Плыть по течению

— Всё, на сегодня хватит. Чуя утирает рукой выступивший на лбу пот, уважительно кивает и проходит мимо замершего Рюноске. Акутагава дышит тяжело и хрипло, иногда срываясь на тихий кашель, но по крайней мере — он стоит, твёрдо уперевшись ногами в землю. Прежние их тренировки заканчивались обычно тем, что он оказывался растянутым по полу. — Чуя-сан, я могу… — начинает Акутагава своё привычное, но покорно склоняет голову, когда в него наставительно тычут пальцем в перчатке. — Я не могу, — резко возражает Чуя. — Мне нужен чёртов душ и что-нибудь сожрать, иначе я сейчас откинусь здесь. Идём. Конечно, он мог бы продолжить и довести начатое до конца: уложить Рюноске на лопатки и тем самым завершить привычную сессию в зале. Но он считал время и следил внимательно за минутами, отбивая атаки чёрных острых пут: Акутагава продержался сегодня намного дольше, и это действительно успех. С каждым разом его модели атаки и защиты становились всё изощрённее, чем Чуя не мог не гордиться. Есть ещё кое-что, от чего на сердце теплело даже гораздо сильнее: Акутагава начал отдыхать и вроде бы питаться. Гин иногда делилась подробностями их жизни, если была уверена, что брат не услышит, и докладывала Чуе, что Рюноске вернулся домой не за полночь, употребил тарелку риса с яйцом целиком и лёг спать у себя в комнате. А недавно они даже вместе ходили в какой-то музей, что заставило Накахару весь день проработать с улыбкой на губах. Он сам вызвался продолжить тренировки Акутагавы, зная, что будет нелегко: лично был свидетелем тому, что творил с ним Дазай в своё время. Не заметить, как Рюноске дёргался от каждого взгляда и напрягал плечи, если мимо него кто-то шёл, было просто невозможно. Это обязательно однажды спасёт ему жизнь: кто бы что ни говорил, бывший наставник защитил Акутагаву от огромного количества проблем в будущем. И отчаянно сильно испоганил его и без того побитую психику. Чуя так и не сказал ему, что виделся с Дазаем в отпуске. Когда Рюноске цедил сквозь зубы то, что должно было являться для Накахары новостью, — предательство, — Чуя смог только кивнуть и подтвердить, что уже слышал это от босса. Они оба — Огай и Осаму — предупреждали его пока не распространяться, и сейчас в Порту о настоящем положении вещей знали только сам Чуя и Мори. Возможно, догадывалась и Кое. Поначалу скрывать тайну было сложнее: Акутагава постоянно смотрел на Чую так, будто безумно сильно хотел поговорить об этом, хотя бы спросить мнения, которого Накахара так и не выразил. Но он себя останавливал, а время шло, и, видимо, Рюноске становилось немного легче. Чуе вот становилось только гаже. — Как твоё настроение сегодня, дорогой? — спрашивает у него Озаки, когда он заходит к ней этим же днём позже по приглашению на чай. Она разливает по крошечным костяным чашкам кипяток, в котором чаинки завораживающе крутятся по спирали. Чуя смотрит на этот танец и неопределённо мычит. — Как обычно, — наконец бормочет он и избегает смотреть наставнице в глаза. Благо, в её кабинете есть множество безделушек, за которые цепляется взгляд. Вон тот крошечный ларчик, украшенный ракушками и жемчугом, был куплен в Лабади почти год назад, а Кое продолжает держать его на столе: трогательная привязанность к подарку. — Слышала, Акутагава-кун делает успехи, — говорит Кое и подвигает к краю стола чашку. Дождавшись, пока Чуя возьмёт её в руки, добавляет с улыбкой: — У тебя прекрасно получается. — У него пока слабая защита по левому краю и… — Ты знаешь, что я не об этом, милый, — мягко прерывает его Озаки. — Ты делаешь для него сейчас гораздо больше, чем думаешь. Чуя угукает и впивается губами в чашку, цедя из неё чай. Эти беседы ему в последнее время выносить стало непросто: Кое как будто каждым словом пытается на что-то намекнуть и вывести на вполне конкретную тему, но чем больше она старается, тем меньше Накахаре хочется поддерживать диалог. Именно поэтому и кажется, что она догадалась обо всём. Она знала об их с Дазаем странной связи ещё задолго до побега Осаму из мафии и никогда не одобряла её. Не потому, что ей не угодил лично Дазай — Озаки всегда была очень проницательна и понимала лучше многих, что он не тот, кем казался большую часть времени. Всё сложнее: ей претила неопределённость и резкость их отношений, постоянные скачки напряжения в воздухе, ощущение того, что дорогой сердцу воспитанник не так уж счастлив в происходящем. И сейчас она будто пыталась влезть Чуе под кожу и выкорчевать оттуда все сомнения, поддержать и успокоить. Только Накахаре не нужно, чтобы его успокаивали. Первый месяц он не ощущал тоски: Мори не соврал насчёт сверхурочных, и работы было настолько много, что Чую буквально похоронило под бумажками в кабинете. Там же он порой и засыпал, чтобы проснуться через час или два и вновь приступить к делу. Оказалось, Дазай всё-таки тащил на себе уйму обязанностей, в основном связанных с расследованиями и построением планов операций, только как он умудрялся работать вне поля зрения всех — загадка. Просто теперь все его старые должки прилетели Чуе, и он был отнюдь не рад этому. Позже отсутствие Осаму стало намного заметнее, и дело не только в работе: в кабинете стало совсем тихо. Никто не жужжал рядом в попытке вывести из себя, не швырялся комками бумаги и иногда мелкой канцелярией в Чую, чтобы отвлечь. Никто не таскал по ночам кофе невесть откуда и не предлагал прогуляться на крышу. Никто не составлял на ровном месте списки, «почему Чуя снова не прав и вообще идиот» и не подкладывал их вместо отчётов для собраний Исполнителей. За неясной и тянущей грустью пришла злость, и Чуя начал замечать за собой, что любые упоминания Дазая среди мафиози его доводили до ручки. Он сдерживал себя до самого последнего момента, пока какой-то мужчина из отдела обеспечения вдруг не бросил в кафетерии, что он «рад больше не встречать бинтованный ужас в коридорах»: видите ли, от этого у него аппетит портился. Мори только укоризненно стрельнул глазами, когда узнал, что вряд ли умник ещё когда-то появится на рабочем месте: Чуя посчитал, что его гастриту будет прекрасно на больничной койке вместе с черепно-мозговой и сломанными рёбрами. Когда он впервые получил сообщение с неизвестной почты, то опешил: его добавили в какую-то групповую рассылку и прислали фотографию, видимо, проколотой головки члена. Это было похоже на очень дурную шутку, но стоило прочитать имя отправителя — и всё стало на свои места: Брайан решил последовать примеру Лесли и обзавёлся пирсингом на причинном месте. Следом за ним снимки начали прилетать отовсюду: так Чуя узнал, что Юма и Лиза обручились, Анжелина учится сёрфингу на Гавайях, а Лесли завёл собаку. Он в ответ не слал ничего, только листал фотографии и мельком задавался вопросом, что сейчас делает молчащая Мириам. И эта мысль шла всё равно на задворках: гораздо чаще его голову посещали воспоминания о белоснежном лайнере, дорогом костюме, подбитом голубым атласом, искренней улыбке на сухих губах и обещании, которое ему дали. Дазая в рассылке, конечно, не было. С каждым месяцем эмоции менялись и медленно перетекали с беспокойства и злости к смирению и усталости. В какой-то момент Накахара просто заебался вспоминать обо всём, и тогда преследующие его образы затуманились и померкли. Он стал ровнее относиться к упоминаниям Осаму в Порту, брал на себя боевые миссии за городом, куда раньше в одиночку никогда не ходил, тренировал всё активнее Рюноске и его же пытался окультурить, таская по центру Йокогамы за покупками и просто на прогулки. Он перестал разглядывать снимки с лайнера, сцепив зубы, и только иногда, выпив бокал-другой вина, вновь к ним возвращался, чтобы подумать о Натаниэле, нудистах, Мириам, Банжамине и его семье. Фото разукрашенного тональным кремом лица — единственный снимок Осаму, что у него остался — Чуя пролистывал, чтобы не нагнетать. Он скучал, но больше не злился. — Чуя, — зовут его осторожно, и Накахара быстро мотает головой, едва не расплескав чай: он снова нырнул в чёртов омут с головой и забыл, где находится. — Прости, сестрица, что ты спрашивала? Кое чуть хмурится, но всё же улыбается ему с пониманием. — Ничего, дорогой. Хочешь что-нибудь рассказать? И он рассказывает ту часть истории, которую может: про Лабади, странного бармена-филиппинца и пропущенный день на Мартинике.

***

Домой возвращается уже в плотных сумерках и паркует купленную месяцами раннее машину на нижних уровнях многоэтажного здания. Тачка не идёт ни в какое сравнение со старым Ниссаном: она дороже, мощнее и быстрее, но пока ещё не стала такой же ценной. Взорванный когда-то Осаму автомобиль был ценен ещё и тем, что на нём Чуя совершил свой первый уход от полиции под весёлое улюлюканье с пассажирского кресла и на заднем же сидении потом весьма неплохо потрахался. Ключи отправляются в карман, а Накахара бредёт мимо поста охраны, поднимается на лифте на свой этаж и, прежде чем откроются двери, понимает, что что-то не так. В широком и длинном коридоре невыносимо пахнет гарью, словно кто-то долго и методично жёг всё, что попало под руку, на сковороде. Вокруг даже витает лёгкая дымка, через которую пока ещё можно рассмотреть двери, но скоро это будет сделать невозможно. — Какого чёрта?.. Чуя проходит мимо квартир соседей и пытается осторожно принюхаться, чтобы понять, кто ему так услужил этим вечером, но на место полыхнувшего алым раздражения вдруг приходит настороженность: горелым однозначно тянет именно из последней в коридоре квартиры. Его квартиры. Чёрт, он забыл выключить плиту утром? С него бы сталось на фоне усталости. Замок с щелчком открывается, и Чуя распахивает дверь, проносясь через прихожую. Краем глаза он замечает что-то бежевое на стойке с одеждой, но быстро забывает об этом, когда врывается на задымлённую кухню и тяжело кашляет от попавшего в горло и нос запаха. — Как хорошо, что ты пришёл! Помоги, пожалуйста, выветрить эту дрянь, а то я тут скоро задохнусь. До боли знакомый голос звучит как сраный колокол, а потом из серого тумана гари выныривает рука, которая хватает замершего Чую за грудки и тащит на балкон, где становится дышать немного легче. Глаза безумно слезятся, в лёгких полыхает и нёбо дерёт наждаком, но сквозь реакцию организма Накахара продирается изо всех сил, чтобы убедиться в мелькнувших предположениях. Сначала он видит светлую рубашку в тонкую полосу и тёмный жилет. Сразу над ними — круглый камень опала, залитый в серебряный кулон с лентами галстука-боло. Ещё выше — тонкую бледную шею в бинтах. И уже на этой секунде паззл складывается окончательно, а в мозгах коротит от осознания. — Привет, — говорит Дазай с улыбкой, когда Чуя поднимает голову, чтобы встретиться с блестящими от влаги карими глазами. — Если что, я плачу не потому, что так рад тебя видеть: мне дым попал на слизистую. Больно. Чуе необходимо несколько мгновений, чтобы полностью прийти в себя: в сердце не трепещет от восторга и радости, но оно колотится так безумно, что от бешеного ритма сложно вдохнуть. Взгляд цепляется за абсолютно не изменившееся с круиза лицо, вьющиеся на кончиках отросшие тёмные пряди и вновь — губы. Тонкие и сухие, совсем как Чуя их запомнил. — Ты отпустил волосы, — продолжает Осаму, с весёлой усмешкой наблюдая за немым ужасом Накахары. — Выглядит странно, но мне нравится: теперь я могу заплести тебе косичку, когда настроение появится. О, сейчас появилось! Длинные бледные пальцы вплетаются в уложенные на плечо волосы Чуи и делают с ними что-то странное: как будто правда пытаются сотворить подобие причёски. В голове шумно и в то же время восхитительно пусто. Представляя себе эту встречу месяцами ранее, Чуя предполагал разное. Всё зависело от обстоятельств: если бы это случилось внезапно — где-нибудь на улицах Йокогамы, — возможно, Накахара бы прошёл мимо. Потому что ему обещали: найти, как только вернутся. Это могла бы быть весьма приятная встреча: скажем, Дазай подкараулил бы его возле штаба и… Дальше Чуя не задумывался, потому что мысли упорно уходили в какую-то романтичную ересь для любителей сёдзе-манг. Варианты были разные: от прямого удара в челюсть до поцелуя в неё же. И тем не менее сейчас всё несколько иначе, чем Чуя себе мог представить: у него небольшой шок и тяжесть в лёгких от дыма. — Ты ебанутый?! Что ты тут сделал уже, мать твою, Дазай! Чуя отталкивает от себя почему-то смеющегося Осаму и врывается назад на открытую кухню. Почему Дазай не додумался даже выключить сраную плиту — уже не так важно: гораздо интереснее, что из духовки валит уже чернеющим смрадом, который коптит стены и потолок и не собирается на этом останавливаться. — Ёбаный тебя в рот, тебе машины моей было мало?! — Чуя матерится, дёргает переключателями, отрубая к чёрту работающую по-прежнему технику и, обернув ладонь сиянием дара, вытаскивает противень с чёрными угольками. — Что это за хуйня, я тебя спрашиваю?! Осаму, кашляющий и отплёвывающийся от горького привкуса во рту, всё равно сияет и без обиняков выдаёт: — Профитроли для Чуи! Согласись, это очень мило с моей стороны: отсылка к твоему отпуску, лайнеру. Тебя должно было это порадовать! Чуя даже не замечает, как подхватывает со всех возможных поверхностей ткани — полотенца, прихваты, одеяло на диване, ковёр — и пускает их в облаке Смутной Печали по кругу, пытаясь таким образом вымахать весь дым из квартиры на улицу через открытый балкон и окна. Он осоловело смотрит на круговорот вещей перед собой и переводит взгляд на улыбающегося Осаму. Тот раскинул в стороны руки, сквозняк треплет ему волосы и одежду, и сам Дазай выглядит сказочно в красных отблесках гравитации. Это могло бы вызвать дрожь в груди и какое-то восхищение, но Чуя может только криво улыбнуться дрогнувшими губами и спросить: — Ты ебанулся? — Нет, я пришёл к тебе, как и обещал, — ничуть не смутившись, отвечает Осаму и дёргает руками, как бы намекая. Абсурд. Сраный абсурд. Чуя опускает взгляд на противень в своих руках и рассматривает то, что Дазай назвал гордым словом «профитроли»: сморщенное нечто, даже близко не похожее на кусочки теста с кремом. Потом он поднимает голову и вновь глядит на улыбающегося Дазая. — Ты пришёл в мою чёртову квартиру спустя год после того, как я видел тебя последний раз. И ты чуть её не сжёг. Я даже, блять, не спрашиваю, как ты сюда влез, чёртов домушник, у меня только один вопрос: почему ты не мог просто по-человечески меня встретить? Лицо Осаму — светлое и искреннее — едва заметно мрачнеет. Он тушуется и дёргает уголком губ, переступает по полу и отвечает не сразу. Чуе кажется, будто они оба в каком-то дурном сне: столько месяцев без единой толики информации, но с носимым в сердце обещанием, — и вот она, встреча, которую он ждал. И которую Дазай превратил в чёртов фарс. — Я подумал, — говорит вдруг Осаму, — что если я просто приду к тебе, то Чуя разозлится. — Чего? Что ты несёшь? — Накахара морщится и мотает головой, одним махом запуская противень в окно. Ему абсолютно плевать, что железка сейчас планирует с огромной высоты на землю: в голове никак не укладывается логика чужой дурной башки. — Ну, — Дазай дёргает плечами и упорно отводит взгляд, покачиваясь взад-вперёд с мыска на пятку, — я задержался немного за пределами Йокогамы. И какое-то время пробыл здесь, разбираясь с оформлением в Агентство. Поэтому ты мог решить, что я не сдержал слово. Так что мне пришла идея сделать что-то, м-м-м, подобное. — Сжечь мою квартиру? — слабым голосом уточняет Чуя. — Я этого не планировал. — Ты взялся за выпекание профитроли, Дазай. У тебя ведь даже долбаный тофу в камень превращается, на что ты рассчитывал? — Обидно, что ты так в меня не веришь, — Осаму качает головой и улыбается чуть спокойнее. — На самом деле, это был хороший план: разозлившись на сожжённую плиту, ты бы не стал беситься, что меня долго не было. Ну что, я прощён? И он снова раскрывает руки, словно хочет обнять пространство вокруг себя. Чуя тяжело сглатывает, смаргивает слёзы, вновь накрывшие глаза из-за дыма, и чувствует, как нервный смех сдавливает ему грудь безумно сильной хваткой. Чёртов Дазай ни капли не изменился. Он строит странные козни и планирует нечто дикое — совсем как годы назад. Он улыбается неуверенно, но искренне и открыто — совсем как на лайнере. Две его стороны — безумная и человечная — сейчас обращены к Чуе в надежде на то, что обе будут приняты. И сам Чуя знает, что любит их обеих. — Ты самое ебанутое создание, которое я встречал в своей жизни, — говорит он и делает шаг навстречу засиявшему ещё ярче Осаму. — Ну-ну, ты дружишь с нудистами и той писательницей, которая строчит истории про совокупляющихся мужчин. — О, поверь мне, чёртов Дазай: они и в половину не такие конченые, как ты. Он позволяет себя обнять и цепляется за обтянутую тканью спину пальцами, прижимается ухом к груди с быстро колотящимся в ней сердцем. Парящие вокруг вещи осыпаются на пол, как только с ладоней Дазая слетает бледно-голубая вспышка, но и чёрт бы с ними. — У меня была ещё пара идей, — хрипло шепчут сверху, и Чуя коротко мотает головой, тяжело вздыхая. — Боже, только не это. — Нет, ты послушай, — Дазай сжимает руки вокруг него ещё сильнее и тихо смеётся. — Я думал купить тебе коробку тех дурацких конфет с ромом. — Фу, блять, гадость какая. Я их ненавижу: после них во рту мерзкий привкус. — Знаю, поэтому и хотел купить. И ещё думал о варианте со стремянкой, чтобы тебе было удобнее меня целовать, когда ты оценишь такой щедрый подарок. — Отпусти меня, ублюдок, я тебе рожу разобью. Твоя сраная тоналка до сих пор у меня: замажешься и пойдёшь к чёрту в своё Агентство. Он говорит это скорее машинально: слова легко срываются с губ и повисают в воздухе. Говорить с Дазаем всё так же просто, перебрасываться с ним глупыми подколами — как дышать. Но на сердце и правда слабо дрожит от ощущений тёплого тела под ладонями, и Чую совсем немного ведёт от облегчения, накрывающего с головой. Это так похоже на то, что он испытывал на лайнере — воспоминания одолевают мгновенно и очень остро. Тогда появившийся в белом Осаму был как снег на голову в жаркое лето: чертовски внезапно и ошеломляюще, но великолепно. Тогда стало легче, и душу перестали терзать подозрения, что Чуя лишился ещё кого-то важного в своей жизни. Сейчас он ощущает, что к нему всё-таки пришли, его искали и не собирались больше врать: всё сказанное на борту Royal Caribbean оказалось правдой, и Дазай, пусть и спустя долгий срок, пришёл, чтобы очень неловко и по-своему сумасшедше заявить, что тоже переживал об этой встрече. Он снова здесь и больше вроде как не собирается сбегать. Он больше не в мафии — но всё равно рядом. Какое удивительное чувство: быть влюблённым в эту встречу и этого человека. — От тебя пахнет запечённой курочкой, — говорит этот человек и разбивает то уютное, что заполнило грудь Чуи. Теперь там снова рождается смех и желание отвесить подзатыльник. Что-то между ними точно никогда не изменится. — Пошёл нахуй, Осаму. Я тебя ненавижу. — М-м-м, — тянет Дазай и медленно отстраняется, чтобы весело сверкнуть глазами, глядя на Чую. — Я тут вспомнил кое-что. Ты обещал мне рассказать один свой секрет тогда, на лайнере. Я здесь и внимательно тебя слушаю. Он говорит это с улыбкой и немного — нервным ожиданием, выглядит счастливее, чем Чуя когда-либо видел. Даже проведя сумасшедшую неделю в океане и увидев весь спектр новых эмоций на знакомом до последней чёрточки лице, Чуя всё равно осознаёт, что сейчас перед ним что-то абсолютно другое. Такое выражение бывало и у него. Оно, кажется, есть и сейчас. И Чуя никогда не врёт себе, а теперь ещё не будет врать и Осаму. Их общие воспоминания о мафии, их встреча спустя полтора года на лайнере, их разговоры в каюте и ром Эрзули, распитый на двоих, их игра в «я никогда не», их перекуры на балконе, их горькая и отдающая запахом могильной земли правда, их музыкальный вечер, их самая лучшая ночь наедине, их прощание и безумно долгое ожидание этого момента. Чуя умещает всё, что помнит и чувствует, в одну фразу: его большой секрет, который на самом деле секретом никогда не был.

***

В один из дней после Дазай отведёт его на кладбище. Они остановятся возле белого надгробия, укрытого тенью дерева. Будет стоять светлый и тёплый день, траву будет качать лёгкий ветер, и он же будет трепать новый бежевый плащ Дазая, когда он сделает шаг и присядет на землю у могилы. Чуя не задаст вопросов и не скажет ничего, только мысленно поблагодарит Оду Сакуноске за то, что он отдал свои последние слова Осаму, сделав его мир чуточку светлее и прекраснее. После они обязательно зайдут в «Люпин», в котором Чуя никогда прежде не бывал и не захочет прийти после, но он будет сидеть на месте, которое ему уступит разноцветный кот с умными глазами, пить горький виски и слушать, как катается в бокале шарик льда. Он будет смотреть искоса на замершего рядом Осаму и ловить иногда его благодарный взгляд, понимая, что однажды отведёт Дазая туда, где навсегда нашли покой дорогие его сердцу люди. Так они закроют ещё один гештальт.

***

В один из дней после Чуя случайно познакомится с новыми коллегами Дазая. Доппо Куникида, поправляя очки, смерит его долгим взглядом и сообщит, что сочувствует ему: иметь кого-то вроде Осаму в напарниках — пытка. Это обязательно приведёт к тому, что Дазай будет хвататься за грудь и картинно хлопать глазами, поражаясь, что его такого прекрасного поливают грязью. Чуя вступит с ним в перепалку, абсолютно честно высказывая всё, что думает о Дазае с его сказочной придурью. Они будут долго и громко спорить, не обращая внимания на удивлённые взгляды Акико Йосано, брата и сестры Танизаки и Кенджи Миязавы. И только щурящий зелёные глаза Ранпо Эдогава вдруг заявит, что Двойной Чёрный — плохое название для дуэта. Он предложит им переименоваться в Агрессивный Флирт и получит в ответ аплодисменты Дазая, прерванные возмущённым вскриком Чуи.

***

В один из дней после они обязательно поссорятся, и Дазай правда притащит стремянку: совсем небольшую и явно дешёвую, но он с гордостью вручит её шокированному Чуе, заявив, что как только Накахара перебесится, то сможет воспользоваться лестницей и поцеловать Осаму в качестве извинений за свой характер. В эту ночь Чуя будет спать на потолке, как когда-то делал это в их маленькой комнате при штабе. Он натянет на себя сияющее алым одеяло и будет злобно ворчать, пока усталость и сон не одолеют его. Проснётся он от того, что Дазай сам воспользовался стремянкой, чтобы взобраться по ней наверх и прикоснуться пальцами к голому плечу. Вспышка Исповеди осветит комнату, и Чуя рухнет с потолка в подставленные ладони, но не удержится на них, и тогда они при падении сломают стремянку и руку Осаму.

***

В один из дней после Чуя найдёт его в одной из пыточных: уже побитого Акутагавой, но улыбающегося до ушей. Накахара пошутит про то, что это настоящий шедевр на миллион долларов, а потом добавит, что у тонального крема истёк срок годности, придётся покупать новый. Он придумает десяток шуток, дойдя в них неожиданно для себя до пошлых намёков, и даже вскользь упомянет, что когда-то именно в этой пыточной они с Дазаем провели несколько весьма горячих часов. В этот раз ничего не случится, потому что они, чёрт возьми, уже выросли из того периода, когда вставляло от запаха крови и адреналина, да и всякий человек может заглянуть на огонёк, а до таких экспериментов они ещё не успели добраться. Чуя отправит Дазая в серверную за информацией об Ацуши Накаджиме. А вечером Осаму вернётся с тональным кремом и, внезапно, алой помадой, напомнив Чуе о его же странных мечтах в каюте. И тем, и другим они воспользуются. Дазаю не идёт больше кровь на губах, но густой красный цвет — вполне.

***

В один из дней после Дазай проснётся среди ночи, чтобы спокойно сообщить: ему снился сон о падении с неба. Он вспомнит только вой ветра в ушах, бесконечное тёмное небо над головой, чёрный шпиль башни и трепещущий алый шарф, обмотанный вокруг шеи. Он расскажет об этом тихо и не дрогнувшими губами, но у Чуи всё похолодеет внутри от мысли, что именно так бы всё и закончилось однажды. Ему будет тяжело заснуть ещё какое-то время, и мысли о жертве Сакуноске будут преследовать его часами, пока Чуя не скажет наконец, что дело не только в нём: недостаточно только слов, пусть и лучшего друга, чтобы вытащить Дазая из тьмы. В нём уже тогда было что-то светлое, но запертое за чёрной тканью костюма. Дазай тогда ничего не ответит, но они оба смогут уснуть и продолжить жить.

***

В один из дней после Агентство и Мафия вдруг окажутся на совместном задании в открытом океане: первые будут ловить террориста, а вторые — его же как бывшего участника подпольной торговли оружием в обход Порта. Их странной компании придётся как-то добираться до земли, и Ацуши Накаджима обязательно предложит делать это хотя бы вплавь, за что получит полный скепсиса взгляд Акутагавы. Чуя же, оглядев доставшееся им с боем судно, махнёт рукой на Осаму и скажет, что у них уже есть капитан для этого плавания. Дазай ему ответит смехом и бросится в капитанскую рубку. И пока он будет щёлкать рычагами и кнопками, Доппо Куникида будет с ужасом в глазах уверять Чую, что эта затея их похоронит: Осаму же просто ужасен в вождении! Пока Дазай будет вести корабль к докам, Накахара успеет с гордостью рассказать историю о том, как этот же автомобильный профан однажды больше года рулил целым круизным лайнером и даже никого не убил в процессе.

***

В один из дней после Чуя встретит Фрэнсиса Фицджеральда. Пусть заочно, но всё же. Он обязательно узнает, что Каджии будет отправлен на судно Зельда, чтобы потопить его по приказу Мори. И вспомнив о Мартинике и наглом американце-богатее, Чуя осторожно отведёт заряженного идеей взрыва Мотоджиро, чтобы шепнуть ему «Увеличь количество своих лимонных бомб в два раза. Под мою ответственность». Мори тогда ничего не скажет, а вот Дазай захлебнётся смехом, когда узнает об этом по телефону. Ацуши будет осоловело смотреть на своего наставника, который несёт что-то о зажигалках и Пуэрто Плато: абсолютная чушь, если смотреть со стороны, но Осаму будет выглядеть безумно счастливым, и Накаджима только неловко улыбнётся этому.

***

В один из дней после Агентство и Мафия заключат перемирие, и это ознаменуется роскошным балом на нейтральной территории, который превратится в сумасшедшую попойку. Дазай будет размахивать руками и уверять всех, что действительно был капитаном лайнера: даже после случая с кораблём ему не будут верить. Они будут пить ром, который и близко не похож на гаитянский, но лишь одна мысль о напитке вызовет приступ ностальгии: сладкой и тёплой. Она будет преследовать их весь вечер, до самого момента, пока Чуя не решит, что с Дазая хватит: тот вдруг начнёт приставать к бывшим и нынешним коллегам с вопросами, знают ли они, каково это — иметь в качестве парня Бога. Никто тогда его не поймёт до конца, хотя у многих развеются последние подозрения, и прежде, чем это случится полностью, Чуя утащит невменяемое тело за собой — в квартиру. Он не вспомнит потом, что, будучи пьяным вусмерть, резко перестал называть Осаму придурком, сменив его прозвище на «длинный Дазай».

***

В один из дней после Чуя получит по почте письмо с вложением. В нём окажется электронная книга за авторством Мириам Голдштейн. Он прочтёт её втайне от Дазая: не хватало ещё подъёбов о том, что Чуе мало гейской романтики в жизни. С Осаму бы сталось и до такого опуститься. В книге будет рассказана история о школьнике со странной способностью, который однажды, проходя мимо переулка, увидит в мусорном контейнере предположительно мёртвое тело. На самом деле, никаких трупов в помойке не валялось: лишь тот, с кем эксцентричный рыжеволосый школьник построит странные, но очень трогательные отношения. История окажется прекрасно написанной, обязательно с хорошей концовкой и узнаваемыми образами, и Чуя отправит Мириам в ответ фотографию: он и подмигивающий Дазай с фоном в виде книжных полок, на которых уже будет стоять переведённая на японский язык книга Голдштейн.

***

В один из дней после Дазай скажет, что ему осточертело работать: он и так слишком много сил отдал на войну с Гильдией. Чуя сначала возмутится, что это сущий бред, но в итоге намёк уловит. Он доверит Осаму забронировать билеты, точно высчитав нужную дату, и Дазай не ошибётся. Поднявшись на борт двенадцатипалубного Royal Caribbean, отплывающего из Балтимора, Чуя первым же делом отправится в бар и хлопнет по стойке ладонью, привлекая внимания ошалевшего Натаниэля. В бассейн нудистов он ворвётся с помпой и грохотом, перепугав Брайана, Лесли, Юму, Лизу и Анжелину. И будет долго отбиваться от настойчивых объятий и поцелуев с голыми людьми. Они зайдут в порт Лабади, и Чуя возьмёт Осаму за руку, чтобы протащить его сквозь густые прохладные заросли на центральную площадь, а за ней — через узкие улочки и тропинки — к дому шаманки Эрзули: слава всему святому, живой и безумно восторженной внезапной встречей.

***

И все дни после — месяц за месяцем, год за годом — Чуя будет помнить, как всё началось на улицах Сурибачи и как всё изменилось за одну неделю круиза.