Плыть по течению

Утром Чуя задаётся вопросом: а не вступил ли духовный ром Эрзули в какой-то конфликт с местным вином? Потому что отчего-то голова просто раскалывается. Он открывает глаза и позволяет себе несколько секунд унылых стенаний. Во рту стоит омерзительный привкус и совсем сухо, а горло дерёт так, будто накануне Чуя сожрал килограмм песка. И да, опыт был, и ощущения именно такие. В каюте он лежит один и по-прежнему на диване. Когда успел смыться Осаму, да так, чтобы Накахара не почувствовал, — неизвестно, но на кофейном столике возле пустых стаканов и недопитого рома лежит записка. «Мы в Пуэрто Плата, это Доминикана. Но если тебе так же хреново, как и мне, то не советую идти наружу, там пекло. Встретимся позже. Не буянь и будь хорошим мальчиком» — гласит послание от Дазая. Он всё ещё пишет так, как будто куда-то спешит и иероглифы — для слабаков, но за годы, проведённые вместе, Чуя научился распознавать в переплетениях черт смысл. Сейчас он его не радует: пройтись по пляжу, добраться до какого-нибудь поселения и побродить там — то, чего он действительно бы хотел. Но Осаму прав: в нынешнем состоянии дай боже Чуя не споткнётся о собственные ноги на трапе. Поэтому, заручившись поддержкой холодного душа и литра чистой воды, он приводит себя в порядок и валится обратно на диван, разглядывая сообщения в бортовом приложении. Ситуация не утешает: судя по нынешней локации, они прибудут в Кастри через четыре дня, и тогда таинственного вора с тату можно будет уже не искать. Мысли вяло перетекают из одной в другую, пока Чуя бездумно листает экраны, морщась от всплывающих окон. Ему опять рассказывают про какие-то развлечения, комнаты, открытые палубы, меню в ресторанах. Ладно, вот эта новость про танцевальный вечер по крайней мере интересная. Чуя никому не признается, но в своё время прекрасная сестрица буквально вынудила его учить па, за репетицией которых его однажды застал Осаму. Смеялся как гиена и хлопал себя по бедру до тех пор, пока Чуя не взял его на слабо. А потом Мори отчитал их обоих, потому что Накахара не умеет помогать ближним, а ценный Исполнитель-Дазай провалялся в медпункте сутки с вывихнутыми конечностями. Так что танцы — это хорошо и весело, а Осаму просто нужно меньше выёбываться. В какой-то момент от бесполезного лежания начинает затекать спина, и Чуя выкатывается из каюты, потирая ноющий затылок. Возможно, ему стоит нажраться каких-то обезболивающих, если он сможет дойти до самых нижних палуб к врачебному кабинету. Но вместо этого Накахара делает ставку на опохмеляющие свойства напитков и заседает на одной из открытых палуб с огуречным коктейлем. С его шезлонга открывается потрясающий вид на зелёное полотно порта и белоснежную кромку пляжа. На ней валяются, галдят и играют в волейбол высунувшиеся из своих кают гости лайнера, и это…серость страшная. Точно так же выглядел Роял Карибы Лабади, где они были вчера, и как вообще понять, что ты прибыл в новое место, если не смотреть на государственные флаги? Всё-таки круиз — унылое дерьмо, понимает Чуя, потягивая коктейль через трубочку. По крайней мере для него: в этих путешествиях есть что-то умиротворяющее, но оно всё переполнено таким количеством напыщенности и бессмысленной дороговизны, что это просто утомляет. Если бы не Дазай и парочка новых знакомых вкупе с расследованием, Накахара бы уже собрал шмотки и улетел куда-нибудь подальше с лайнера. Из сонных размышлений его выдёргивает сначала чудовищный звук гудка, а потом чей-то весёлый голос, пропущенный через рупор: — Дорогие гости с лайнера Royal Caribbean! Как ни прискорбно мне сообщать об этом, но вам придётся вернуться на свой корабль! Этот пляж только что был куплен мной и отныне является частным, поэтому попрошу за ближайшие полчаса собраться и отчалить! Благодарю за внимание! Чуя невольно давится огуречной долькой и приспускает с носа солнечные очки, поднимаясь с шезлонга. Он крутит головой до тех пор, пока не понимает, что сообщение доносится с ещё одного судна: огромной белоснежной яхты, едва ли уступающей габаритами их лайнеру. Корабль идёт медленно, но очень целенаправленно, всё быстрее приближаясь к доминиканскому пляжу. — Это ещё что за хуйня? — спрашивает сам у себя Чуя и хмурится, когда отдыхающие начинают суетиться. Сначала они просто нервничают, а потом начинают неистово голосить и ругаться: друг с другом, с высыпавшей к ним командой лайнера, а потом — внезапно — с появившимся на его носу Дазаем. Со своего места Чуя видит только его крошечную на таком расстоянии фигуру, и Осаму не размахивает руками и не орёт что-либо. Оглядевшись на всякий случай по сторонам, Накахара оставляет свой бокал на столике возле шезлонга и в несколько длинных лёгких прыжков добирается до верхней точки. — Что за хуйня? — повторяет он вопрос уже Дазаю, приземлившись рядом с ним. Сперва капитан ничего не отвечает, но лицо у него и так говорящее: настолько злое и бледное, что кажется, будто он только что получил приказ об очередной зачистке. Их Дазай зверски ненавидел, потому что как правило от него там ничего не требовалось: только стоять и смотреть, как Чуя выносит камнями и ножами неверных. — Только что получил сообщение на бортовую систему, — наконец цедит он сквозь зубы, не глядя на напарника. — Это вроде бы какой-то американский магнат, Фрэнсис Фицджеральд, как он представился. — И что? — И ничего, он купил пляж, — устало поясняет Осаму, сцепив пальцы до побелевших костяшек. — Теперь все возвращаются на борт. — Ну так пойдём и объясним ему, почему он не прав, — тут же предлагает Чуя, хрустнув кулаками. — Делов-то. Дазай медленно поворачивает к нему голову, как будто башню танка крутит, и взгляд у него такой же: угрожающий. Но Чуя танков никогда не боялся с его-то силами, поэтому встречает упрёк вскинутой бровью. — Включи то, — тянет Осаму, — что ты по ошибке называешь мозгом и подумай сам, Чу. Мы не можем здесь развернуть бойню и просто уйти, это незаконно. — Включи то, — кривляется Чуя, — что ты называешь мафиозной логикой. Мы не можем дать какому-то куску говна распоряжаться моим чёртовым отпуском. Я пошёл. Его за плечо крепко хватают, стоит только Накахаре упереть подошву шлёпанец в парапет. — Да ради всего святого, уймись! — рявкает Дазай. — Я уже сто раз успел убедиться, что ты умеешь не только кулаками размахивать, но и думать хоть немного! Чуя недовольно сбрасывает с себя чужую руку и отчётливо фыркает. Ладно, в чём-то Осаму прав, это глупая затея. Но вот конкретно сейчас у него руки чешутся кому-нибудь набить рожу. Дазай ещё вроде не успел накосячить, хотя за свой подкол про мозг получает болезненный тычок под рёбра. Голова по-прежнему мерзко гудит, а от ленивого спокойствия ничего не остаётся, когда Чуя разглядывает толпу явно разозлённых гостей лайнера, которые сейчас поднимаются назад по трапу. — Дай я ему хоть запущу что-нибудь в яхту, — раздосадовано стонет Чуя. — Дерьмо это всё, — отзывается невпопад Дазай и машет рукой на вопросительный взгляд: — Теперь нам придётся раньше прибыть на Мартинику. — Ты не можешь просто оставить лайнер дрейфовать? — Нет, конечно, топливо кончится. И это даже не самое плохое, компании придётся возместить все траты пассажирам за испорченный день. — Как будто тебя это так волнует. Дазай вздыхает и вдруг принимается шарить по карманам, пока не выуживает из одного пачку Мальборо и зажигалку. Чуя понимающе хмыкает и ворует одну сигарету, позволяя Осаму поднести к ней огонёк и помочь подкурить. Это навевает воспоминания: Дазай курил ещё реже Накахары и только в тех случаях, когда его планы шли псу под хвост. Приятно осознавать, что он остался верен привычкам. — На их деньги мне плевать, — говорит Дазай, выдохнув струйку дыма. — Просто пойми, что мне придётся объясняться с этими людьми. Ненавижу людей. — О, а вот и твоя социофобная часть проснулась, — Чуя смеётся и глубоко затягивается, чтобы выпустить несколько бледных колечек. — Давай, теперь ты должен либо найти прочную верёвку, либо психануть и устроить резню. Выбирай. На губах Осаму проступает нервная усмешка, и он качает головой. Потом щёлкает дважды зажигалкой, чтобы заново подпалить потухшую сигарету и внезапно громко матерится, когда та не подчиняется. Этот маленький концерт Чуя наблюдает с улыбкой: всё-таки за эти полтора года в Дазае что-то изменилось. Он теперь намного ярче выражает некоторые эмоции и больше напоминает настоящего, живого человека. И эта его новая сторона Накахаре действительно нравится. — Сюда иди, ущербный, — Чуя дёргает плюющегося ядом Осаму за плечо и прислоняет кончик своей сигареты к его, разглядывая из-под полуприкрытых век удивлённые карие глаза. Дазай глубоко вдыхает, и огонёк перекидывается на кончик его никотиновой палочки, но капитан и шагу в сторону не делает, продолжая стоять так близко, что можно почувствовать запах одеколона. — Ладно, — вдруг произносит он и суёт в свободную ладонь Чуи зажигалку. — Сделай из этого снаряд помощнее. Дважды ему повторять не нужно, и Накахара, подбросив в пальцах полыхнувшую алым зажигалку, круто разворачивается на месте и запускает её в сторону яхты ублюдка Фрэнсиса. — Загадай желание на падающую звёздочку, — бросает Чуя, пока багровая точка пересекает расстояние. — Хочу выпить и поспать. — Хочу, чтобы ты мне отсосал. Дазай давится дымом, а Накахара весело хохочет и хлопает его по плечу, когда зажигалка всё-таки пробивает со слышным хлопком обшивку яхты, оставляя в ней действительно огромную вмятину: Смутная Печаль отозвалась на мольбы и обеспечила Фицджеральду проблемы с латанием корабля. — Слушай, — говорит Чуя, когда Осаму перестаёт изображать умирающего, — получается, круиз сдвигается на один день? Значит, мы прибудем в Кастри через трое суток. — И? — хрипло спрашивает Дазай. Это короткое уточнение отзывается странным уколом, который отрезвляет почти мгновенно. Чуя хмуро сдвигает брови и рассматривает непонимающего напарника с немым упрёком. — Пират твой, тот, что с акулой, должен сойти в Кастри, — почти по слогам поясняет Накахара. — А… Точно-точно. В этой заминке есть что-то очень неправильное. Конечно, Дазай не машина и не может помнить всего, но что касается деталей собственных миссий — это был его конёк. Именно за него его и прозвали Тёмным Гением: видеть настолько дальше остальных и почти предугадывать события было дано только двум людям Йокогамы, самому Осаму и Мори. Не может быть такого, что на фоне неудобных обстоятельств Дазай забыл собственные слова. «Или он просто дурачится» — успокаивает себя Чуя, быстро помотав головой. Ему нет резона сомневаться в действиях Дазая. И всё же… — Пойду пожру, — говорит Накахара, туша сигарету о парапет и щелчком отправляя окурок куда-то в океан. — Ты бросаешь меня на растерзание толпы, — летит ему в спину, когда Чуя в сиянии гравитации спускается на палубу ниже. — Твой косяк, что заделался в капитаны.

***

Во-первых, Дазай странно реагирует на упоминание Мори и Сакуноске. Во-вторых, он никак не участвует в расследовании: только ходит в каюту к Чуе напиваться и лапать его. В-третьих, он забыл про Кастри. Накахара хмурится и стучит ручкой по блокноту. Потом хмурится ещё сильнее, когда возле него очередная благообразная старушка начинает объяснять подруге, почему на голову капитана Цусимы падёт кара небесная: он ведь, мудак такой, не защитил их отдых. Эти разговоры Чуя слышит везде: недовольные постояльцы слоняются от бара к ресторану, от бассейна к бильярду, от лаунжа к торговой зоне и только судачат о произошедшем в Доминикане. Одному особенно рьяному защитнику своего круиза Накахара скрутил пальцы, когда тот попытался наехать на бедную хостесс. Дазай был прав: люди крайне недовольны, и никакие сообщения о моральной компенсации и скидки на алкоголь не делают их хоть немного спокойнее. Мысли об Осаму снова скручиваются вокруг написанного в блокноте, где Чуя вычёркивает нескольких знакомых людей из списка и вновь листает на новых три пункта. В них определённо что-то не то, и пока что единственное этому объяснение — это ложь. Зачем Дазаю врать о миссии — чёрт его разберёт, но никаких других идей Чуе не приходит. Желудок неприятно сводит от гадкого ощущения. Осаму и раньше, бывало, недоговаривал или искажал факты. А однажды он вообще отдал Чуе якобы приказ Мори, который отправил своего подопечного на другой конец Японии в какое-то захолустье. Когда Накахара понял, что это была очередная тупая шутка, он не стал драться: просто пришёл в магазин игрушек и заказал у них доставку всех плюшевых щенков на адрес Дазая. Злющий Осаму тогда не спал всю ночь: жёг костёр во дворе. Но это мало напоминает шутку: ну да, заставляют Чую обстоятельства ходить и пытаться смотреть людям между ног. Дазай этого даже не видит, следовательно, и посмеяться не может, а единственный конфликт на почве пристального внимания случился только с Юмой. В чём вообще смысл? — Что делаешь? — интересуется знакомый голос над ухом, и Накахара автоматически захлопывает блокнот, поднимая взгляд. — Хернёй страдаю, — отвечает он Мириам и жестом предлагает сесть в кресло напротив. — Ты не выглядишь злой. — Я всё равно хотела заняться рукописью, — спокойно улыбается женщина, заправляя прядь светлых волос за ухо кокетливым жестом. — А тут такой мужчина сидит. — Очень смешно, — вяло отмахивается Чуя и расслабляется в кресле, подобрав со столешницы чашку с кофе. — А что пишешь-то? Мириам наклоняется к нему ближе и доверительно сообщает шёпотом: — Гей-романы. Вау, не в бровь, а в глаз. Чуя прячет за кружкой сложенные в удивлённое «о» губы. Ему уже пора привыкнуть к тому, насколько здесь открытые и прямолинейные люди, но всё равно каждый подобный разговор заставляет задуматься: а не сумасшедшие ли они все? — Вы с капитаном Цусимой стали отличным прототипом, — весело добавляет Мириам. — Между вами такие искры сыплются. — Правда, что ли? — уклончиво отзывается Накахара, сёрбая кофе. — А я и не заметил. — Врёшь и не краснеешь. Признавайся: у вас что-то было? — Годы взаимной ненависти. — Ах, — понимающе кивает женщина, — яркая огненная страсть. — Нет. Я ему руки, рёбра и нос ломал, — спокойно возражает Чуя. Мириам распахивает шире глаза. Лицо у неё делается такое, будто ей только что сообщили какую-то очень неприятную новость. Наверное, так и должны реагировать люди, которые слышат о подобном, но зато Накахара не врёт. — Абьюзер, — укоряюще припечатывает женщина. — Как он вообще тебя терпит? — Кто ещё кого терпит! — Чуя возмущённо встряхивает рыжей шевелюрой и тычет пальцем в Мириам. — Он меня выводил каждый грёбаный день! — Ну не бить же его за это, — парирует Мириам. Как вообще она умудряется писать что-то гомоэротическое и при этом так трепетно относиться к подобным вещам? Точно странная. — Хорошо, я из этого извлеку выгоду. Мне нужно качественно прописать сцену насилия. Как ударить человека так, чтобы сразу кровь пошла? Следующие десять минут Чуя инструктирует бодро строчащую в телефоне женщину и удивляется под конец сам себе. Сначала Брайан с его подкатами, теперь эта мадам с книжками, кто будет следующим? Его старания восполняются на «ура»: будучи поглощённым в разговор, Накахара игнорирует недовольно стенающих пассажиров, а потому благодарит за компанию двумя шотами текилы. — За насилие, — салютует он напитком Мириам. — За гей-романы, — отзывается она, и они чокаются в европейской манере, чтобы опрокинуть в себя текилу. Разговор петляет от одной темы к другой, но сворачивается, когда Мириам спешно извиняется и уходит к себе в каюту «по делам». Чуя честно старается не думать о том, что там такого наедине с собой делает женщина, охочая до страстной мужской любви, поэтому выбрасывает из головы все лишние мысли и отправляется бродить по лайнеру. Дазая на горизонте не видно: наверное, действительно пытается работать и решает вопросы с компенсацией для пассажиров. В очередной раз поезд мыслей, дошедший до Осаму, резво тормозит и стопорится, когда Чуя вспоминает о собственных подозрениях и мысленно даёт себе пощёчину. Хватит уже отвлекаться на местных, нужно пытаться решить вопрос с «акульим пиратом» и странностями Дазая. Может, стоит написать в Йокогаму с какого-нибудь защищённого устройства? Такие точно должны быть в капитанской рубке, например. Но чем вообще поможет Огай или кто-то из Порта? Да и как формулировать запрос? «Босс, не поймите неправильно, но вы не в курсе, почему мне кажется, что Дазай врёт?» Бред какой. И самое глупое, что спрашивать самого Осаму бесполезно: если он лжёт, то никогда не признается в этом и будет вихлять до последнего. Видимо, остаётся только один вариант: пытаться искать преступника дальше, потому что если подозрения беспочвенны, то времени на поимку пирата остаётся всё меньше, и они оба рискуют провалить задание. Что-то в этой мысли неуловимо смущает, но Накахара не успевает зацепиться за неё: та быстро ускользает, теряясь в других переживаниях и сомнениях, от которых начинает нещадно колотить. Что Чуя точно ненавидит, так это чувствовать себя идиотом, а это именно тот самый момент. Ему абсолютно не ясно, что делать с происходящим. Он петляет коридорами и лестницами, искоса разглядывает людей в коротких шортах и юбках, выискивая у них на бёдрах хоть какую-то полоску татуировок. Парня, всего сверху-донизу забитого краской, Чуя игнорирует: никакой преступник не додумается так сильно себя разрисовать. Накахара задерживается в торговом квартале и долго рассматривает пляжные федоры, когда невесёлые размышления прерывает знакомый голос, вещающий из динамиков: — Уважаемые пассажиры, мы приносим вам ещё раз извинения за случившееся. Завтра мы прибудем в Форт-де-Франс, Мартиника, а сегодня предлагаем скрасить остаток дня в общем холле. Надеемся, музыкальный вечер придётся вам по душе. Оказывается, Дазай умеет говорить этим забавным голосом диктора: с чувством, с толком, с расстановкой. Даже звучит как обычный человек и не ехидничает, прелестно. Какая-то пара в возрасте рядом с Чуей явно оживляется после объявления: пожилая леди воодушевлённо объясняет супругу, что это отличный повод надеть вечерний костюм и потанцевать. Её муж со скорбным выражением лица кивает и не возражает, хотя по нему видно, что ему эти пляски до одного места. Как быстро людей всё-таки можно отвлечь от плохого. Чуя отстранённо думает, что сам такой же: стоило услышать по громкоговорителю спокойного Осаму — и неприятные подозрения куда-то пропадают, оставляя после себя желание спуститься в холл, выпить ещё чего-нибудь и расслабиться. В конце концов, Накахара мастер своего дела: пирата найдёт и сотрёт в порошок, а потом уже подёргает Дазая за шкирку, выведав всю правду.

***

— А это правда, что вы там в Японии кланяетесь постоянно? Этот пьяный вопрос Брайана настигает Чую на четвёртом бокале белого полусухого, которое Накахара цедит за общим столиком с нудистами. Американец буквально орёт фразу, пытаясь перекричать музыку в общем холле, заполненном людьми. Чуя морщится, но не злится: алкоголь быстро даёт в голову и уносит ярость куда-то далеко, оставляя после себя весёлое желание кому-нибудь в душу нагадить, так, по-дружески. Атмосфера вокруг, к тому же, располагает: холл погружён в неоновый полумрак, музыка на самых разных языках отбивается эхом от стен и прыгает мелодичными переливами по заполненным лаунжам и открытым барным стойкам, создавая ауру настоящего праздника. Пассажиры и правда как будто забыли о Доминикане: вместо злых сплетен они рассуждают обо всём на свете, включая политику, миграцию сов и размеры членов их бывших. Чуя даже невольно восторгается гостями: он только что видел, как сухенький старичок-мексиканец пустился в пляс под какую-то бодрую попсу, да так, что перескакал молодёжь. Видимо, Дазай отдал какое-то особое распоряжение на вечер, потому что в толпе танцующих можно заметить даже некоторых хостов и хостесс в гражданском, которые не стесняются общаться, но потребляют только безалкогольное: бедным людям ещё работать. А вот знакомый Натаниэль явно не трезвый, потому что пытается влезть на свою стойку и выписать бёдрами пару кругов под бит. Чуя ненавидит клубы и иже с ними всей душой, но то, что назвали приличным «музыкальный вечер на лайнере», его просто завораживает, и он позволяет себе немного отпустить ситуацию. По крайней мере, среди нудистов точно нет пирата: он проверял уже. — Так что, кланяетесь всем подряд? — повторяет вопрос Брайан, пока Чуя в два больших глотка допивает вино и хватается за следующий бокал. — Конечно, — отзывается Накахара и, слабо пошатываясь, встаёт с диванчика, чтобы отвесить глубокий поклон. — Моё уважение, Брайан-сама. Развеселившаяся Юма аплодирует ему и поднимается, чтобы повторить за Чуей, и так они кланяются поочерёдно каждому, давясь смехом. — А ещё, — говорит Чуя, рухнув обратно на сидение и вновь взяв вино в руки, — у нас всё порно только с тентаклями. — А вот это уже интересно! — бодро сообщает ему Мириам, которую Накахара успел выцепить из толпы и усадить в новую компанию. — А Вы как думаете, леди Анжелина? Мадам зычно булькает коктейлем и машет рукой, едва не прописав несчастному Лесли по затылку. — Мне по душе старая добрая классика, — сообщает мулатка. — Да ты просто никогда не смотрела такого, — голосит со своего места Лиза и добавляет: — А давайте играть! — Нет! — хором возражают ей нудисты, а Чуя и Мириам переглядываются в недоумении. — Что не так? — спрашивает Накахара, и Брайан наклоняется к нему, обдавая алкогольным выдохом. — Она обожает эту срань с «я никогда не». Типа, она что-то говорит, например, «я никогда не трахалась в душе». И если ты это делал, то ты выпиваешь. Обычно в конце игры мы все в хлам, а Анжелина лезет Лесли в трусы. — Клевета! — гаркает Анжелина, но её уже не слушают, потому что Мириам бодро бьёт в ладоши. — Давайте-давайте, — говорит она и тянется к своему бокалу с выпивкой. — Я начну. Так. Я никогда не целовалась с мужчиной. Чуя вскидывает брови. В пьяной мутной голове рождается вопрос о том, как так сложилось, что эта придурковатая писательница вляпалась в гей-порно, будучи лесбиянкой. Но думать нетрезвым Накахаре противопоказано, поэтому он просто выпивает вместе с остальными и даже не удивляется, когда вся мужская половина стола делает это тоже. — Даже ты? — весело спрашивает Мириам, глядя на хмурого Лесли. — Бывали плохие дни. — Я никогда не держала в руках оружие, — говорит Юма. Чуя снова пьёт и ловит на себе удивлённые взгляды. Почему бахнувшая стопку текилы Лиза не вызывает вопросов — загадка, но Накахара стойко выдерживает пристальные взоры. — Бывали плохие дни, — повторяет он за Лесли. Ему совсем немного становится плохо: вопрос Юмы безобидный вполне, но он сразу откатывает его назад, к осознанию, что он не принадлежит этому кругу. Это всё закончится, и он просто вернётся к своим обязанностям. И в этом почти нет проблемы, не считая того, что ему сейчас слишком нравится проводить время как обычный человек. Максимум, что он имел из подобного — похождения с Дазаем по барам и игровым комнатам. Но Осаму… Чуя пьёт за угон машины, но отказывается от вина с вопросом о наркотиках: в мафиозных кругах хватало примеров, до чего доводит героин. Снова выпивает, когда Лиза сводит всё к сексу и вопросах о позах. Он почти готов задавать свой, когда над его головой раздаётся смешливое: — Я никогда не жёг на костре сотню плюшевых собак. Накахара поднимает взгляд и сталкивается с сияющими карими радужками. Дазай как был лохматый, так и остался, но сменил капитанский костюм на простую рубашку и брюки. Добавить ему бинтов на лицо — не отличить от прежнего. Но Чуя искренне благодарит неизвестные ему обстоятельства за то, что сейчас может смотреть в оба глаза Осаму и видеть его искреннюю улыбку. — Капитан Цусима! — горланит Анжелина и тянется к нему через стол, но тот быстро усаживается на место рядом с Чуей, защищая задницу от посягательств. — Вы тоже решили с нами? — Вообще-то я искал его, — взмахивает рукой Дазай, указывая на Накахару. — Но у вас тут что-то интересное. — Да, — говорит Брайан, — но у Вас вопрос какой-то странный. Кто вообще додумается жечь на костре сто плюшевых собак? За столиком тут же принимаются обсуждать логичность этого решения, а Чуя прыскает в свой бокал с вином и хитро подмигивает Дазаю, который принял из рук официанта стакан воды: ему как капитану не положено пить при гостях. Хотя, судя по лицу, он очень хочет, и Накахара обещает отжалеть рома Эрзули. Он уверен, что после вечера Осаму нагрянет в его каюту дрыхнуть, ленивое существо. С приходом Дазая игра становится интереснее, потому что в какой-то момент нудисты в компании с Мириам просто начинают засыпать их двоих каверзными вопросами, перебирая всё более дикие варианты. — Я никогда не сжигала дом! — Дазай и Накахара пьют. — Я никогда не участвовал в оргии! — снова пьют. — Я никогда не убегал от полиции по крышам! — ещё раз. — Я никогда не трахалась в публичном месте! — тут они переглядываются, немо спрашивая друг у друга, считается ли публичным коридор в штабе, а потом всё же выпивают. Дазай, скотина, продолжает пить свою воду, а Чуя понимает, что ещё один бокал — и его придётся уносить. Или он просто полетит, и тогда станет ещё веселее. Да, точно полетит. В голове так радужно и весело, что он не сдерживается и хохочет, когда они с Осаму чокаются стаканами, чтобы выпить за съедение стекла. Лица присутствующих просто песня, Дазай рядом — горячий и искренний, открытый, совсем не похожий на себя обычного, но очень напоминающий о тех моментах, когда они оставались наедине. Видеть его таким на людях — бесценно и настолько невероятно, что хочется сделать что-то безумное, чтобы окончательно взорваться от переполняющих эмоций. Чуя не врёт себе, когда признаётся, что счастлив. Совсем скоро это закончится, обязательно закончится, но в сегодняшнем вечере он теряет своё прошлое и свою сущность, забывая о Порте, боссе, Арахабаки и всей той чертовщине, которая творится с Дазаем. — Эй-эй! — говорит он, бахая о стол пустой бокал. — Я сейчас сделаю такое, вы охуеете! — Сожрёшь стекло? — почему-то радостно спрашивает Юма. — Нет, он на диете, — улыбается Дазай, расслабленно откинувшись на спинку дивана. — Ну, Чу, давай. Только без криминала, иначе я тебя ссажу с лайнера. Он говорит это так спокойно, хотя на его месте любой знающий Накахару поостерёгся бы соглашаться на авантюры. Но Дазай доверяет и позволяет. Поднявшийся с дивана Чуя не видит, каким взглядом его провожает Осаму. Пока остальные гадают о будущих действиях, он буквально полыхает здоровым румянцем и совсем нездоровыми идеями во взоре. Чуе приходится растолкать уйму потных тел, чтобы добраться до сцены с пультом диджея, который весь вечер ставил им музыку. А когда он поднимается наверх, то тут же рявкает попытавшемуся что-то возразить музыканту: — Мне капитан разрешил, дай сюда микрофон! Разрешение ему вообще-то и не надо, потому что Чуя выхватывает из паза на стойке нужное, щёлкает по нему и сообщает: — Эй, капитан Цусима, Вы ведь помните про Осаку? В зале всё ещё шумно, многие гости даже не заметили, что музыка затихла, но приличная часть гостей уже стягивается к сцене и бурно обсуждает явление бога на сцене народу. За столиком нудистов ждут ответа от Дазая, по лицу которого ясно: он помнит. Осака была тем самым их разом, когда всё было почти похоже на настоящее занятие любовью. Если остальные сопровождались…не самыми лучшими моментами, то в тот раз Дазай действительно старался. Они только закончили дело и добрались до гостиной, чтобы выпить за удачное завершение и завалиться спать. Ранний синкансен должен был отвезти их назад в Йокогаму, но долгий разговор сам собой завязался и не позволил уснуть. Они, кажется, успели обсудить всё на свете, не без взаимных подколов, но вполне честно и по-людски. Каким-то образом он зашёл о недюжинных талантах Осаму, который хвастался буквально всем, что умел. — Ты лажовый в вождении и кулинарии, — возразил ему тогда нетрезво Чуя и хохотнул, когда Дазай скривился. — Петь ещё не умею, — подумав, добавил он. — И чего ты смеёшься, псина недобитая? Сам воешь в душе как раненный опоссум. И тогда Чуя собрал в себе все зачатки серьёзности, чтобы вспомнить о том, что действительно умел делать хорошо. Он пропустил ноты и несколько раз сфальшивил, но всё равно спел настолько идеально, чтобы у Дазая буквально вытянулось лицо от изумления. Это его выражение было прекрасным. Он пел и чувствовал себя далёким от мафии. Иногда этого хотелось, и Чуя вложил в этот момент всё, что смог собрать по крупицам в обычных днях и этом самом обыкновенном и в то же время странном для них с Дазаем вечере: искреннем и человечном. Наверное, поэтому он тогда позволил случиться большему между ними. И этот раз был прекрасен, но отдавал той же горечью, как и остальные: осознанием, что это нечто редкое и тайное, не то, что они могут себе позволить. Накахара выплывает из ярких воспоминаний, пронёсшихся перед глазами сплошным видеорядом, быстро моргает и снова смотрит в сторону столика, где замечает взгляд Осаму. Такой же понимающий и блестящий. — Включи мне Авантазию, — хрипло требует в микрофон Накахара, обращаясь к диджею. — Ту, что про любовь. Ну ты понял. Зал взрывается весёлыми комментариями и смехом, а Дазай склоняет голову и подпирает её ладонью, расплываясь в улыбке. I wasn't jealous before we met Now every woman I see is a potential threat And I'm possessive, it isn't nice You've heard me saying that smoking was my only vice Чуя растворяется в том прекрасном моменте, когда зал подхватывает слова, а прожекторы вспыхивают ярким светом, рассыпаясь лучами по стенкам холла. Толпа бросается в пляс ещё сильнее, чем прежде, сотрясая пол лайнера ногами, отбивающими ритм. Столик нудистов присоединяется к этому почти мгновенно: Лиза вскакивает и утягивает Юму, хохоча и обнимая девушку за плечи, Брайан тянет за собой Лесли и Анжелину, оставляя в лаунже только Осаму и Мириам. — А он у Вас талантливый, — говорит ему женщина, но Дазай не отвечает. Он не может оторвать взгляда и понимает, что пропадает где-то в тумане прошлого, которое бьётся в звоне с настоящим. Чуя не знает. Чуя остался таким же невероятным, как прежде. Don't go wasting your emotion Lay all your love on me Гости вечера подхватывают знакомый припев, почти заглушая голос Чуи, но он всё равно слышится настолько мощно и ощущается так прекрасно тяжело на сердце, что не оставляет ни в следующую минуту, ни через неё. А самому Накахаре и не думается о том, где он и кто его окружает. Этот его странный момент бунтарства против самого себя, своей сути и мыслей, становится действительно роковым: в мыслях остаются только слова, который он орёт в украденный микрофон, и понимание, что на него смотрит сейчас один конкретный человек. It was like shooting a sitting duck A little small talk, a smile, and baby I was stuck I still don't know what you've done with me A grown-up man should never fall so easily Он позволяет себе носиться по крошечной сцене, встряхивает копной влажных от пота рыжих волос, сверкает весёлыми безумными глазами и просто наслаждается сейчас тем, что имеет. К чёрту всё. Они с Дазаем живы и вместе. Йокогама подождёт. Don't go wasting your emotion Lay all your love on me Don't go sharing your devotion Lay all your love on me Где-то в толпе пьяный вусмерть Брайан обнимает за шею счастливую Анжелину и целует в щёку вопящего от ужаса Лесли. Где-то рядом с ними Лиза и Юма пляшут, схватившись за руки. Где-то барную стойку покоряет Натаниэль, а Джулиан сбегает от своей бабушки, чтобы нырнуть в толпу. Где-то старичок с маджонгом отрывается от игры, чтобы не глядя показать Чуе большой палец, а команда корабля салютует друг другу стаканами с водой. Где-то там Мириам улыбается и смотрит на Накахару, думая о чём-то своём. И прямо здесь есть Дазай, который не отводит взгляда ни на секунду, пока Чуя беснуется на сцене как самый обычный человек и делает немного лучше вечер каждого человека на борту. Он делает совсем немного лучше Осаму, чьё сердце, скованное цепью принятых решений, начинает биться по-настоящему. И это немного абстрактное и душевное чувство заплетается в самом себе, сворачивается в спираль и доходит кончиком не только до мозга, но и каждой клеточки тела, взрывая их желанием. Don't go wasting your emotion Lay all your love on me Don't go sharing your devotion Lay all your love on me Дазай чувствует себя живым и на мгновения забывает, зачем он здесь. Он поднимается с дивана, но на него не обращают внимания, потому что Чуя на длинном выдохе заканчивает последний припев и сгибается пополам, пытаясь заставить лёгкие снова работать. Только что ему было изумительно прохладно, а сейчас лицо, грудь, торс, ноги — всё просто полыхает. Накахара сияюще улыбается, когда замечает подошедшего совсем близко к сцене Осаму, а потом быстро спрыгивает с неё, мимолётом всучив диджею микрофон. — Я всё ещё умею петь! — пьяно и весело сообщает Чуя и смеётся, когда его хватают за руку и тянут куда-то за собой. Он продолжает смеяться до хрипящего кашля, эйфория вечера никак не желает спадать, и её хочется куда-то срочно выплеснуть, хоть куда-нибудь. Разбить что-то с грохотом о стену, спрыгнуть с самой высокой точки корабля и взлететь в чёрное звёздное небо, распахнув руки, разбежаться и врезаться в стену, пробивая телом каждое препятствие просто потому, что он может. Потому что здесь он никому не знаком, и никто не посмотрит косо. Потому что Дазай поймёт и не остановит. А Дазай всё же останавливает, когда они сворачивают в какой-то пустой тёмный коридор, и прислоняет Чую к стене, прижимаясь к нему всем телом и тяжело, почти испуганно дыша. — Don't go wasting your emotion, — хрипит в чужие сухие губы Накахара и рвано улыбается, когда они накрывают его собственные в голодном поцелуе. Это то, что было нужно. Зачем пробивать стены и швыряться вещами, если можно вот так стоять и просто отвечать на движение языка. Чуя позволяет себя целовать, позволяет всё, чувствуя, как что-то дрожащее и полыхающее весь вечер в сердце вспыхивает сильнее. Он хватает Дазая за шею, прижимает ближе к себе, перехватывая инициативу, сплетается своим языком с его, ощущая, как из уголка открытого рта стекает слюна, высыхая почти мгновенно на горящей коже. Осаму кусает его рот, оттягивает зубами нежную кожу и что-то невнятно шепчет в губы. — Чего?.. — слабо переспрашивает Чуя, не открывая глаз. Он бездумно и жадно шарит по пушистым тёмным волосам, вцепляется ногтями в шею, ощущая под ними край бинтов, скребёт и тянет вниз, по спине. — Что ты там несёшь?.. Дазай коротко мотает головой и припадает к его губам в ещё одном коротком, но влажном и откровенном поцелуе, чтобы быстро его прервать и, пригнувшись, провести языком мокрую линию от подбородка Чуи и по самой шее. — Хочу тебя, — в этот раз отчётливо произносит он и прерывисто дышит, оставляя на коже крошечные укусы. Он обхватывает Чую за талию так крепко, что едва не душит, но отказывается отпускать, даже когда ему вцепляются в плечи. — Я скучал. Его тон почти не затмевается страстным желанием, и Накахара слышит в нём отголоски какой-то потерянной грусти, разбитости. Это пробивает в голове стены, выстроенные пьяным угаром, и добирается до той части мозга, где теплится оно — то самое чувство, которое родилось задолго до этого вечера. — Я тоже, — хрипит Чуя и трясёт замершего на секунды Дазая за плечи. — Давай, идём, пошли в каюту, слышишь?.. Осаму, кажется, всё же не слышит. Он поднимает голову, на дне его глаз плещется жадная тьма, смешанная с чем-то ярким и тёплым, искренним. Дазай дрожаще улыбается, кивает собственным мыслям и рушится на землю как подкошенный, устраиваясь на коленях. — Эй! — поспешно зовёт Накахара и задушено стонет, когда цепкие влажные пальцы вздёргивает край его чёрной футболки, чтобы к открывшейся коже припали горячие губы. — Ты чего творишь?.. Его руки соскальзывают с чужих плеч, чтобы вновь вцепиться в волосы и потянуть за пряди, пока Дазай самозабвенно слизывает терпкий пот с твёрдых как сталь мышц, ныряет кончиком языка во впадинку пупка и хватается за резинку штанов. Он делает всё так быстро, что Чуя не может ни на чём сосредоточиться: тело кипит адским пламенем, когда он откидывает голову на стену позади себя и закрывает глаза, проникаясь ощущениями. Он ловит каждое мгновение с жаждой: то, как острые зубы оставляют на бедренных косточках следы, как влажный рот опускается на них, целуя, как ладони Осаму наконец-то ныряют под ткань одежды, стягивая штаны вместе с бельём ниже. — Твою мать… — шепчет в жаркую пустоту Чуя и прикусывает собственные губы почти до крови, когда влажный жар обхватывает головку члена. Дазай никогда прежде этого не делал, и это ясно как божий день. Он вообще ни черта не смыслит в минетах, и когда его зубы цепляют нежную плоть, Накахара с шипением дёргает пряди чужих волос, но не позволяет Осаму отстраниться. А он и не пытается: елозит языком по мокрой головке, тычется кончиком в уретру, соскальзывает ниже, совсем не глубоко, но этого хватает для того, чтобы Чуя почти сошёл с ума. Дело не в минетах, хуй бы вообще с ними. Дело в том, что он сейчас стоит в коридоре грёбаного лайнера, весь охваченный безумием, а перед ним на коленях стоит чёртов Дазай, который сосёт неумело, но в то же время восхитительно идеально. Он постоянно прерывается, тяжело дыша и сглатывая накопившуюся во рту слюну, чтобы вновь припасть к члену, обхватить его пальцами, провести вверх-вниз, распаляя сильнее, проследить по стволу языком, оттянуть крайнюю плоть, поцеловать самый кончик с сочащейся с него смазкой. И снова повторить. И снова. Дазай пробует насадиться ртом чуть глубже и глухо стонет, пуская по члену вибрацию, от которой в мозгу Чуи что-то щёлкает и замыкает. Накахара никогда потом не вспомнит, что именно нёс, пока прижимал Осаму к себе за макушку, надавливая и слабо двигая бёдрами навстречу. Но прямо сейчас он слышит новый стон и бессмысленно улыбается с закрытыми глазами. Он выдыхает скопившийся в груди воздух и бормочет сквозь него какую-то отрешённую чушь: о том, как ему прямо сейчас хорошо, и о том, чтобы Дазай не прекращал. Осаму вздрагивает под его руками, и на секунду в голове Чуи проскальзывает мысль, что он переборщил, но Дазай прижимается губами к его голому бедру и задушено произносит: — Блять, Чуя, ты… — Я? — хрипящим шёпотом переспрашивает Накахара. — Ты, — кивает Дазай. Он лижет влажную кожу, кусает её и снова лижет. — Охуенный. И он вновь насаживается губами на член, обнимая головку языком так сильно и плотно, издаёт горлом какой-то великолепный вибрирующий звук, когда по его подбородку стекает слюна. Чуя с огромным трудом отрывает затылок от стены, чтобы склонить голову и попытаться рассмотреть что-либо мутным взглядом. Он делает это в тот же момент, когда губы Осаму растянуты вокруг его ствола, а сам он распахивает веки и глядит в ответ мерцающим, абсолютно диким взглядом. Что-то жаркое и безумное взрывается у Чуи в сердце, и он, простонав, дёргает Дазая за волосы, заставляя его отстраниться с пошлым влажным звуком. — Стой… Его ноги ужасно дрожат, когда он падает в открытые объятия и без всяких лишних мыслей целует Осаму в губы, чувствуя на языке солоноватый привкус, от которого голова кружится сильнее, чем после выпитого вина. Он не отстраняется ни на секунду и двигает бёдрами навстречу ладони, которая обхватывает его член. Палец щекочет ему головку, прижимается к ней, а потом цепляет её так, что на какие-то секунды у Чуи просто темнеет в глазах. Он спешно их закрывает, когда стонет в поцелуй и кусает чужие губы, чувствуя, как тугой горячий ком внизу живота раскручивается. Чуя не помнит ни одного раза, когда кончал так, чтобы перед глазами вспыхивали самые настоящие звёзды. Настолько яркие и ослепляющие, и он держится остатками сознания только за собственные потрясающие ощущения. — Чуя… Он слышит шёпот и чувствует, как мочку уха лижут и прикусывают. Горячий мокрый Осаму прижимается к его телу, притирается к нему и снова что-то шепчет. — А? — слабо переспрашивает Накахара, наконец позволяя себе открыть глаза. Он видит перед собой нечто удивительное и прекрасное: абсолютно шалый и счастливый взгляд Дазая, который улыбается ему покрасневшими губами, уголок которых треснул. — Я очень скучал.