Плыть по течению

Это похоже на какой-то туман, который теперь его преследует. Странное ощущение: осознавать, что отныне Дазай действительно на другой стороне. Это не какая-то шутка, это не временное решение, а его выбор. Возможно, однажды он надумает вернуться. А может и нет, и Чуя не собирается ему трахать мозг подобными предложениями. Но сейчас, когда он думает обо всём произошедшем, где-то в разуме заклинивает. Ему хочется быть здесь, на лайнере, и наслаждаться каждым моментом, который только сможет урвать. Как только он вернётся в Йокогаму, зайдёт в штаб, то сразу почувствует разницу. Дазай вездесущ: он исчезал из поля зрения, если ему это было нужно, но никогда не делал это надолго. Его лохматую голову можно было всегда заметить краем глаза: в кабинете Мори, коридорах, их с Чуей обители на двоих, пыточной, тренировочном зале, стрельбище, столовой — где-то рядом Осаму был постоянно. От чувства утраты становится горько во рту, но… Есть, конечно, «но». — Это тахометр, — говорит Дазай и тычет в дёргающуюся стрелку на круглой панели. — Он нужен… — Я знаю, что такое тахометр, — отмахивается Чуя, — или ты думаешь, что в машинах их нет? Например, в той, что ты взорвал. Правая бровь Осаму дёргается, а глаза сужаются, когда он медленно поворачивает голову к Чуе. — Я же извинился. — Ты не извинился, Дазай, ты просто сказал мне об этом. — Хорошо. Извини, Чуя, что взорвал твой Ниссан. Так лучше? — Нет, ты всё ещё ублюдок. Осаму почему-то улыбается на это и коротким жестом заставляет Чую повернуться назад к панели управления. — Это курсоуказатель, вот это — эхолот, а тут… Я забыл, что это, но, наверное, что-то важное. Да, это и есть то самое «но». Светящееся от радости лицо Дазая, который выглядит так, будто в его жизни случилось что-то очень хорошее. Чуя никогда не видел его действительно счастливым. Чёрт возьми, даже после секса Осаму был вполне спокойным, хоть и сильно уставшим. И это было удовлетворение физиологии, не более. Сейчас же Дазай усмехается тому, что может показывать Накахаре все эти штуки для управления лайнером. Чуя не запоминает и половины из сказанного, но слушает всё равно внимательно, позволяя Осаму захлёбываться историями и эмоциями. — Почему вообще круизный корабль? — спрашивает Чуя, когда Дазай лезет в справочник за пояснением, что это за светящийся экранчик справа от осадкомера. — Ты же ни черта в этом не смыслишь. — На то и расчёт, — беспечно отзывается Осаму, листая увесистую потрёпанную книжку. — Никто не стал бы меня искать, плюс я таким образом нахожусь за пределами большинства радаров, постоянно перемещаюсь. Пришлось, конечно, пройти базовый курс обучения и сделать себе пару липовых документов, но шеф Танеда очень помог с этим. — И всё равно босс понял, что ты тут. Теперь Осаму не дёргается с упоминанием Мори, понимает Чуя. Его прежние реакции были отголосками лжи, которую Дазай изо всех сил пытался скрыть. Сейчас ему это делать не нужно, поэтому он спокойно кивает, хоть и морщится от досады. — Сомневаюсь, что есть хоть один способ мне скрыться от него. И я даже имею пару предположений, каким образом Мори вычислил всё, но… О, точно, кренометр называется эта штука! Он шлёпает справочником по столу и картинно разводит руками. — Выглядишь глупо, — замечает Чуя и с немого разрешения щёлкает кнопками, переводя лайнер на автоматический курс следования. Теперь Дазай может передать управление помощникам и свалить из рубки, на что и весь расчёт. — Не собираешься поменять место дислокации? — Нет смысла, — пожимает плечами Осаму, и они пересекают капитанский мостик, спускаются по ступеням и выходят в коридор. Охранник-шкаф провожает их напряжённым взглядом, от которого уже голова начинает болеть. — Мори не нужна моя смерть, а о том, что ему стоит знать, сообщишь ты. — Ты придумал что-то? — Чуя невольно подбирается, ощутив от его слов напряжение где-то в груди. Эта тема его беспокоила едва ли не больше самого факта ухода Дазая из Порта. — Конечно, — улыбается ему краем губ Осаму. — Это ведь и в моих интересах. Зачем мне поседевший от стресса Чуя? Накахара даже готов закрыть глаза на очередную дурацкую юмореску: настолько легче становится от мысли, что Дазай всё же готовится к будущему, которое ждёт их обоих по возвращении в Йокогаму. — Выкладывай. — Позже, — отвечает Дазай и делает быстрый шаг в сторону, чтобы взметнувшийся локоть не достал до его рёбер. — Немного седины тебе всё же пойдёт. И в конце концов, у тебя сейчас отпуск, помнишь? Не забивай себе голову, Чу. — Рядом с тобой невозможно отдохнуть, — вздыхает Накахара, но невольно ухмыляется. — Ладно. Но помни, что твоя жопа у меня на прицеле. — Звучит потрясающе, мы обсудим это в спальне, — едва они заходят за угол в другой коридор, Осаму дёргает Чую за руку и прижимает спиной к стене. От смены положения в пространстве на секунду мутнеет перед глазами, а когда Чуя промаргивается и поднимает голову, то видит искрящийся чем-то странным взгляд Дазая. Тот нависает всеми своими прибавившимися сантиметрами роста, держит ладонь во впадинке между плечом и шеей. От его пальцев веет сухим плотным жаром, а своими губами Чуя ловит тяжёлое горячее дыхание, и от всего происходящего его на секунду отбрасывает в воспоминания о вечере пятого дня. Если сейчас Дазай прислонится к нему ещё ближе, чтобы их бёдра соприкоснулись, то можно будет… — У меня для тебя есть одно шикарное предложение, — шёпотом говорит Осаму. В сочетании с его прошлыми словами, это звучит как однозначный намёк, и Чуя не желает больше тратить время: тянется вперёд сам, ловит чужие губы в поцелуй и прикрывает глаза. Он коротко лижет крошечные трещины, оставшиеся после его же ударов, и чувствует, как они раскрываются под языком. На него тут же ложится слабый металлический привкус крови, от которого в висках начинает бешено стучать, мысли спутываются и растворяются в ощущениях. Дазай отвечает ему не сразу, будто удивлён, но стоит Чуе попытаться отстраниться, он всё-таки прижимается к нему сильнее, коротко двинув бёдрами навстречу. Его пальцы оглаживают покрывшуюся мурашками кожу, на мгновение ныряют под ворот футболки, скользят по обманчиво тонким ключицам. Щекотные прикосновения, вопреки логике, не вызывают смеха, только дрожь в поджавшемся животе, а когда ладонь Осаму движется выше и чуть наклоняет голову Чуи набок для удобства, становится только лучше. Они целуются медленно, словно заново пробуя друг друга. В прошлый раз всё было быстрее, алкоголь правил бал и кружил сознание. Сейчас же всё по-другому: языки мягко сплетаются, губы ненадолго размыкаются, чтобы вновь соприкоснуться, поглощая сорвавшийся тихий стон. Чуя даже не уверен, чей он: в любом случае, ощущения потрясающие, и он готов выражать то, насколько ему хорошо, любыми способами. Дышать всё равно придётся, хотят они того или нет. Дазай, может, и не собирается это делать: это было бы в его стиле, а вот лёгкие Накахары, хоть и тренированные, начинают в какой-то момент болезненно полыхать. Он отстраняется с весьма пошлым влажным звуком и тяжело выдыхает, чувствуя, что тугая спираль в животе закрутилась ещё сильнее. Настолько, чтобы в свободных штанах, которые он сегодня надел, стало довольно тесно. И проблема в том, что он чувствует Осаму через несколько слоёв ткани, в которую они оба замотаны. — Это…немного не то, что я имел в виду, — хрипло бормочет Дазай покрасневшими губами и тяжело сглатывает. — Но твой вариант мне нравится больше. — А что ты вообще хотел тогда? — Чуя приоткрывает глаза и смотрит в карюю радужку, потемневшую на несколько тонов. Голодная тьма плещется на её дне, но не та, что привыкли видеть все, кто знаком с Дазаем. Другая — жаркая и засасывающая в себя, вполне однозначная, а потому настолько великолепная. — Охранник этот, у дверей в рубку, меня настолько бесит, что я не запомнил даже его имени, — Осаму произносит это на одном выдохе и опускает взгляд ниже, сосредотачиваясь на чужих приоткрытых губах. — Хотел предложить тебе пошвыряться в него отсюда какой-нибудь мелочёвкой. Так, для души. Наверное, будь на месте Чуи человек, гораздо менее уверенный в себе, он мог бы сейчас смутиться. Но Накахара не просто не такой: он ещё и на осязание не жалуется, поэтому более чем прекрасно чувствует напряжение, повисшее между их телами. То, чего не было буквально минуту назад, а сейчас вспыхнуло из-за поцелуя. Он не врёт себе, когда понимает, что действительно хочет Дазая — в разных смыслах этого слова. — В следующий раз тогда не трись об меня как течная псина, если тебе просто нужно кому-то накостылять, — произносит он и мягко отталкивает от себя Осаму, коротко облизнув губы. — Оставь эти свои двусмысленные движухи для другого раза. Чуя шарит по карманам и находит обрывок какой-то бумажки — возможно, чека. Рвёт на маленькие кусочки и подбрасывает в воздухе, обнимая комочки багровым сиянием дара. Спрессованные в крошечные пули, остатки чека крутятся над его ладонью, наливаясь всё более ярким светом, тяжелеют и уплотняются. — Только не убивай его, — предупреждает Осаму. Он заворожённо наблюдает за тем, как Смутная Печаль отбрасывает блики на сияющее лицо Накахары. Искусанные губы сложены в коварную усмешку, а глаза полыхают внутренним огнём — потрясающая картина. — Ты стал неженкой, — Чуя вновь подкидывает шарики в воздухе. — Просто нет настроения трупы прятать. Накахара понимающе кивает и выбрасывает руку в сторону, отправляя бумагу лететь через коридор. Несколько секунд тишины — а потом глухой вой, когда первый снаряд достигает цели. Заинтересованный Осаму выглядывает из-за угла и прыскает: шкаф крутится на месте, дёргается и потирает ушибленное плечо. Новая алая звезда настигает его бедро, и охранник совсем по-девичьи взвизгивает, нервно вытягивая из кобуры пистолет. — Целься в живот, — шепчет Дазай замершему рядом с ним Чуе. — Немного выше… Стреляй. Ладно, возможно, он не так уж сильно и изменился, и это по-своему радует Чую, который щёлкает пальцами, наказывая шкаф за непотребные мысли о капитане лайнера.

***

Они ловко избегают встречи с пассажирами, обходя вернувшихся на борт гостей через многочисленные переходы и лестницы. Не за чем всем знать, что капитан опять свинтил со своего поста просто чтобы провести время с одним конкретным человеком. Оккупируют в итоге маленькую кофейню в вип-зоне на одной из верхних палуб. Здесь совсем нет людей, только персонал, который улыбается «господину Цусиме», приносит две чашки кофе и комплиментарные профитроли с кремом, а потом споро удаляется. — Почти свидание, — замечает Чуя с усмешкой, отпивая свой американо. Он говорит это как бы невзначай, но с интересом наблюдает за реакцией. Дазай остаётся абсолютно спокоен, только хитро поглядывает на Накахару в ответ поверх своей кружки. — В Чуе проснулся романтик, очаровательно. Давай же возьмёмся за ручки и пойдём гулять по палубам. На носу корабля, кстати, есть отличное место, где ты можешь изобразить Розу. — А тебе лишь бы сдохнуть, Джек, — Чуя отставляет чашку и складывает руки на груди. — Шутки про Титаник уже несмешные. Хотя мне нравится тот факт, что ты смотрел его. Плакал над концовкой? — Рыдал просто, — патетично взмахивает ладонью Осаму. — В основном над людской глупостью. Чуя с каким-то странным восторгом наблюдает, как Дазай пробует чёртовы профитроли и, видимо, оценивает их по достоинству, потому что сметает с тарелки следом несколько штук. До сих пор сложно поверить, что сидящий перед ним человек и ушибленный на всю голову напарник — это одна и та же персона. Когда Накахара повторяет эти мысли вслух, то слышит смешок, а потом Осаму вдруг пускается в длинную историю. В отличие от вчерашней ночи, эта часть пути не отдаёт холодом и горечью потерь. Дазай, прожёвывая очередной комок теста с кремом, рассказывает о своём первом дне на лайнере, взахлёб сетует на то, что даже он — полный профан в вождении — понимал тогда корабли лучше, чем большая часть команды. Он запивает десерт кофе и жалуется на неудобную капитанскую каюту, свой белоснежный костюм, в котором постоянно жарко — «нет, бинты тут не при чём, Чуя», — загибает пальцы, когда перечисляет самых странных пассажиров, по сравнению с которыми компания нудистов — просто святые. — Я без понятия, как, но он протащил на борт живого удава, — Дазай так резко вскидывает руку, что едва не проливает остатки кофе. — Эта тварь ползала по административному корпусу почти сутки — и никто даже сперва не замечал. Накахара смеётся в кулак и ловит чужой возмущённый взгляд. Осаму явно не очень смешно, но вот для Чуи факт того, что бывший Исполнитель мафии боится змей — это великолепное откровение, жаль, что он ни с кем поделиться не сможет. Лёгкий ветер шевелит волосы, когда лайнер наконец отбывает из Бриджтауна с оглушительным гудком. Корабль идёт медленно и плавно, набирая скорость с каждым прошедшим десятком минут. От солнечных лучей напекает в макушку и руки, где-то недалеко кричат чайки, чьи пронзительные голоса смешиваются с гамом толпы палубами ниже. И вся эта летняя атмосфера какой-то нездешней сказочности сопровождается неутихающим Дазаем, который ругает удавов на чём свет стоит. — Завтра, — говорит он, когда профитроли заканчиваются, как и истории про змей, — мы уже будем в Кастри. А через сутки вернёмся в Балтимор. Разомлевший Чуя приходит в себя мгновенно, когда эти слова бьют его наотмашь. Он тут же подбирается, хмуро кивает замолчавшему Осаму и дёргает губой. Он постоянно забывает, что это не сон, а реальность — настолько всё кажется удивительным. Компания Брайана, бестактный Натаниэль, загадочная Мириам, шаманка Эрзули в Лабади, пафосно украшенные холлы и старики с маджонгом в лаунже. Дазай в белоснежном костюме и с наконец-то честной, открытой улыбкой. И, как и любой другой период в его жизни, это скоро закончится. Чуя вернётся в пропахший выхлопным газом и уличной едой Балтимор, сядет на самолёт, чтобы добраться до родной Йокогамы. Обязательно взбесится в итоге на разбитые Осаму окна в квартире, закинет шмотки в стирку, покурит и выпьет какого-нибудь вина из своей коллекции. Придёт пешком, видимо, из-за отсутствия машины в штаб и поднимется на лифте до кабинета босса, чтобы отчитаться полностью за прошедшие полтора года вдали от дома. Приступит к разбору накопившихся бумажек и отчётов, возможно, не будет спать ночами, уныло зевая и нервно шагая по пустому кабинету. А в это же время Осаму будет ждать обеления репутации, рассекая по лайнеру в капитанском облачении и встречая новых пассажиров. — Чуя, — говорит не тот Дазай, из мыслей, а вполне реальный — сидящий перед Накахарой с чашкой в руках. — Я знаю, о чём ты думаешь. — Неужели? — криво ухмыляется Чуя, не глядя в его сторону. Именно сейчас очень заинтересовала сидящая на парапете жирная чайка с глуповатыми глазками. — Не знал, что ты даже правило одного дара сумел нарушить и заиметь к Исповеди чтение мыслей. Дазай с негромким хлопком отставляет кружку и сцепляет пальцы в замок, уперев локти в стол. Сейчас он почему-то становится похож на Мори, отчего неприятный холодок пробегает по спине. — Мне не нужно читать твои мысли, чтобы всё понять, — произносит он тепло. — Я найду тебя, как только вернусь в Японию. — Кто сказал, что я тебя ждать буду? Не льсти себе, Осаму. Улыбнувшись чуть шире, Дазай поднимается с кресла и обходит стол, глядя следящему за ним Чуе в глаза. — Как обидно это слышать. Я был уверен, что собаки отличаются верностью, — говорит он и ловит взметнувшийся кулак, чтобы потянуть Накахару на себя, вздёргивая его с места. — Я тебе сейчас в рожу плюну, — серьёзно сообщает Чуя, зло скалясь. Тем не менее, он позволяет склонившемуся ниже Дазаю прикоснуться своими губами к его, чтобы тут же прикусить чужой наглый рот. — Можешь катиться к чёрту. Осаму собирает языком выступившие капли крови: ещё немного — и он может пристраститься к этим вампирским замашкам. — Ты просто психуешь из-за того, что придётся теперь самому заполнять отчёты для босса, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Ты их и так не заполнял, ленивый кусок дерьма, только нервы мне трепал, — от чужого довольного лица становится немного лучше и светлее на душе. Не то чтобы Чуя действительно верил в благополучный исход всего, но этого очень сильно хотелось, просто до зубовного скрежета. — Где гарантии, что ты не встретишь какую-нибудь девицу в том Агентстве детективном? — Если бы я хотел тебе изменить, то сделал бы это давно, — сообщает Осаму и вновь склоняется, чтобы коротко поцеловать Чую. — И вообще, я делаю для тебя даже слишком много. Мирюсь с твоей карликовостью и болями в собственной шее, когда приходится вот так стоять. Боже-боже, Чу, я сам себе нагадил, когда проклял тебя в детстве, а? Они целуются до тех пор, пока Чуя вдруг не вспоминает, что они вообще-то стоят на площадке открытой кофейни, а персонал всё ещё поблизости. Удивительно, как его — вполне взрослого мужчину — смущает это, а Дазая, которому тут ещё работать, — нет.

***

Побродя по разным этажам лайнера, Чуя понял, что многое на самом деле упустил. Он вполне может сходить на какой-нибудь массаж или в аквапарк и в Йокогаме, но с другой стороны — это же его отпуск и даже не его деньги. В какое-то мгновение с этой беготнёй от одного человека к другому он успел позабыть о том, что он здесь не на работе. Нет никаких расследований на самом деле, нет пиратов-воришек, а Дазай наконец-то сказал всю правду. Во всяком случае, он так заявил. А это значит, что Чуя просрал приличный кусок своего отдыха на какую-то чушь. — Ты заставил меня заглядывать людям между ног! — рявкает Накахара и швыряет на пол футболку. Они успели дойти до его каюты и вновь налечь на ром: Дазай, видимо, вообще не беспокоится о своём месте работы, потому что это была его идея. Выпили не так уж много, но взбудораженному этим днём Чуе хватило, чтобы взорваться, когда речь зашла об «акульем пирате». — Это всё, что мне тогда пришло на ум, — Осаму делает большой глоток из бокала и присвистывает: терпкий гаитянский алкоголь всё ещё поражает мгновенным эффектом. — Ты должен меня понять: представь себя на моём месте в тот момент. — Очень легко представляю, — отмахивается Чуя и скидывает уже штаны, оставаясь лишь в белье и чокере. — Ты просто берёшь и не врёшь мне, а говоришь, как есть. Удивительно, не правда ли? — Удивительно то, что ты так высоко оцениваешь свой самоконтроль в таких случаях, — Дазай отставляет бокал на прикроватную тумбу и закидывает руки за голову, наблюдая за шныряющим по каюте Чуей. — Что за внезапный стриптиз? У меня нет с собой налички, чтобы оплатить твои услуги. Накахара фыркает и делает очень бодрый взмах ногой, на секунду задерживаясь в идеальном шпагате. — Смотреть можно, трогать нельзя, — сообщает он, возвращаясь в приличное положение. — Я в душ хочу, ваш местный кондиционер не справляется с жарой уже. В комнате и правда безумно душно: к вечеру океанический бриз сменил направление, и даже в открытую настежь балконную дверь не проникает свежий воздух. А под двумя бокалами шаманского рома палящий эффект только усиливается. — Если я сейчас скажу, что это потому, что ты горяч, мне это зачтётся? — интересуется Осаму, заискивающе ухмыляясь. Чего греха таить — вид перед ним открывается и правда потрясающий. Это был вопрос времени, когда все их разговоры начнут сводиться к сексу. Итог музыкального вечера очень непрозрачно намекнул самому Дазаю, что да, всё ещё хочет, всё ещё может получить в свои руки горячее подтянутое тело, отзывчивое и охочее до прикосновений. Эта мысль не покидала его весь день, как только окончательно стало понятно, что убивать его за предательство не собираются. Более того — Чуя сам тянется с поцелуями и ничуть этого не смущается. От ощущения вседозволенности — впервые за полтора года — кружит голову сильнее, чем от выпитого рома. И, судя по ярко полыхнувшему взгляду Накахары, он намёк ловит безукоризненно. Идеальная командная работа для тех, кто уже официально не является командой. — Я скажу, что у тебя самые отвратительные подкаты. Даже этот чёртов нудист Брайан справился лучше, — Чуя коротко ухмыляется, машет ему напоследок и удаляется в душ. Под освежающими струями воды его вновь накрывает воспоминаниями. Насколько сильно всё же отличается то, что он видит и слышит сейчас, от прежнего Осаму. Того, с которым они спали под адреналиновым кайфом, с которым бывало не просто некомфортно в моменты сближения, а местами даже больно. И нет, чушь это всё про то, что в такие моменты он мог бы ловить свой особенный кайф: от режущего жара между ног хотелось порой выть и требовать Дазая отъебаться. Он не был слишком груб и не забивал на смазку. Он просто был как будто в своём разуме, абсолютно пропадая в нём и забывая, что держит под пальцами человека, с которым трахается. И несмотря на это сейчас к нему всё равно тянет. Пусть даже так, как раньше: Чуя и не врёт себе, что ему прям вот всегда было хреново, нет. Секс был действительно хорош, и он не помнит ни одного раза, когда бы не кончил, просто в этом всём не было какой-то…эмоции? К чёрту, на самом деле, пусть её и сейчас не будет, но вновь заново попробовать каково это — быть с Осаму настолько близко — хочется до безумия. Даже чтобы закрыть гештальт на случай, если это последний раз. В их жизни всё что угодно может пойти не по плану. Чуя едва не вываливается из душа, запнувшись о собственные ноги — настолько от какого-то мутного предвкушения его ведёт. Дазая в каюте не оказывается, но с балкона тянет терпким дымом, и Накахара, повязав на бёдра полотенце, выходит наружу. Всего на секунду, но дыхание спирает от открывшегося вида: огненный, полыхающий всеми оттенками алого закат догорает на горизонте. Солнце едва трепещет над линией океана, бросая на воду последние лучи. Шум волн прокрадывается в сердце умиротворённым теплом, и даже нервное возбуждение немного потухает. — Ну как, освежился? — спрашивает раскинувшийся на шезлонге Дазай. Он успел избавиться от части костюма, оставив лишь рубашку и брюки. В уютном золоте вечера Осаму становится каким-то другим: черты лица сглаживаются, пушистые тёмные волосы кажутся намного мягче — в них хочется забраться пальцами, что Чуя и делает под удивлённым взглядом. — Как мило, Чу. — Завались, — вздыхает Накахара и дёргает его за прядь. — Оцени грёбаный момент, потому что больше я так делать не буду. — Я ценю, — Осаму спокойно ему улыбается и передаёт в свободную руку сигарету, давая Чуе затянутся горчащим дымом. — Просто не привык. Он произносит это так тихо и даже неуверенно, что Накахара теряется. Выдыхая бледную струю, Чуя смотрит сверху вниз на задумчивого Дазая и убеждается в который раз, что этот новый Осаму действительно другой. Не лучше и не хуже — просто ещё одна его сторона, настоящая, не масочная. — Погнали, возьмём по последнему бокалу, — говорит он и делает последнюю затяжку. Они возвращаются в каюту молча, но к бутылке Чуя не приближается. Вместо этого он одной ладонью подталкивает Дазая в сторону спальни, силясь унять пробежавшую по телу дрожь. Предвкушение — вот как называется то чувство, которое он сейчас испытывает. И ему совсем немного смешно от того, насколько удивлённым выглядит Дазай, когда его заставляют сесть на кровать. — Только не делай вид, что не думал об этом, — укоряюще замечает Чуя, сжимая чужие плечи. — Думал, конечно. Сомневался, что стоит предлагать. Вдруг ты не хочешь всё-таки. От этого откровения дёргает где-то на уровне сердца: Дазай говорит с ним честно, открыто заглядывая в глаза и мягко улыбаясь, когда оборачивает руки вокруг обнажённой талии, сжимая в объятиях. Уже такой жест заставляет вспыхнуть: подобному не было раньше места, как и каким-то условным прелюдиям. Тяжесть чужих ладоней на теле сейчас воспринимается иначе, и это действительно завораживает. Стоит Осаму откинуться спиной на постель, он слабо вздрагивает: опустившийся сверху Чуя коротко проезжается бёдрами по его ногам, усаживается удобнее на животе, чтобы наклониться ниже и поймать его губы в поцелуе. Глубокий и влажный, он опьяняет и подталкивает ко всякому странному: сжать сильнее хватку одной руки у Чуи на пояснице, другой прижать его за затылок ближе к себе, сплетаясь языками и мягко прикусывая приоткрытый рот. Это что-то определённо новое для них обоих — возбуждение, которое не появляется ярко из-за скачка гормонов, а накатывающее постепенно, захватывающее каждую клеточку тела секунда за секундой. Чуя позволяет себе прикрыть глаза и погрузиться в момент, когда поцелуй становится ещё горячее. Он отстраняется всего на мгновение, чтобы почувствовать на губах прерывистое дыхание, и ныряет в омут вновь, лижет мягкую изнанку рта, кромку острых зубов и упругий язык, с которым сплетается. По подбородку щекотно стекает слюна, которую Накахара утирает ладонью, разорвав поцелуй. Ему почему-то хочется сморозить какую-нибудь глупую шутку, чтобы разрядить момент: непривычно быть всё же настолько откровенным. Но Дазай не даёт ему это сделать: мягко дёргает на себя и вновь вжимается губами, сладко и одурманивающе горячо. Он тихо смеётся, когда вырывает из чужой груди стон, гладит пальцами пунцовую щёку. Положение дел меняется удивительно плавно: сдёрнув с тела Чуи мешающее полотенце, Осаму сжимает его талию и заставляет осторожно перекатиться на постель. От распластанного под ним тела коротит и щёлкает в мозге, отключая в нём всё, что ответственно за здравый смысл. Вновь целуя влажные приоткрытые губы, Дазай коротко двигает бёдрами, глотает сорвавшийся стон и чувствует, как чужие крепкие ноги смыкаются у него за спиной, подталкивая навстречу жару. Хочется не только целоваться — хочется действительно вспомнить, каково это — быть с Чуей. Спускаясь ниже и прикасаясь губами к острой линии челюсти, влажной коже на шее и едва заметному следу от чокера, Дазай едва себя сдерживает, чтобы укусить нервно бьющуюся венку. — Зря снял его, да? — хрипит откуда-то сверху Чуя, и Осаму вопросительно мычит, ныряя кончиком языка во впадинку адамова яблока. — Чокер, у тебя на него какой-то болезненный фетиш… Дазай фыркает и дует на кожу, заворожённо наблюдая, как она покрывается мурашками. — Ошейник тут не при чём. У меня на тебя фетиш, Чу. Очередное откровение заставляет слабо вздрогнуть и удивиться: ничего подобного Чуя не ожидал услышать, но теперь, когда это случилось, он чувствует себя растерянным и — совсем немного — счастливым. Он вновь погружает пальцы в волосы Дазая и прижимает его ближе к себе, шёпотом заверяя, что хочет этого. Дазай ловит намёк мгновенно: прикусывает сначала несильно, а потом сжимает зубы на коже, всасывает её в рот, лижет и оставляет алую отметку. Вновь припадает губами к дрожащему под ним телу, с наслаждением вслушиваясь в стоны, оставляет всё новые следы: на горле, ключицах и плечах, спускаясь всё ниже, чтобы накрыть языком напряжённые соски. Чуя вскидывает бёдра ему навстречу и вжимается сильнее, почти до слышимого хруста запрокинув голову: Дазай никогда не прикасался к нему именно так, и оказывается, что на теле есть эрогенные зоны, о которых Накахара не подозревал. — Ещё раз, — сипло требует он и закусывает нижнюю губу, когда его грудь осыпают влажными поцелуями и укусами. К чёрту физиологию: стоит сейчас настолько крепко из-за того, насколько иначе, ярко, горячо ощущается то, что делает с ним Осаму. Мешает только одно: напряжённый член трётся о жёсткую ткань одежды, которую Дазай так и не снял, увлёкшись процессом. — Раздевайся, блять, — Чуя несдержанно стонет, когда отталкивает его от себя и чувствует, насколько сильнее зубы впились ему в кожу. — Хватит уже кусаться, просто снимай грёбаные шмотки и эти чёртовы бинты… — Ты всё так же материшься во время секса, мне нравится, — коротко смеётся Осаму и не отказывает себе в удовольствии быстро поцеловать Чую в губы. Он путается в ткани рубашки, пытаясь снять её через голову, а потом едва не сваливается с кровати, когда брюки стреножат его. Настолько растерянный и несобранный, шало сверкающий глазами — таким он нравится Накахаре ещё сильнее, о чём он сообщает не словами, а действиями, выгибаясь на простынях и сжимая ладонь на собственном члене. По выступившей смазке пальцы скользят идеально, и Чуя бесстыдно расставляет ноги для удобства, всего на секунду забывая про Осаму. — Ты мне работы хоть немного оставь, — шепчут рядом, и сбоку приваливается горячее и полностью обнажённое тело. Дазай вновь целует его в губы, щёку, прихватывает зубами мочку уха, оглаживает грудь Чуи, задерживаясь поверх бешено колотящегося сердца. Он прижимает пальцы к напряжённому животу, дразнит щекочущими прикосновениями, а после — кладёт их поверх руки Накахары, ведя чужой ладонью по члену вверх-вниз. Кожа сразу становится влажной: по ней стекает вязкая смазка, которую Осаму растирает по горячим бёдрам. Чуя возле него коротко дёргает головой и поворачивает её, чтобы слепо ткнуться губами и вновь погрузиться в поцелуй. На него это на самом деле даже мало похоже: их языки влажно трутся друг о друга, а зубы постоянно впиваются в мягкую плоть, кусая и оттягивая. — Я знаю, что ты самостоятельный и всё такое, — сорвано выдыхает Дазай, — но дай я сделаю хоть что-нибудь. И Чуя даёт: убирает руку, чтобы вцепиться ногтями в ткань простыней, когда Осаму обхватывает ладонью горячий ствол, щекочет уздечку, собирает вязкие мутные капли и снова ведёт ниже. Он заворожённо наблюдает, как в кольце пальцев мелькает крупная тёмная головка, но отвлекается, стоит Накахаре дёрнуть его к себе за волосы для нового поцелуя. В каюте стоит просто невыносимый жар и тяжёлый, мускусный запах. Он забивается в нос, распаляет и кружит голову, заставляет теряться в ощущениях, от которых полыхает всё тело. Чуя вскидывает бёдра навстречу горячей руке и раздосадовано стонет, когда Осаму сцепляет пальцы сильнее у основания его члена. — Рано, Чу, — шепчут ему в губы. Взгляд Дазая — безумное пекло: тёмный, восторженный, абсолютно неадекватный и счастливый. Чуя настолько теряется в нём, что сперва не слышит, что ему говорят. — Тебе…стоит повернуться. — Зачем? — он пытается вновь двинуться навстречу, но Осаму коротко качает головой и прикрывает веки. На его шее бешено пульсирует от напряжения артерия — настолько отчаянно он пытается себя сдерживать. — Потому что тебе так будет легче, — медленно произносит он. — Мы давно не… Ты понял, в общем. От того, настолько дрожит его голос в этот момент, у Чуи окончательно плывут любые мысли. Истерично рвётся наружу слепая, дурная нежность, которая просыпается от заботы: впервые на его памяти Дазаю действительно не всё равно на такие вещи, как поза. Дело ли в долгой разлуке, его сменившемся восприятии мира или во всём сразу — это не так важно, но горло схватывает чем-то невыносимо прекрасным, когда Накахара оглаживает мягкие влажные волосы ладонью и тихо сообщает в приоткрытые губы: — Плевать. Хочу видеть тебя сейчас. Осаму сперва хочет возразить, но его целуют отчаянно и требовательно, прижимаются ещё ближе, чтобы не оставалось свободного пространства между телами. Напряжение внизу живота скручивается всё сильнее, и он позволяет себе быстро двинуть бёдрами, чтобы влажная головка скользнула по бледному бедру, а затем быстро отстраняется. Чуя как в тумане наблюдает из-под прикрытых век мелькнувший в длинных пальцах серебристый квадратик и крошечное саше смазки. — Откуда такой набор? — улыбается он и разводит колени шире, разрешая Дазаю устроиться между ними. — В тумбочке валялся, — спешно отзывается он и разрывает саше, выливая на ладонь густую смазку. — Без понятия, зачем хостесс оставляют их в каждой каюте, но сейчас это очень кстати. И правда кстати, понимает Чуя, когда ему под поясницу настойчиво суют подушку, чтобы было удобнее, а затем скользкие пальцы мажут под яйцами, чтобы проникнуть в напряжённые мышцы. Ощущения, уже давно забытые, всё же отличаются: Осаму делает всё даже слишком осторожно. Он двигается плавно и медленно и только после того, как Накахара его требовательно материт, добавляет второй палец. Этого чертовски мало, но уже достаточно, чтобы в глазах темнело от кайфа. Чуе даже не нужно расслабляться: телу и без того охуенно, и покрытые смазкой пальцы легко преодолевают сопротивление мышц, двигаясь с каждым толчком всё глубже. Кожа вокруг них растягивается идеально и буквально горит, когда к ней в итоге прижимаются круглые костяшки. Дазай дышит неровно, громко и не может сосредоточиться ни на чём: его взгляд блуждает по полыхающему румянцем лицу Чуи, его покрытым отметинами шее и груди, по поджавшемуся животу, влажно блестящему члену и, наконец, восхитительно плотно обхватывающему его кольцу мышц. Безумно то, насколько Накахара прекрасен под ним. — Двигайся уже, давай… — Чуя выдыхает это со стоном и срывается в ещё один, громкий и звенящий, когда пальцы почти покидают его тело, чтобы двинуться резче и сразу до конца. Потом вновь, и ещё раз, и ещё, выбивая из него бессвязный шёпот. Когда к двум пальцам добавляется третий, растягивая сильнее и двигаясь под другим углом, случается то самое: острая вспышка наслаждения, плещущая под закрытыми веками искрой. Чуя прогибается в пояснице и сдавленно матерится, кусает и без того припухшие губы, дёргает бёдрами навстречу пальцам, которые вновь оглаживают изнутри нужную точку. Он не может видеть сейчас, каким взглядом Осаму впивается в него, и, возможно, это к лучшему — тёмная жаркая тьма сплетается в нём с нечто похожим на влюблённость. Дазай склоняется ниже, целует где-то возле колена, прислоняется к нему мокрым от пота лбом и раскрывает пальцы, растягивая нежные стеночки ещё сильнее. — Твою же мать, Осаму, заканчивай с этим… — хрипло просит Чуя и невольно сжимается, когда внизу вдруг ощущается неприятная пустота. — Давай уже… Он не отрывает затылка от постели, пытается дышать глубже и хоть немного ровнее, чтобы унять бешеную дрожь в теле. Обжигающая спираль скручивается в животе и сжимается на члене, а хочется, чтобы это продлилось как можно дольше. Но если Осаму продолжит быть…таким, это не выйдет — настолько всё сейчас идеально. Чуя пропускает мимо ушей шелест упаковки с презервативом, но ловит нужный момент, когда стоит открыть глаза: свет верхних ламп на потолке ему загораживает алеющее румянцем лицо Дазая. Его искусанные губы чуть приоткрыты, с них срывается горячий воздух, и Накахара, подавшись новому порыву, прижимается к ним своими. В поцелуе глушится их общий, долгий, разделённый на двоих стон, когда Осаму всё же двигает бёдрами вперёд, постепенно проникая внутрь. Он едва не прикусывает скользнувший по его рту язык, абсолютно потерявшись в происходящем. Ощущение того, как всё ещё тугое кольцо мышц раскрывается перед ним, плотно обхватывает сначала головку, затем ствол, а потом и весь член целиком — просто сносит крышу. Чуя слабо дрожит и горячо, неровно дышит. Его руки плотно обхватывают Дазая за шею, чтобы можно было хоть немного держать связь с реальностью, а затем он жарко выдыхает: — Можно, Осаму… Всё, что происходит дальше, сливается в одном бесконечном мгновении: Осаму двигается сперва настолько медленно и осторожно, пытается не навредить, но с каждым толчком и давлением на его спину чужих ног он проникает внутрь всё глубже и резче. Он ловит каждую эмоцию на лице Чуи, который сейчас смотрит на него затуманенным, растерянным взглядом, и даёт ему всё, на что только сейчас способен. Горячая твёрдая головка идеально попадает по простате, посылая по телу Накахары электрические разряды. Он теряет себя в тёмных карих глазах напротив, в ощущении того, насколько правильно для него движется Осаму, в раздающихся по комнате пошлых звуках, когда их бёдра сталкиваются. Чуя вцепляется в чужую напряжённую шею сильнее, несдержанно ведёт по ней ниже, скребёт короткими ногтями по лопаткам и запрокидывает голову, чтобы хоть немного поймать воздуха пересохшими губами. С них тут же срывается вскрик — Дазай кусает подставленное горло, лижет след от зубов, вновь впивается в кожу и не отпускает. Он замирает в итоге лишь на секунду — чтобы выдернуть мешающуюся подушку из-под поясницы Чуи и своими руками обхватить её, вздёрнуть выше, насаживая на себя дрожащее в наслаждении тело. Чуя мечется по мокрой постели, пытается держаться за уже исцарапанную влажную спину Осаму, чувствует под пальцами шрамы и рубцы. Его немилосердно кроет от каждой секунды того, что сейчас творит Дазай — насколько ярок контраст между тем, как это было раньше, и тем, как всё происходит сейчас. Они не трахаются, понимает он, они сейчас любят друг друга правильнее, чем когда-либо до этого, и эта мелькнувшая мысль заставляет его вновь поднять голову, чтобы разделить с Дазаем одно дыхание на двоих, соприкоснуться с губами и сплестись в объятии сильнее. Он буквально может точно ощутить момент, когда Осаму срывает окончательно, и он нарушает темп, проникает всё более несдержанно. Горячий ствол в теле Чуи пульсирует сильнее, бьёт по стенкам мышц и чувствуется и-де-аль-но. В какое-то мгновение с губ Дазая срывается тяжёлый, горячий стон, а всё тело пробивает крупной дрожью. Накахара неотрывно вглядывается в искажённое удовольствием лицо и целует горячие скулы, прижимается губами к приоткрытому рту, невольно улыбаясь от разрывающего грудную клетку чувства. Его мало беспокоит то, что он всё ещё не кончил: от одного лишь вида Осаму сейчас ему настолько хорошо, чтобы плюнуть на собственные потребности. Дазай рвано дышит, его ресницы слабо вздрагивают, когда он открывает глаза и смотрит на Чую абсолютно неадекватным взглядом. — Блять… Он шепчет это и вдруг срывается назад, выскальзывает из растянутого тела Накахары, чтобы быстро сбросить наполненную резинку на пол. Чуя не успевает даже спросить, что происходит, потому что получает самый лучший ответ: Осаму вгоняет в него сразу три пальца, прижимает их к мягким стенкам и попадает по простате, а его тёмные от поцелуев губы накрывают головку члена Чуи, соскальзывая по ней ниже. В голове, груди и животе одновременно вспыхивает так ярко и сильно, что Чуе хватает лишь нескольких толчков внутри и скольжения языка по стволу. Он выгибается дугой, вжавшись ладонями в простыни, и ощущает, как та самая тугая спираль внутри с хлопком раскручивается, наконец-то отпуская и давая сорваться в сладкую темноту. Из неё Чую выдёргивает лёгкая щекотка: Дазай влажно лижет по животу, тычется в него носом и бездумно трётся щекой. Едва разлепив веки, Накахара восторженно выдыхает, глядя, как упругий язык собирает с кожи белёсую сперму. — Спятил, — хрипло произносит он и едва сдерживает кашель: горло чудовищно пересохло. Осаму ему не отвечает, только сверкает глазами, коротко хмыкает и утирает губы тыльной стороной ладони. Он весь подбирается, переступает коленями по постели, чтобы в итоге обрушиться сверху всем весом на Чую и устроить лохматую голову у него на груди. В ней сейчас колотится сердце, едва справляющееся с пережитым. Сжимается всё внутри от самого яркого оргазма, что был в жизни, и от чувств к человеку, которого Накахара обнимает обеими руками. — Где же ты так натренировался? — сипит Чуя и усмехается, когда тело над ним вздрагивает. — Это было охуенно. Дазай что-то бубнит, мелко качает головой и пытается слезть, но крепкая хватка на плечах не даёт этого сделать. — Чуе даже здесь нужно было до чего-то доебаться, — произносит он, и Накахара с весельем замечает в его голосе обиженные нотки. — Я тут для него всё сделал, а он… — А я всем доволен, — говорит Чуя и чешет пальцами под тёмными волосами. — Абсолютно всем, Осаму. Он не говорит этого вслух, но знает, что Дазай точно всё понял правильно. Чуя влюблён в этот момент между ними и то, что случилось, влюблён в каждую секунду и клеточку горячего тела, которое держит в объятиях. Он влюблён и абсолютно счастлив.