво. — Ты ведь не обычный человек, Чуя, это видно сразу. Отголоски смерти оставили на тебе отпечатки: внутри и снаружи. Но это просто часть тебя, не плохая и не хорошая. Мы все приходим в этот мир чистыми полотнами, но судьба всегда разная. Что бы ты ни делал, уверена, что ты понимаешь, зачем. «Не всегда» — хочется малодушно возразить, но Чуя вовремя прикусывает язык. Боги, он не будет сейчас распространяться о том, как порой его разрывает на куски осознанием собственной омерзительности. Его клятва Порту, бесчисленные жизни людей, оставленных за спиной, — это всё тянет и тянет на дно, а потом отпускает, чтобы снова навалиться. — А ещё, — вдруг обрывает его поток мыслей Эрзули, — Барон-Самеди покровительствует деторождению и сексуальности. Уж прости, ты никак не женщина, но вот со вторым проблемы не должно быть, правда? Она продолжает вещать об этом удивительно спокойно, без всяких шуток. Вчерашние нудисты осыпали Чую тонной юморесок на эту тему, тогда как Эрзули просто констатирует факт. И это лучше всяких комплиментов, потому что именно от такой открытой честности Чуя невольно смущается. — Эм, — выдавливает он, но женщина коротко отмахивается. — Я не закончила, — укоряюще тянет она. — Мы верим, что притягиваются не противоположности, а похожее к похожему. И лоа шепчут мне сейчас, что рядом с тобой — не перед и не за, именно рядом — стоит ещё один Барон. Чуя невольно дёргает головой и озирается, но, конечно, в комнате пусто, только они с Эрзули. — Он не так далеко сейчас, — говорит женщина, когда Накахара вновь смотрит на неё. — И никогда не был. Всегда где-то рядом. Вот здесь. Она тянется через стол, прорывает пальцами дымную завесу и хватает Чую за футболку на уровне сердца. Сильной хваткой Эрзули встряхивает его и тут же отпускает. — Этот Барон, — произносит Накахара, догадавшись сразу, о ком речь, — что с ним сейчас происходит? Гаитянка, не глядя на чашу, теребит её за сколотые края, отчего пламя вспыхивает сильнее и плюётся искрами. Такой же яркий плеск сейчас чувствуется в нервно колотящемся сердце, когда Чуя склоняется ближе. Он готов поклясться, что перестаёт дышать и видеть что-либо вокруг, кроме горящих на дне посудины мелких остатков трав. — Его лоа обеспокоен, — говорит женщина. Её голос кажется сейчас намного дальше и звучит рассыпающимся эхо. — Он скорбен и отрешён, но держится за того, кто сейчас ближе всех. Твоего Барона-Самеди сейчас что-то сильно гложет. Когда Чуя вновь поднимает взгляд, Эрзули пристально смотрит на него в ответ и шёпотом добавляет: — Не оставляй его, Чуя. Тогда ваша жизнь и смерть будет идти бок о бок столько, сколько на то будет воля духов. Они в вас очень верят.

***

Передвигаться после плотного ужина в виде риса и лепёшек, оказывается, не так просто, и Накахара, плюнув на всё, просто взлетает вновь, когда оказывается вдали от города. Эрзули, Банжамин и Жаклин его очень долго не хотели отпускать и много рассказывали о себе и спрашивали о нём, но Чуя отвечал по большей части невпопад. После слов Эрзули его уже не тянуло провести больше времени с гаитянами: хотелось как можно скорее вернуться назад на лайнер, найти Дазая и… И что бы там дальше ни было. Напоследок гостеприимная шаманка всунула Чуе в руки бутылку домашнего рома, которая теперь задорно звенит стенками о поделки из ракушек для Кое. И с этим добром под мышкой Накахара пересекает гущу растительности, приземляется за утёсом, с которого отбыл раньше, и уже оттуда бредёт по песчаному пляжу к возвышающемуся над океаном лайнеру. После Лабади и его жителей всё вокруг кажется каким-то неправильным и даже неприятным. Люди шумят, но это другая суматоха: не яркая и открытая, а раздражающая. Спеша как можно скорее скрыться с глаз отдыхающих, Чуя по пути только перебрасывается парой слов со встреченной Мириам и направляется к спущенному трапу. — Где ты был всё это время? — спрашивает девушка, не отстающая даже сейчас. Боже, ну почему именно в этот момент. — Я тебя не видела. — Гулял по скалам, — уклончиво отвечает Чуя. — И ром в пещере нашёл? — Вот именно. Мириам дёргает плечами и прячет руки в карманы бриджей. — Кстати, — говорит она, когда они поднимаются по ступеням наверх, к проверяющим документы хостам, — я тут услышала между делом забавный разговор. Какой-то очень бодрый мулат рассказывал, что, цитирую, «милый рыженький японец» учил его мастерству комплиментов. — А-а-а, — отстранённо тянет Чуя, но спотыкается почти наверху, когда Мириам добавляет: — И он сказал, что очень давно хочет попробовать подкатить к капитану. О. Великолепно. Чуя давит в себе издевательский смешок. Он бы и раньше не ревновал, а после слов Эрзули это вообще исключено. Тем паче это милое дело — посмотреть, как неудачник-Брайан будет пробовать соблазнить Осаму. Бедный-бедный Дазай. Поделом ему. Получасом позже, побросав подарки для Озаки и бутылку рома на постель, скинув влажные от пота вещи и приодевшись заново, Чуя решает, что ему есть о чём подумать перед разговором с Дазаем. А думается ему, как ни странно, лучше всего в баре, поэтому он оккупирует стойку перед Натаниэлем и принимает стакан виски. — Лучитесь радостью, — весело подмечает филиппинец, разглядывая Накахару. — Понравилось на Гаити? — Да чего там может понравиться, пляжи и шезлонги, — вяло отзывается Чуя, выглядя как можно более скучающим. Он уже усвоил, что слухи на лайнере расползаются очень быстро, а разговорчивый Натаниэль и вовсе может быть их главным амбассадором. Нечего кому-то знать, что день Накахара провёл в настоящем Лабади. — Всё равно выглядите лучше вчерашнего, — возражает бармен и плюхает на стойку блюдце с дольками лимонами, одну из которых Чуя тут же отправляет в рот и жмурится. — Окей, я понял, пляжи и шезлонги Вам больше по душе, нежели бассейн нудистов. Кажется, лимон идёт не в то горло вместе с виски, потому что Чуя хрипит и кашляет, моментально отпихиваясь от попытки его похлопать по плечу. — Нет, они… Интересные люди, — сдавленно произносит он, отказываясь обсуждать свой опыт лицезрения обнажённых тел и иже с ними. — Ну тогда Вы будете рады знать, что Ваши интересные люди сейчас во-о-о-он там. И Натаниэль с обезоруживающей улыбкой машет куда-то за спину Чуи. Накахара серьёзно себя спрашивает, а не стоит ли сбежать и поселиться в комнате у Эрзули, лишь бы не оборачиваться. Но он всё равно это делает и зарабатывает плюс пять очков к своему нервному тику, потому что от столика открытого ресторана ему машут в ответ. — Чуя! — весело горланит Анжелина. Она едва не проливает очередной коктейль на сидящего рядом Лесли, когда вскидывает ладонь. — Иди к нам! Сидящие напротив них Юма с Лизой улыбаются, когда Чуя, вздохнув, подходит к столу. Девушки быстренько подвигаются, уступая ему место рядом, и Накахара, собрав все остатки хорошего настроения, кивает им по очерёдности. Нет, ему не то чтобы неприятно. Просто теперь он не может выбросить из головы, что знает, как выглядят эти люди голыми. Ему буквально мерещится смуглая грудь Анжелины и крупные соски, когда женщина приподнимается над столом, едва его не опрокинув, чтобы нагнуться и чмокнуть влажными напомаженными губами щёку Чуи. — Рады тебя видеть, солнышко, — радушно добавляет она к своему жесту приветствия и плюхается обратно на диванчик, едва не сбросив с него Лесли. Лицо у того такое печальное, будто перед ним только что в бетономешалке птичку зажевало, и Чуя его хорошо понимает и даже почти сочувствует. И не может не думать об одном: натирает ли пирсинг в его члене, когда Лесли одет? — Нет, — говорит канадец, а женщины за столом разражаются смехом. Чуя медленно моргает и хрипит: — Я вслух спросил? — Нет, — повторяет Лесли. — Но ты смотришь мне между ног. Не натирает. — Это у него такой фетиш — пялиться кому-то на бёдра, — утерев несуществующие слёзы с глаз, хохочет Лиза и стучится своим бокалом с Юмой. — Но мы уже привыкли. Если твоему парню это не мешает, конечно. Чуя булькает в свой стакан с остатками виски. Где-то на подкорке дёргает мыслью о том, что бы о нём подумал Рюноске или тот же босс, если бы это услышал. Жуть какая. — Где Брайан и этот, как его, Николай? — спрашивает Накахара, лишь бы закрыть тему разглядывания чужих гениталий. — Русский куда-то испарился, пуф! — Анжелина с хлопком опускает пустой стакан на стол и тянется к ещё одному полному. Перед ней таких ещё целая батарея, но вряд ли леди ведёт себя так от подпития: наверное, просто всегда такая весёлая. — Он пришёл же к нам всего раз, в тот же день, что и ты. А когда вы с капитаном отчалили, тут же сослался на какие-то дела и сбежал. А жаль, такой приятный молодой человек. «Странно» — думает про себя Накахара, не выдавая ни единой мышцей лица мыслей. Правда странно. Ещё вчера он дал себе обещание приглядывать за Николаем, но так его и не встретил за время обхода лайнера, в отличие от всех остальных знакомых. Нигде не мелькнули белоснежные пряди, их не было заметно и сегодня на пляже, хотя примелькавшихся лиц там была уйма. Куда мог деться настолько выделяющийся персонаж? Что-то в этом не так. — А Брайан, — раздаётся рядом голос Юмы, и Чуя вскидывает бровь, — пытается соблазнить капитана прямо сейчас. — Уводит моего мужчину, — горестно вздыхает Анжелина, но расстроенной при этом не выглядит. — И твоего тоже, милый Чуя, я заметила, как страстно вы смотрели друг на друга! Она залпом выпивает почти полный стакан коктейля, размашисто утирает ладонью губы и оглядывается. — Так-так-так… — тянет она, а потом её лицо вытягивается в весёлом изумлении. — Вот же они! Весь столик синхронно оборачивается вместе с Накахарой, у которого вновь из головы вылетают все серьёзные мысли. Ну не может он сосредоточиться в такой атмосфере, тем более, когда видит нечто великолепное. Огибая диванчики и кресла, в их сторону, как военный ледокол, движется Осаму с самым скорбным выражением лица, которое Чуя когда-либо видел. Он где-то успел посеять фуражку и жутко растрепал и без того лохматые волосы, в обрамлении которых сведённые вместе брови смотрятся умилительно. Следом за ним, бодро подпрыгивая на каждом шаге, бредёт Брайан с неунывающей улыбкой на губах, и с такого расстояния можно расслышать его последние слова: — Вы такой приятный собеседник, капитан Цусима! — Как же Вы это поняли, если я с Вами не разговариваю? — цедит сквозь зубы Дазай и становится на глазах ещё более уставшим. — А я по Вашему лицу понял, оно очень выразительное! Как вы относитесь к бильярду? — Не очень. — Боулинг? — Нет. — Курение марихуаны? У меня есть прекрасный косячок. — Я передам охране, — трясёт головой Дазай и, заметив Чую за столиком, ускоряет шаг. — Наконец-то. Привет. Пойдём, разговор есть. Брайан останавливается рядом с ним. Его глаза просто полыхают мольбой никуда не уводить капитана, а сам Осаму при этом мечет молнии и буквально требует свалить вместе с ним куда подальше. Ну, Дазай вроде как его любовник. А Брайан — пассажир лайнера и имеет право на разговор с капитаном, как и они все. — А я ещё не допил, — говорит Чуя и ухмыляется, покачав бокалом с виски почти на дне. — Так что ты там говорил, Брайан, травку куришь? — Нет, — поспешно отзывается он и смотрит на Осаму. Тот, правда, его игнорирует, уже меча не только молнии, но и камни, щебень, стеклянные осколки, щепки древесины и, возможно, парочку проклятий в сторону Чуи. — Тогда всё в порядке, — говорит Накахара и встречает злющий взгляд Дазая своим, весёлым. — Продолжай, что ты там говорил? — О, я же не предложил самого главного! — Брайан кивает головой как китайский болванчик и обращается к капитану: — Вы любите плавание голышом? Я приглашаю вас к нам в бассейн! Чуе очень понравилось, правда, дружище? Чуя выдерживает достаточную паузу, чтобы гости столика напряглись и прислушались, а потом без обиняков сообщает, глядя Осаму в глаза: — Очень. С удовольствием схожу ещё раз. Дазай делает странное лицо, будто пытается проглотить что-то большое, а потом усмехается и чуть наклоняется. — Я, может, тоже хочу тебя голым увидеть. Или ты думаешь, что проветривание члена и яиц в воде тебе даст тот же результат, что и совместная ночь? — он произносит это на чистом японском, не позволяя присутствующим понять что-либо. Никому, кроме Чуи. Ладно, это становится забавным. — А кто тебе сказал, — отвечает на родном языке Накахара, — что я хочу с тобой переспать? Самомнение не жмёт? — Так проверь это сам. — Я тебе рот сейчас заткну прилюдно. — А давай всё-таки наедине, — сверкает глазами Дазай и выпрямляется, чтобы договорить уже по-английски: — Идём уже, хочу обсудить кое-что. Нет, Чуя вовсе не думает о том, что Осаму сейчас непрозрачно намекает на минет. Не думает. Не хочет. Да и не получит его, скорее всего: ни разу за их бурную совместную жизнь Дазай не опускался перед ним на колени. Но интерес и какое-то забавное предвкушение одолевают Чую, и он, коротко попрощавшись, идёт следом, так и не увидев, как за его спиной притихшая Юма давит улыбку.

***

— И мне подарили ром, — говорит Накахара, всучив в руки Осаму бутылку. Он только что закончил рассказывать о проведённом в Лабади дне, опустив только гадания Эрзули. Это останется между ним и шаманкой, однозначно. — Будем пробовать? — Ага, — машет рукой Дазай и откидывается на диване, крепко обняв бутыль. — Что ещё нам остаётся делать, если Чуя такая псина неверная? — За языком следи. — Так покажи мне его, буду следить, — Дазай хоть и с коротким боем, но отдаёт ром и позволяет разлить его по стаканам, найденным в шкафу каюты. Накахара фыркает, салютует своим бокалом и делает глоток. То, что подарила ему гаитянка, вообще не похоже на тот ром, который он пробовал прежде. Это напоминает какой-то ликёр из трав, фруктов и специй, безумно вкусный и жгучий. Алкоголь прокатывается по языку, летит дальше, пламенем оседает на пищеводе и наконец сворачивается тёплым клубком в желудке. От него становится почти настолько же хорошо, как было в гостях у семьи Банжамина. Что-то очень уютное и ностальгическое ощущается в напитке, и Чуя теряет весь свой буйный запал, хотя обычно под градусом становился только яростнее. — Ладно, за такой ром я тебе даже прощу тупую выходку с тем мулатом в ресторане, — хрипло стонет рядом Дазай. Его глаза блаженно закатываются, когда он делает новый глоток. — Но ты всё равно дрянь, Чу. — Ты мог его сам отшить, — отзывается Накахара и растягивает губы в улыбке от того, насколько спокойно стало на душе после подарка шаманки. — А краснел как та девица из отдела амуниции. — Ах, Арисугава-чан, — бормочет Осаму, не разлепляя век. — Ты сравниваешь меня с женщиной, сделаю вид, что это комплимент. Женщины прекрасны. — И Анжелина, которая тебя по жопе шлёпнула? — хмыкает в свой стакан Чуя и прыскает алкоголем, когда спокойное до этого момента лицо Дазая вытягивается в ужасе. — Даже она, но это не женщина, это дьявол во плоти. У неё рука тяжелее твоей, — он задушено стонет и качает головой, перекатываясь затылком по спинке диване. — Боже, какой крепкий ром, что они туда кладут. У меня мозг плавится. Накахара смотрит на него поверх своего бокала и не может удержаться от ещё более широкой и тёплой улыбки. После разговора с Эрзули его не покидает ощущение, что его благословили. Не сказать, что ему было нужно чьё-то разрешение, но спокойный материнский взгляд гаитянки пробил новую брешь в стене, которая всё равно стояла между его умом и сердцем. Рациональная часть утверждает, что Дазай никогда не будет с ним до конца честен и открыт и вечно останется в собственных закоулках сознания. Эмоциональная же сторона с ней согласна вообще-то. Сам Чуя не хочет слышать ни одну, ни другую, потому что подвыпивший и вяло ухмыляющийся, живой Осаму лучше, чем исчезнувший в потёмках прошлым днём. — Я вычеркнул ещё нескольких людей из потенциального списка преступников, — говорит Чуя, чтобы заглушить словами желание попробовать на вкус чужие влажные губы. — Но их всё равно дохрена, и я бы добавил ещё одну угрозу сюда. — Кого? — Некого Николая, русский нудист. Видел его вчера в бассейне один раз, показался подозрительным. От Чуи не укрывается то, как дёргается левая бровь Дазая. Всего на секунду, но Осаму становится задумчивым, а потом возвращается его расслабленное выражение. — Если у него нет тату с акулой, не думай про него. Бесполезно. Отметится ещё раз где-то — тогда будем разбираться. — А ты не слишком на похуй относишься к этому? — Не доверяешь мне? — вопросом на вопрос отвечает Осаму и приоткрывает один глаз, кося им на Чую. Тот фыркает и залпом допивает ром из бокала. На сегодня, пожалуй, хватит, потому что Дазай прав: сказочное подношение гаитян оказывается той ещё забористой дичью, хоть и безумно вкусной. Осаму рядом с ним, не глядя, отставляет свой стакан и громко стонет, потягиваясь. Видимо, он совсем забил на тренировки, потому что Чуя отчётливо слышит хруст позвонков и плечевых суставов. Он почти готов подколоть напарника на эту тему, когда Дазай вдруг заваливается на бок, устроив лохматую голову на коленях Накахары. — Ты всё такой же твёрдый и неудобный, — бормочет он, потираясь щекой о голые ноги в шортах. — Ну так пиздуй спать в другое место, — возмущённо парирует Чуя, но, не дождавшись больше комментариев, опускает пальцы на чужие волосы и вплетает их в пряди, поглаживая кожу головы. — Ты вообще хоть немного отдыхаешь, придурок? — Угу, — тихо отзываются в ответ, но это слишком очевидная ложь. Устало и раздосадовано поматерившись, чтобы успокоить всплеск недовольства, Накахара спихивает вновь стонущего Дазая с себя, позволяет ему устроиться на диване, а потом укладывается сверху, закинув на тёплое тело согнутую в колене ногу и руку. Благо, ширина сидения позволяет, а в Чуе достаточно спирта, чтобы позволить себе минутку спокойствия. — Мне надо к себе в каюту. — Вали. — Ты на мне лежишь, Чу, я не могу встать. — Значит, не вали. И заткнись, пока я тебя правда не выгнал. Какой из тебя вообще капитан, если ты просто приходишь и надираешься тут… Он замолкает, когда загребущая рука обхватывает его поперёк плеч и притискивает к себе. Дазай ёрзает и что-то невнятно бубнит, пока его нос не утыкается Чуе в макушку. По рыжим волосам струится отголосок его тёплого выдоха. — Не буянь, мини-мафия. Где-то этажами ниже, в ресторане, развесёлые нудисты требуют у Натаниэля «ещё по одной». На одной из палуб, строча с безумной скоростью, Мириам дописывает очередную новеллу, которая, она уверена, станет хитом продаж. За теперь уже много миль от них Эрзули в компании своих детей пьёт горячий какао и рассказывает семье легенду Барона-Самеди. А Чуя просто засыпает, прислонившись ухом к груди с мирно бьющимся в ней сердцем.