Плыть по течению

Милая девушка-хостесс, которая показывала ему в первый день каюту, забыла упомянуть кое-что крайне важное: вопреки всем законам здравого смысла, здесь нет аптечки первой помощи. Чуя борется с желанием вскрыть ледяное пиво из мини-бара — да и вряд ли бы оно сейчас помогло, здесь только абсент сгодится, чтобы вынести разговор. Жестянка, покрытая каплями конденсата, отправляется в руки Дазая, и тот прикладывает пиво к разбитому носу, сипло вздохнув. Накахара чувствует на своей спине пристальный взгляд: Осаму ждёт какой-то реакции, но Чуя даже не уверен, что собирается делать. Дазая жалко. Придурка Сакуноске жалко. Андрэ, вообще-то, тоже жалко: ему бы в клинике лежать, а не по Японии шататься. Но чего горевать по мёртвым, тем более когда на постели, скрутившись в позу креветки, сидит Осаму, слабо хлюпающий носом и дышащий через разорванный чужим кулаком рот. Сидит и смотрит. И смотрит, не отрываясь. Пока Чуя мочит в ледяной воде крошечное вафельное полотенце, найденное в тумбе над обеденной зоной, он пытается переварить всё и не может. В горле клокочет мерзкая, тошнотворная обида на Дазая: за то, что просто ушёл и не попытался хоть как-то связаться, за то, что водил за нос всю неделю. Но… Широкая улыбка Альбатроса мерещится в зеркале, стоит оторвать взгляд от льющейся на пальцы воды. Чуя моргает, задержав дыхание, и сияющий образ исчезает. Имеет ли он право злиться? Безусловно. Злится ли он на самом деле? Конечно. Сочувствует ли он Дазаю? — Эй, — тихо зовёт Чуя, вернувшись в комнату и присев на край кровати. — Убери руку. Дазай шморгает носом и отводит от лица банку с пивом. — Это… Лучшее, что смог придумать. Здесь нигде нет аптечки, — хмуро поясняет Чуя и протягивает мокрое холодное полотенце, стирая краешком следы запёкшейся крови. Дазаю явно больно, он морщится, но не издаёт ни звука, только приоткрывает рот, когда пальцы Накахары, обёрнутые тканью, сползают ниже. — Ты остановился на том, что не вернулся в штаб после случившегося. — Угу, — тихо отвечает Дазай. — Пришёл в твою квартиру. Напился. — Квартира цела хоть? — невесело улыбнувшись, спрашивает Чуя. — Кажется, я разбил немного посуды и окно. — И на том спасибо. — Я забрал тело Одасаку через несколько часов, — свистящим шёпотом продолжает Дазай. — Не знал, на самом деле, что делать. Позвонил Анго, попросил помочь с этим. Он потом писал, что… Похороны прошли, и могила есть. Вот. Что-то очень болезненное и невыносимо тяжёлое сжимается в груди Чуи, когда он смотрит на опущенную низко голову. Осаму кажется сейчас меньше самого себя. Как будто им снова по пятнадцать, и он, растерянный и абсолютно безумный, вырывается из рук Накахары после какого-то кошмара, чтобы потом затихнуть и затаиться в углу постели до самого утра. Этот Дазай пугает, и в то же время — он обычный человек прямо сейчас. Человек, потерявший кого-то очень близкого и дорогого сердцу. — Ты даже не прострелил ему ногу? — Чуя вновь подносит ладонь к чужому лицу и аккуратно стирает сукровицу с ссадины под глазом. — Сакагучи, в смысле. Дазай мелко дёргает плечами, как будто смеётся, но с его губ срывается задушенный всхлип. — Думал, убью его. Хотел этого, но… Когда-то нас было трое. И Анго, на самом деле, здесь не при чём. Один вопрос сдавливает горло Чуи, и он на секунду замирает, вновь приложив мокрое полотенце к губам Дазая. Машинально, лишь бы тот ничего не произнёс сейчас, пока Накахара готовится к чему-то очень важному. — Ты, — осторожно начинает он и, собравшись с духом, продолжает, — винишь Мори-сана? Если Осаму скажет «да», это будет означать конец. По крайней мере, для них. Чуя лучше остальных знает, как Дазай поступает с теми, кого считает действительно виноватыми в чём-то. Он не ненавидит людей, на самом деле, просто у него своя мораль: порой алогичная и очень противоречивая, гнусная, но какая уж есть. И когда Осаму вернётся в Японию, он не станет просто отсиживаться в стороне. Может случиться диверсия, и Дазай добьётся своего: пути и планы, коридоры и тайны, проходы и замыслы мафии — он приложил руку к почти всему, что касалось безопасности, а значит добраться до Огая не составит труда. И Чуя будет на стороне босса, потому что это его долг, его клятва и вверенная жизнь. Ему придётся защищать Порт, чего бы ни стоило. И кто-то из них двоих — он сам или Дазай — умрёт. — Не знаю, — вдруг говорит Дазай, когда Чуя всё же убирает ткань с его рта. Глаза у Осаму большие и удивлённые: первая эмоция, которую Накахара смог разобрать без труда за время разговора. — Ты мне скажи, Чу. Он виноват в смерти Одасаку? «Да» — вздыхает человеческое и тёплое. «Нет» — возражает логичное и верное. — Я… — сглотнув, бормочет Чуя. Медленно качает головой и выдыхает: — Не знаю тоже. В смысле…чёрт. Не буду тут юлить, он правда завёл Сакуноске в ловушку, чтобы получить разрешение на деятельность Порта. Но босс никогда не скрывал, что пустит в расход, лишь бы это было на благо мафии. Ты, или я, или сестрица, или Кью, или Рюноске, да все мы — в одной лодке, пока она не начнёт тонуть. Ты ведь сам это понимаешь. Дазай какие-то мгновения смотрит на него молча, а потом его губы дёргаются в слабой улыбке. Кровь из только поджившей ранки ползёт каплями наружу, стекает багровой дорожкой по подбородку, и Чуя тут же стирает её. — Ну давай, залей мне тут всю постель, — нервно говорит он, но его обрывают. — Чуя мне верит. Накахара вскидывает брови в немом вопросе и видит в карей радужке напротив что-то успевшее позабыться: совсем слабый, но тёплый свет. — А не должен? Почему ты спрашиваешь? — произносит Чуя, глядя, как мерцающие огоньки в чужих глазах становятся ярче. — Я знаю, что Мори-сан поступил так, как посчитал нужным, — говорит Осаму. — Одасаку… Он мог уйти из мафии уже давно. Это было бы сложно, но я бы даже ему помог. Его дурацкое желание стать писателем — не то, что я хорошо понимаю. Однако он был моим другом, так что поддержка — то немногое, что я мог бы сделать для него. Но Одасаку не ушёл. Это был вопрос времени, когда всё посыплется. Я не думаю, что могу простить Мори-сана, но и убивать его не за что. Я просто хотел услышать от тебя это. Чуя, слушавший эту исповедь в немом недоумении, чувствует, как впервые за последний час в душе снова вспыхивает какая-то нервная ярость. — Ты заебал играть в свои ментальные… — Чуя, — перебивает его Осаму и осторожно отводит от своего лица уже пропитавшееся кровью полотенце. — Когда я увидел тебя в первый день круиза, на какое-то мгновение решил, что тебя послали по мою душу. Мне не было страшно, скорее, очень обидно, что ты согласился. Но потом я понял, что ты не знаешь про мой побег. Ты вёл себя совсем как раньше, и это было лучшее, что случалось со мной за последние полтора года. Пока не увидел, не понимал до конца, насколько скучал по этому. — И как, чёрт возьми, это оправдывает твоё сучье поведение сейчас? — Чуя фыркает и отворачивается, чтобы скрыть очевидное: он уверен, что на скулах начинает появляться слабый румянец. Это уж слишком — такие слова от Дазая. — Никак, — отвечает Осаму и быстро слизывает новые капли крови и остаток воды с губ. — Все эти дни я врал тебе и вообще не собирался говорить правду. Это…чертовски больно слышать. Щекочущее приятное чувство в сердце быстро затухает, оставляя после себя липкую плёнку, от которой сбивается ритм и становится труднее дышать. Обида, простая и свойственная всем людям, затапливает с головой почти мгновенно. Скривившись в усмешке, Чуя кивает и поднимается с постели, чтобы пройти на балкон. Он открывает дверь с щелчком, и в лицо плещет потрясающе свежим воздухом, наполненным озоном и терпким запахом океана. Буря успела стихнуть, пока Дазай рассказывал историю своего побега, и сейчас тёмное звёздное небо над лайнером выглядит глубоким и бесконечным, манящим. Ненадолго Накахара замирает, чтобы надышаться ночью, а потом подтягивает к себе ближе мокрый от ливня шезлонг и усаживается на него, ощущая, как холодные мурашки устремляются по спине и до самых пальцев ног. Так немного легче. — Если бы я рассказал всё сразу, ты бы сбежал от меня — раздаётся хриплое рядом. В губы тычется сигарета, которую Чуя принимает и, дождавшись, когда к ней поднесут зажигалку, подкуривает. — Возможно, я немного эгоист. — Немного? — безрадостно хмыкает Чуя и глубоко затягивается, не глядя на присевшего прямо на землю Дазая. — Ты самый эгоистичный ублюдок из всех, кого я знал. — Не исключено, — покорно соглашается Осаму. Он выщёлкивает из пачки сигарету и для себя, но не подносит её ко рту, а принимается крутить в пальцах, рассыпая на мокрый пол табак. — Но по крайней мере, я хоть немного, но был счастлив эти дни. Ты был рядом, такой же, как и всегда. Я хотел запомнить тебя таким. Чуя прикрывает глаза, вновь выдыхает струю дыма в свежую ночь и морщится, когда к горлу подкатывает тугой ком, сжимающий трахею намертво. Это почти невыносимо. — А сейчас ты знаешь обо всём, — продолжает Дазай и откладывает измочаленную сигарету рядом с собой. — И всё равно веришь, что всё было так, как я и рассказал. Это удивительно. Волоски на руках встают дыбом, когда прохладный ветер струится по телу, а потом становится намного теплее: Осаму рядом меняет позу и прислоняется лбом к чужому бедру, укладывая голову как можно удобнее. Теперь его лица не видно, но отчего-то Чуя знает, что выражение на нём — немного глупое, радостное и в то же время разбитое. И даже не от его кулаков. — Я могу вернуться в Йокогаму, — говорит он и отворачивается к океану, бездумно разглядывая россыпь звёзд на небе, — и проверить всё. Проще простого накопать информацию по делу Мимика. — Ты сделаешь это? — Нет. Потому что сейчас ты точно не врёшь, — Чуя вдыхает поглубже горьковатый дым, спускает его с губ и тихо заканчивает: — Мне жаль, что всё так вышло. Этот твой Одасаку был идиотом, но точно не плохим человеком. Хочется верить, что скользнувшая по его голому бедру влага — это кровь из вновь открывшейся ранки или вода с полотенца. — Лучшим, — задушено шепчет Дазай. — Он был лучшим. Знаешь, какие были его последние слова? Он сказал, что для меня всё равно нет спасения — в мафии я или ещё где-то, неважно. Но по крайней мере я могу попробовать быть хорошим человеком. Представляешь? Я могу помогать кому-то. Ода Сакуноске был не единственным, кто так считал. Колючий ком в горле режет сильнее, когда Накахара отправляет недокуренную сигарету в воздух и кладёт дрогнувшие пальцы на чужую макушку. — Я все эти дни думал, что тебя так прёт от атмосферы вокруг, — говорит он. — Ну знаешь, люди здесь другие, босса нет рядом, всей этой жести. Всё никак не мог понять, действительно ли ты проникся этой другой жизнью или просто так хорошо играешь. А потом дошло, что даже ты не смог бы так долго притворяться. — Ты меня недооцениваешь, — сипит Осаму и громко сглатывает: видимо, снова кровь изо рта пошла. — Я только несколько раз видел, — Чуя его игнорирует и сцепляет пальцы на мягких волосах сильнее, — чтобы ты был таким. Очень редко, но такое бывало. И… Твою же мать, Осаму. Ты конченая мразь, конечно, но это не значит, что у тебя не получится быть лучше. Голова под его ладонью приходит в движение. Дазай вскидывает её и таращится огромными от изумления глазами. — Ты меня прощаешь? — ошеломлённо спрашивает он. — Я этого не говорил, — настойчиво возражает Чуя и упорно давит на тёмную макушку, чтобы заставить Дазая улечься обратно. Лучше не смотреть на него такого сейчас, а то как-то неловко становится. — У нас из-за твоей жажды света теперь проблемы. Ты предатель мафии, по идее, мне надо тебя сдать Мори-сану. Осаму ёрзает, потирается щекой о холодную кожу, и уже немного другой вид мурашек начинает ползти по ноге Чуи. — Насчёт этого не беспокойся, — говорит Дазай, и его голос звучит намного живее, чем каких-то десять минут назад. — Мори точно в курсе, что мы встретились. — С чего ты взял? — А разве не он тебе этот круиз подкинул? Или ты думаешь, что это просто совпадение? Из всех возможных кораблей, стран и маршрутов отправить тебя развлекаться именно туда, где я скрываюсь — не нарочно такого не сделать. Чуя приоткрывает рот изумлённо и с щелчком захлопывает его обратно. Ну конечно же. Как он мог сам не подумать об этом раньше? Судьба-судьба, ага, как же. Простая продуманность и логика, и никакой магии. — Он думал, что либо я тебя убью сам здесь, либо смогу переубедить и заставить вернуться в мафию, — тянет понимающе Накахара. — Вот ведь дерьмо. — Угу, — соглашается Дазай, но не звучит расстроено. — То, что мы с тобой решили этот момент, означает провал плана босса. — Ты можешь сколько угодно тут веселиться, — Чуя раздражённо тянет за мягкие пряди, вызывая тихий болезненный стон, — но мне вот нихуя не смешно. Мне эти проблемы из-за тебя даром не нужны! И кто вообще сказал, что мы всё решили? — Чуя сам и сказал. — Не было такого! — Я читаю между строк. — Ты невыносим, — нервно хрустнув пальцами, Накахара убирает ладонь с чужих волос и тянется к пачке, валяющейся на полу. Снова подкуривает, в этот раз зло пыхнув дымом из носа. — Понимаешь, чем мне это грозит? Я не хочу покрывать твою тупую дезертирскую задницу. Если кто-то узнает об этом, меня могут казнить как соучастника. — Я не дам тебя казнить, — Дазай костяшками щекочет ему голень. — Просто подожди немного, я что-нибудь придумаю. — У тебя была неделя, и ты её спустил на какие-то идиотские придумки про татуировки и акул, — устало припечатывает Чуя и откидывается на шезлонге удобнее. — Ну, честно говоря, я и подумать не мог, что ты останешься на моей стороне, если узнаешь правду, — весело отзывается Дазай. Его голос чуть срывается на последних словах, а потом он приподнимается с пола, упирается в него коленями и наклоняется к Чуе ближе, чтобы смотреть ему в глаза. — У меня на этот исход было меньше трёх процентов вероятности. Глядя на чуть распухший от удара нос и тёмно-красные от высохшей крови губы, Накахара думает, что подписался на что-то ужасное, позволив Дазаю излить душу. Хочется только верить, что это был последний секрет между ними, второй такой эмоциональной горки он не выдержит. Точно куда-нибудь съебёт. — Если ты ничего не придумаешь в итоге, я тебя уничтожу, Дазай. Мафия — мой дом, и я буду там до самого конца. Твоя история ничего не меняет. Осаму склоняет голову чуть набок и слабо, но искренне ему улыбается. — Я знаю. Главное, что она ничего не меняет между нами. Он встаёт на ноги и, коротко махнув рукой, уходит с балкона. Чуя старается не смотреть ему вслед, но подспудно его потряхивает от колкой мысли, что сейчас входная дверь хлопнет. Вместо неё в итоге слышен щелчок замка в ванную, а потом отдалённый шум воды. Облегчённо выдохнув, Чуя позволяет себе пару минут ни о чём не думать и просто курить в темноту, разглядывая дымные завитушки в воздухе и заворожённо наблюдая, как они складываются в какие-то образы. Эта ночь для него стала откровением, но не потому, что Осаму Дазай — мафиози с самым чёрным сердцем — вдруг признался, что хочет быть хорошим во имя памяти друга. И даже не потому, что сам Чуя при этом не разбил чужую челюсть о парапет и не выстрелил трижды в дрожащую грудь, хотя обязан и дал клятву. Нет, дело не в этом. Просто на смену яростному негодованию и обиде пришло что-то наивное, почти детское, очень тёплое. Осознание, что Дазай был счастлив на лайнере не просто от праздничной атмосферы места, а потому что Чуя был рядом с ним. Удивительно, но тот, кому пророчили быть следующим боссом, в итоге оказался гораздо более живым и человечным, чем можно было себе представить. Окурок отправляется в волнующийся океан, но дверь на балкон за собой Чуя не запирает, когда возвращается в каюту. Он молча и аккуратно собирает осколки разбитого бокала в алое облачко гравитации и отправляет их в урну. Прячет оставленное Дазаем пиво назад в мини-бар, а вместо него выставляет на столешницу ром Эрзули и два целых стакана, в которые плещет понемногу ароматного напитка. От искрящегося золотом алкоголя настроение становится немного лучше: шаманка с Гаити была права, Осаму и правда страшно тяготила собственная ложь и осознание горькой утраты. Вряд ли он когда-нибудь сможет её отпустить, такие вещи не проходят бесследно. Но по крайней мере Чуя может себе позволить быть рядом столько, сколько им отведёт жизнь. Он не пьёт ром сам и дожидается, пока Дазай выползет из душа: замотанный в банное полотенце и без единого слоя бинтов на теле. Это не первый раз, когда Чуя видит его обнажённым, но сейчас это ощущается иначе. Всё ощущается иначе, даже взгляд, которым Осаму его провожает, стоит Чуе нырнуть во влажный плен ванной и прикрыть за собой дверь. Остатки нервного напряжения смывает горячая вода, и он понимает, насколько устал. Совсем скоро забрызжет на горизонте рассвет, но только сейчас действительно начинает хотеться спать, и это лучшее, что можно сделать, о чём Чуя сообщает, как только выбирается обратно в спальню, натянув бельё. — Мне уйти? — спрашивает спокойно Дазай. — Лежи уже, идиот, — вздыхает Накахара, подхватывает с мини-бара наполненные бокалы и суёт один из них Осаму в руки. — Тост? Дазай улыбается ему дрогнувшими губами и стучится стеклом о чужой стакан. — За бродячих псов. Когда каюту заливает утренним тёплым светом, они оба уже глубоко и умиротворённо спят, сплетясь ногами и руками под лёгким одеялом.

***

На память Чуя не жалуется, поэтому, проснувшись и не обнаружив рядом ещё одно тело, недовольно кривится. Ночью он не исчерпал все свои вопросы и собирался их задать уже утром, но Дазай умудрился свалить. Судя по тому, что лёгкой качки лайнера не ощущается, они прибыли в очередной порт. Должно быть, на Барбадос, а значит Осаму усвистал не просто так, а с целью: работать. Теперь уже понятно, что он и правда пытается что-то делать, а не просто дурака валяет. Херовый, конечно, из него капитан. Под оставленным с ночи бокалом из-под рома обнаруживается накарябанная записка. «Чуя! Мы в Бриджтауне, будем здесь всего пару часов из-за накладки с маршрутом, так что, возможно, ты его особо не увидишь. Не переживай: тут всё равно довольно скучно, уже бывал тут в прошлом круизе. Буду в капитанской рубке, можешь приходить. P.S. Прежде, чем сделаешь это, выпей чего-нибудь в баре и пообщайся с людьми» И что это значит вообще? В любом случае, настроения гулять не было. Было желание и правда добраться до рубки и закончить начатое. Расставить все точки и принять какое-то решение — вот, что позволит Чуе провести остаток отпуска не в адском котле нервотрёпки. А в Бриджтаун он и потом как-нибудь сам смотается. Наставление Дазая на всякий случай он тоже решает выполнить. — Куба Либре, — шлёпает он ладонью по столешнице барной стойки и тем самым привлекает внимание Натаниэля. — Как в первый день, а? — улыбается ему бармен и принимается мешать коктейль. — Пристрастился к рому, — машет ладонью Чуя и кивает с благодарностью, когда перед ним ставят бокал. Видимо, не только он сегодня решил остаться на лайнере. Чем так не угодил Барбадос отдыхающим — вопрос, но по общему холлу слоняется немало гостей. И старики с маджонгом на месте как дань уважения классике. Потягивая через трубочку терпкую алкогольную колу, Накахара не может не думать о том, что узнал ночью. Его немного потряхивает от недосыпа, но голова вполне ясная и обрабатывает информацию очень живо. Итак, Ода Сакуноске мёртв и додумался перед кончиной направить Дазая на путь света. Чуя не соврал, когда выдал, что у Осаму может получиться. Со скрипом, конечно, и старые привычки никуда не денутся, но Дазай всегда пёр напролом, если ему что-то было страстно необходимо. Другой вопрос, разумеется, что он собирается делать с их отношениями с учётом своего нового статуса. Одним их запойным вечером Дазай обронил как бы невзначай фразу, что босс опасается за своё место и именно из-за присутствия Осаму. Тогда Чуя всерьёз это не воспринял, а сейчас под ложечкой неприятно сосёт от всевозможных вариантов событий. По крайней мере, Мори не желает Дазаю смерти, иначе отправил бы Чую именно за его головой, а не просто так, мол, поговорите и что-то там сделайте, развлекайся, Чуя-кун. Нет, всё гораздо сложнее. Дело ли в Порче? Вряд ли: Накахара успел доказать свою исключительную пользу даже этим забегом по Западу в последние полтора года. — Выглядите так, будто я Вам яду налил, — подмечает весело Натаниэль, и Чуя одаривает его скептическим взглядом. — Хуёвая шутка, думай ещё, — говорит он и громко фыркает в бокал. — Ты мне одного знакомого напоминаешь, только тот бы точно бахнул чего-то смертельного сюда. — Высокие отношения, — неунывающе кивает ему Натаниэль. Ладно, не только на Барбадос придётся слетать, ещё и в Филиппины. Нужно проверить, не сидят ли там все на каком-то потрясающем наркотике. Бармен втягивает его в бредовую беседу о том, какой алкоголь лучше всего даёт в голову, и прямо до посинения спорит с Чуей о вине. Напряжение вчерашнего вечера отпускает всё сильнее, но к концу третьего коктейля у Накахары просыпается та самая дурная часть, какая есть у всех людей в мафии. Ощущение, что кто-то где-то его наебал. И дело даже не в Дазае, уже в самом себе. До капитанской рубки Чуя добирается немного взвинченным и прилично нетрезвым. Дубовый шкаф-охранник у дверей узнаёт его мгновенно, и Накахара невольно ухмыляется, глядя на то, как дёргается нервно кадык у мужчины. — Вам сюда… — начинает он неуверенно, но споро делает шаг в сторону, когда Чуя щёлкает перед его глазами пальцами. — Мне сюда можно. Капитан сам пригласил, — говорит он и пинает дверь. В этот раз ему в лицо дулом пистолета не тычут, и это почти обидно, что чёртов Гилберт оказался смышлёным. Он только пристально следит за тем, как Чуя взбегает по лестнице на капитанский мостик и оглядывается. — Ты пьян? — спрашивают откуда-то справа. Дазай оказывается за столом с картами и бортовыми журналами. Идеально чистый и отглаженный белый костюм — явно не тот, что остался валяться на полу в ванной Чуи. На этом осознании мысль спотыкается: интересно, что подумает горничная, когда будет подбирать одежду капитана Цусимы в каюте одного из пассажиров. — Нет, но и не трезвый, — отвечает Накахара. — Это хорошо, — кивает Осаму и снова смотрит в карты. Почему-то пальцы в белых перчатках страшно напряжены, настолько, что сминают бумагу в гармошку. — А теперь ещё подумай о людях. — Чего? — Люди, Чуя, вокруг тебя люди, мы на лайнере, куча невинных мужчин, женщин и детей, которым бы не хотелось умереть в таком скучном месте как Бриджтаун, — цедит сквозь зубы Дазай. Потом он медленно качает головой, явно собираясь с мыслями. — Эй, выйдите все, пожалуйста! Накахаре не нужно оборачиваться, чтобы понять: охрана свалила в коридор, оставив их наедине. И уже от этого процент неуверенности начинает стремительно расти. — Очередной неприятный сюрприз? — хмуро спрашивает он. — Говори уже, хватит мяться. Хуже не станет. Может, на самом деле, но лучше не рубить сгоряча. Осаму тяжело вздыхает и отпихивает испорченные карты, а затем в два быстрых шага приближается к Чуе. На таком расстоянии, чтобы если что его не достал кулак, но это осознание быстро вытесняется другим, когда Накахара приглядывается к посеревшему лицу. Ну, как посеревшему. За тонной тонального крема, которая покрывает лицо Дазая, это не так заметно. Плотный матовый слой лежит на его скулах, где — Чуя точно помнит — ночью оставалась видна ссадина от побоев. Кто-то умело поработал ещё и над носом, и краешком губ, и лбом, и в итоге рассмотреть следы чужой ярости почти невозможно. Чуя давит в себе смех и с истинным упоением разглядывает размалёванное лицо перед собой. Тысяча и одна шутка о макияжах рождаются в его голове, и он старается выбрать одну, самую лучшую. А ещё тянется к карману, где лежит телефон. — …машину. — Что? — осоловело переспрашивает Накахара, всё ещё улыбаясь. Ему срочно нужна фотография, иначе он никогда себе не простит, что не запечатлел для потомков накрашенного Дазая. Осаму кривится, и след тонального крема становится ещё более отчётливым. — Я взорвал твою машину, — по слогам повторяет он. — Вчера как-то к слову не пришлось. О. Чуя моргает. Потом ещё раз. Дазай со слоем косметики на лице никуда не пропадает и больше ничего не говорит. В целом, ничего и не нужно добавлять, потому что и без этого хватило. — Ты сделал что? — на всякий случай переспрашивает Накахара дрогнувшими губами. — Нет, стой. Не говори. Я сделаю вид, что ты очень тупо пошутил. — Ладно, — преувеличенно бодро отзывается Осаму. — Сделай вид. В любом случае, мне нужно было облегчить душу. Он разворачивается так резко, что полы белого плаща хлопают его по ногам, и бредёт по капитанскому мостику в сторону панели управления. Даже отсюда видно, насколько напряжены его плечи: Дазай готовится отражать удар или, на худой конец, избегать его, как только он последует. За спиной раздаются отчётливые шаги. Однако вспышки гнева не следует. Осаму поворачивает голову и удивлённо таращится на застывшую перед его лицом камеру телефона. В чёрном окуляре щёлкает затвор, и мобильник опускается, чтобы Дазай смог увидеть торжествующую улыбку Чуи. — Значит так, ублюдок, — говорит он, скалясь. — Машину ты мне ещё отработаешь, будь уверен. И не забудь сказать, за каким хером ты вообще к ней полез. Но знаешь, что? По сравнению с тем, к чему я готовился после вчерашнего, это меньшее из зол. Фотку сохраню себе на память: твоё лицо в тоналке — просто песня. Накахара расслабленно откидывается в капитанском кресле и с наслаждением потягивается. Да, машину жалко, безусловно. Но если это всё, что Дазай хотел ему сообщить из своих секретов, то к чёрту автомобили и их стоимость. Спокойная радость затапливает его по самую макушку, и день кажется лучше. — Чуя всё-таки страшный человек, — тянет ошеломлённо Осаму. Тёплая усмешка освещает его затонированное лицо, а в глазах поселяется что-то очень трогательное. От него сейчас веет уютом, понимает Чуя. Он наконец-то смог подобрать то слово, которое просилось на язык все эти дни при взгляде на этого, нового Дазая. Он уютный. Даже со своими хитрыми взглядами, бинтованным телом, абсолютно ужасным чувством юмора. Таким его хочется видеть чаще. И Накахара совсем немного, но ощущает прилив гордости за себя самого: это его маленькая победа — осознавать, что именно он смог заставить Дазая Осаму не просто остановиться в бесконтрольных попытках уйти на тот свет, как когда-то давно, а действительно жить. Он живой и трогательный в своём проявлении человечности, обратная сторона, давно потерянная, которую в Порту никто не увидел бы. «Бред это всё, — думает Чуя, — про предназначение и чёрное сердце» — Так ты хотел, чтобы я напился и промазал, если буду бить? — интересуется он. — Ты, даже упившись в хлам, попадёшь в цель. Просто добреешь, когда под градусом, — Осаму пристраивается в кресло вперёдсмотрящего и поворачивает голову к Чуе. — Теперь, когда не осталось причин, по которым меня стоит бить, можешь спрашивать, что хочешь. О, точно. Незаконченные дела. — Ты уже решил, что будешь делать? — задаёт главный вопрос Чуя, игнорируя, как неприятно колет где-то в сердце. Пока что осознавать, что Дазая больше не будет рядом на миссиях, в кабинете, коридорах штаба, — непросто. И хотя он не испытывает и доли той ярости, что гудела в венах ещё ночью, мутный осадок ситуации продолжает горчить на языке и доводить до ручки. — Шеф Танеда из Отдела по делам эсперов сказал, что у него есть для меня работа. Не в правительстве, — поспешно добавляет Осаму, когда видит вытянувшееся в ужасе лицо, — вроде бы в Вооружённом Детективном Агентстве. — Звучит знакомо, — бормочет Чуя. — Это не те одарённые, которые помогают полиции? Так себе идея, если хочешь знать моё мнение. С твоим послужным списком детективы тебя скорее сдадут в тюрьму. — А ты думаешь, почему я здесь, а не в городе? — Не знаю, пиратов с акулами на бёдрах ловишь? — Очень смешно, — по-детски кривляется Осаму и отворачивается к широкому окну, в которое полуденное солнце плещет горячими лучами. — Мой, как ты выразился, послужной список сейчас оперативно подчищают. — Значит, будешь белым и пушистым для всех, — Чуя царапает ногтем кожаную обивку и добавляет, почувствовав на себе чужой внимательный взгляд. — Не могу себе представить этого. Пойми правильно, Дазай: я уже убедился, что ты, ну, можешь быть приятным человеком для окружения. И мозги у тебя всё-таки варят как надо, чего тут греха таить. Но хоть убей — воспоминания никуда не денутся. Осаму на это сперва ничего не отвечает. Он шуршит одеждами, закидывает ногу на ногу, перебирает пальцами по подлокотнику кресла. Нервничает, что для него очень непривычно, и Чуя в который раз убеждается, что напарник действительно преобразился за время разлуки. Люди ли так на него повлияли или новая работа — не имеет большого значения. Но он стал больше походить на обычного человека, и это…радует? Да, наверное, да. Это всяко лучше, чем срезать с его горла верёвки и вылавливать за руку из Ооки. Калейдоскопом несутся мысли о худших днях и ночах, которые Чуя больше никогда не сможет забыть. Кровавые пятна на стенах и полу, искромсанные в мясо запястья, шея, бёдра — ни следа живого места на белоснежной коже, приобретающей синюшный, посмертный оттенок. Страшно закатившиеся под веки мёртвые глаза. — Эй, Чу, — крепкая хватка на запястье ощущается спасением, и Чуя жадно вцепляется в неё ответ, прощупывая пульс. Бьётся. — Я правда попытаюсь. Обещаю. — Не надо мне ничего обещать, — устало вздыхает Накахара и неосознанно ведёт пальцем по прохладной коже. Он смирится с ситуацией, так или иначе, но привыкание наступит. Главное, чтобы этот придурок рядом дальше дышал и шевелил конечностями, а не валялся где-то под тёмными ледяными мостами. И тогда будет намного лучше, чем раньше. — Есть ещё кое-что, — вдруг произносит Дазай. Он многозначительно стучит по обтянутой чёрной тканью ладони Чуи, выбивая на ней одно конкретное слово. — Порча. Ты не должен её использовать, пока меня нет поблизости. — Теперь это будет сложнее, — Накахара нервно сглатывает. При одном упоминании где-то в желудке начинает неприятно скручивать, а потом ощущение чего-то острого и в то же время скользкого пробирается к остальным органам. — Я не фанат этой штуки, если ты не забыл. Но приказы есть… — Если Мори отдаст тебе такой приказ, — перебивает его Осаму, — ты должен сообщить мне. — А хуём по лбу не постучать? Выдохни, это будут крайние меры. Хотя он говорит это как можно спокойнее, на душе легче не становится, и Дазай не обманывается его словами. Он выжидательно смотрит, сжимает пальцы на руке сильнее, пуская под ладонью мягкую светлую вспышку Исповеди, которая впитывается в кожу, струится холодным ручьём по кровяным сосудам и ныряет в самую глубь тела. Мерзкое ощущение затихает, и Чуя только сейчас понимает, что сидел всё это время в чудовищном напряжении. — Обещай, что не используешь Порчу без меня, — настойчиво повторяет Осаму. Не может быть такой клятвы, к сожалению. Дазай, может, и начал двигаться куда-то в иную сторону, дальше от мафии, но он обязан понимать, как работает система. Понимает, и всё равно просит. «Заботится» — вдруг осознаёт Чуя. Это не забывчивость и не придурь. Его правда сейчас умоляют не умирать, и делает это человек, который всю их общую историю хоть и спасал из пекла, но только после того, как сам окунёт в него с головой. — Сделаю, что смогу, — произносит Накахара, невольно улыбнувшись серьёзному лицу возле себя. Лицу, покрытому тональной основой. — Как я могу сдохнуть, если ещё не увидел на тебе помаду?