Поиск ориентации (в пространстве)

      От утренней мрачной серости со стелющимися по крышам пятиэтажек свинцовыми облаками осталась только сырость, едва видимым паром поднимающаяся от разогретого жарким солнцем асфальта. По полянке около моего окна резвились бабочки, то и дело приземляясь на влажные бутоны неблагородных цветочков, чтобы тут же взлететь и торопливо закружить дальше.       Высушив чакрой Ветра пару десятков цветочков, я перепрыгнул через подоконник, в воздухе снимая полностью вымазанные в грязи сандалии.       Поставив чайник, помывшись и переодевшись, я отправил к Хинате-чан и Тен-Тен клона, а потом, попырив в стену и посмаковав сегодняшние игрища с Какаши-саном, решил попробовать порисовать. Краски были куплены давно, я даже успел частично подготовить стену, которую планировал вандалить. Оставалось только немного доободрать обои в одном углу и кривой плинтус.       На пол постелил заблёванный ковёр изнанкой вверх, вскрыл все краски, набрал в щербатый таз воды, замер с кисточкой наперевес напротив импровизированного холста и стал решать, чтобы такого нарисовать. Довольно быстро пришла мысль изобразить какую-нибудь яркую сцену из Кабуки. Тем более такие штуки я рисовал получше прочего.       Так как состояние стены было плачевным — всюду виднелись подтёки, пятна неизвестного происхождения, царапины (будто тут кого-то мучили и насильничали на постоянной основе), сколы и вообще штукатурка изначально легла криво, — я планировал замалевать её полностью и с вырисовыванием контуров не заморачивался. Взяв банку с ярко-оранжевой краской подмышку, я начал широкими смелыми мазками намечать пятна.       Такой способ рисования помогал решить вопросы композиции, хотя не всегда было понятно, что с получившейся мазнёй делать дальше. В текущий момент меня такие мелочи не беспокоили — что угодно будет лучше того, что было. К тому же никто не запретит мне делать столько попыток, сколько самому захочется.       Но получалось сразу хорошо. Даже одним цветом и большой кистью удалось создать очень динамичную и даже сексуальную кляксу, в которой мне виделась гордо вышагивающая Принцесса Таэма в окружении подхваченных шаловливым ветром юбок скромного белого платья.       Отложив в сторону банку, намешал в крышке от белой краски сине-серый цвет и стал добавлять детали, забив на полностью пустующий правый верхний угол.       Сначала стал наносить крупные тени, сильно разбавляя краску водой, чтобы она ложилась полупрозрачно и слой за слоем позволяла высекать из симпатичной кляксы весьма хитророжую особу.       Пришлось менять концепт, потому что на меня смотрел тот блаженный, которого в древности прозвали Демоническим Лисом, Курама собственной персоной.       Зашибись, сейчас из юбки хвостиков нахреначу, а в углу девку его подрисую и типа за туманом скрою, чтобы загадочнее было.       — А ещё можно штаны надеть или дверь починить, — пробубнил Джирайя, осматривая мои хоромы брезгливым взглядом.       — Не скрипи на ухо. Вдохновение спугнёшь, — сказал с улыбкой, не отрываясь от рисования.       Появление Джирайи стало приятным сюрпризом. Я, конечно, знал, что он нагрянет погостить-поболтать. Но не надеялся, что так скоро. У него же наверняка миллион дел и ещё больше обязанностей: с тем поговори, тому три стопки отчётов сдай, этому по морде вмажь… ну или чем там занимаются шпионы-недонукенины по прибытии в родную деревню?       — А чего у тебя весь подъезд, как тункаратон, оградительными лентами обмотан? — спросил он, замирая в проходе.       — Да, так, два соседа-алкоголика что-то не поделили. Погоди, это же ты, тебе можно рассказать… — проговорил я скороговоркой, соображая на ходу. А потом, взяв кисточку поменьше, решил попробовать детализировать рожу Курамы, параллельно рассказывая: — У соседа за стенкой какая-то призрачная леди поселилась, вся такая роскошная, в белом платье, с роскошными волосами, улыбкой нежной. Я так понял, он её как бы придумал, а потом не знал, что делать. Как понимаешь, за годы в Хозуки я в делах потусторонних особенно не продвинулся. Короче, нормальная эта его девушка мечты была, грустная, правда, очень. А потом что-то с ней случилось. Я здесь был, у себя, когда услышал, что что-то за стенкой не так. Сразу туда, но уже поздно было. Леди будто подменили — ни капли разума в глазах, только жажда жуткая, как у той штуки, которая Мадару сожрала. Ой, а ты же не знаешь! Короче, когда старик помер, появилась какая-то стрёмная штука, набросилась на меня, потом захавала его. Я её на следующую ночь грохнул, но знатно пересрал. Так вот девица эта тоже такой стала. У неё будто ничего, кроме жажды убивать, не осталось. Но, наученный горьким опытом, я ей меня парализовать не дал и сразу ножичком прирезал. Вот. Всё бы ещё ничего, но на шум прибежал другой сосед, собутыльник наш. А у него какая-то болячка старая была. Он, как увидел эту всю кровищу, от приступа помер, — закончив, я скорбно замолчал, чувствуя, что во рту как-то резко пересохло. Неужели много наболтал?       — Ясно, — безэмоционально и с небольшим напряжением выдохнул Джирая, переступая, наконец, порог комнаты.       Проходя мимо, мужчина потрепал меня по волосам и уселся на подоконник. Неторопливо отвязал от пояса тыкву с разбавленным сливовым вином, чей сладкий хмельной аромат мгновенно перебил все неприятные запахи, пропавшие аварийную двухсекционную трёхэтажку.       — Здорово получается, — заметил Джирайя, прикладываюсь к своему любимому напитку. — Много рисовал в последние годы?       — Да нет. Не особо. Но талант, видимо, не проебёшь, — ответил я, понимая, что совсем без серьёзного разговора не обойтись.       Вот только я его не хотел, а Джирайя, скорее всего, плохо понимал, как бы его начать. В итоге спросил в лоб:       — Ты как умудрился расхуярить Хозуки? И зачем сразу весь остров? Неужели нельзя было ограничиться замком или очком главного злодея?       — Нельзя. Хозуки, остров и главный злодей — это всё одна сущность, — начал затирать я, тут же сбиваясь с рисовательного настроя.       Скептичный взгляд в спину оптимизма не добавлял и, почесав затылок, сумел найти гениальный выход из ситуации.       Засунув руку в печать на животе, я нащупал там монетку, вытащил и кинул в сторону проёма. Предсказуемо: пола она не коснулась, ловко пойманная белыми когтистыми пальцами.       — Ты реально игнорировал моё существование два месяца, — начал с претензии Первый.       — Полтора. И ты сам попросил. Кстати, прошу прощения за тот обман. Был неправ и поступил некрасиво, — примирительно проговорил я.       Нахмурив изящные тонкие брови, Первый окинул меня нарочито высокомерным взглядом, но, погоняв по костяшкам пальцев то ли золотую, то ли серебряную, то ли бронзовую монетку, кивнул, принимая извинения.       — А где Белый? Ты и его доконал? — поинтересовался демон, осматривая хоромы с любопытством и брезгливостью.       — Типа того. Сеял смуту в сердцах его потомков, за что был выгнан с позором и запретом возвращаться под страхом самой постыдной из возможных смертей.       — Это хорошо, не я один из-за тебя мучился обидой. А этот господин? Добрый день, к слову, — Первый переключил своё внимание на притихшего Джирайю.       Надо было его сначала предупредить и дать вводную, а уже потом монетку вытаскивать, но сделанного не воротишь.       — Вы дедушка Наруто? — вежливо предположил демон.       Джирайя подавился спасительным глотком сливового вина, а я понял, что вводную стоило бы дать не только Эро-саннину.       — Это мой опекун Джирайя.       — Смертный?       — Да. Но про меня знает.       — Так вы близки? — обрадовался чему-то демон, подкидывая монетку.       — Да. Так что, если не затруднит, не мог бы ты, пожалуйста, рассказать, что там у нас в Хозуки случилось? , — попросил я, понимая, что испортил Кураме его носик, превратив в не самый харизматичный шнобель.       — А сам чего не расскажешь? Кстати, позволишь? — Первый макнул мизинец в банку с белой краской и парой мазков превратил шнобель обратно в нос, правда уже не Курамовский. Да и Ками с ним.       — Наруто, а это кто? — поинтересовался между тем Джирайя.       Вытерев мизинец о мою шею, полуголый красавчик обернулся и гордо представился:       — Последнюю сотню лет меня называли Первым, известным как тот, кто потерял монетку, — и замолк, высоко задрав гладкий подбородок.       Аплодисментов и восторженных вздохов не последовало, демон нетерпеливо перекатил свою монетку по костяшкам пальцев, в конце подбрасывая и ловя другой рукой.       Я на время всё же оторвался от рисования и потому сумел считать направленные на меня вопросительные взгляды.       — Первый глава Хозуки, пойманный в ловушку Ковчега Блаженства полвека назад, — пояснил я Джирайе, которому, предсказуемо, понятнее не стало, а потом обратился к демону: — Мураи-чан, он не знает ничего про Хозуки, так что начни с начала.       — С какого начала? И что он тогда о тебе знает, если не может осознавать честь быть Одиннадцатым?       — Он знает, что я Шинигами, а не Одиннадцатый. И начни с самого начала. Джирайя любит интересные истории.       — Я тебе ракуго, Шинигами-чан? — передразнил Первый.       — Не хочешь — не рассказывай. Давай сюда монетку, я тебя обратно запихну, раз тебе так больше нравится, — разозлился я и кинул кисточку в банку с краской, отчего заляпан оказался не только я, но и демон в роскошной чёрной накидке.       Тот, медленно опустив взгляд покрасневших глаз на белые капельки, сжал монетку так, что белые пальцы почернели, как и забившаяся быстрее жилка на шее. Брошенный из-под чёрных ресниц взгляд обещал мне все муки ада, но я просто старался не заржать от вида поднимающихся бесформенным облачком вокруг головы волос.       — Мальчик, я же говорил тебе: не буди во мне зверя, — прорычал он, и от его рокота в комнате задребезжала неестественная темнота. Сам демон как-то весь вытянулся, руки его удлинились, но впечатление снова оказалось испорчено тем, что он с глухим стуком упёрся макушкой в потолок.       — Ха-ха, сразу видно: ваше благородие с социальным жильём дел не имело, — поржал я и потянулся к когтистой руке, в которой демон зажимал между средним и безымянным пальцами свою бесценную монетку.       Первый, забыв о своём угрожающе-монструозном виде, дёрнулся от меня и ударился щекой о болтающуюся на белом проводе лампочку, замешкался, и вот тут-то я до него дотянулся и даже сумел перехватить монетку, но Первый вспомнил о том, как пользоваться телом и ловко перехватил мою руку за запястье, тут же пытаясь выдернуть свою прелесть так, чтобы не поцарапать меня коготками.       — И чего это Ваше Превосходительство сопротивляется возможности покинуть наше убогое общество? — оскалился я, чувствуя, что ещё чуть-чуть и монетка будет выдернула из пальцев.       — Что вы, Шинигами-сама, как можно так говорить? — демон выдернул монетку, отступил на два шага и выставил перед собой руку, говоря уже серьёзно. — Мне-то может внутри печати и комфортнее, но совсем без человеческого общения свихнуться можно.       — А ты ещё не…? — спросил я, складывая руки на груди и осматривая с ног до головы начавшего возвращать себе человеческий облик демона.       — Какого хуя, Наруто? — напомнил о себе Джирайя. — Ты что? Ходишь с этой тварью внутри?       — Как грубо, — Первый поправил чёрную накидку, нахохлился, завонял аристократской аурой, становясь совсем другим демоном.       Такого «тварью» как-то неловко называть.       — А то не тварь? — спросил я. Меня таким не проймёшь.       — Мне уйти? — холодно спросил Джирайя.       Этот безразличный голос так плохо вязался с его образом, что я даже обернулся убедиться, что это он сказал.       Да. Он. По уставше-недовольному выражению лица становилось очевидно, что где-то мы повернули не туда. Вспомнилось, как мы однажды серьёзно поругались во время путешествия с труппой кабуки.       М-да, близких игнорировать нехорошо, а таких — ещё и опасно.       — Нет, прости… Это Мураи Хозуки. Первый начальник Кровавой тюрьмы, оказавшийся запертым в другом измерении на полсотни лет. Он единственный, кто хоть что-то понимает в том, что за чертовщина творилась в Хозуки. О, и из-за этой же чертовщины он стал чем-то вроде Ками, привязанным одновременно к Ковчегу и монетке…? Я тут не вкуриваю, но он живёт в печати Шинигами рядом с запечатанным Ковчегом Блаженства.       К моему облегчению, холодность на лице Джирайи сменилась глубокой озадаченностью.       — Ты на самом деле вытащил меня только для того, чтобы я разъяснил, что случилось в Хозуки? — Первый казался таким удивлённым, что я сначала принял это больше за обиду.       — Сам я по этой теме способен только на компиляцию и, типа, фиксирование субъективного опыта. В сочетании с попыткой увязать первое со вторым — а я ни того, ни того мозгами не понимаю, — получится откровенный бред. А Джирайя умный. Он поймёт твои сложные объяснения и, скорее всего, поможет докопаться до истины, — льстиво сказал я, а потом, сдувшись под скептичным взглядом Мураи, пробурчал, почёсывая затылок. — Как-то так, даттебайо.       Поглядывая на меня через плечо, растрёпанный Первый приблизился к Джирайе и, прислонившись бедром к стене около напрягшегося старика, громким шёпотом поинтересовался:       — Он блаженный?       Джирайя бросил на Первого неприязненный взгляд, как бы говорящий: «Если сейчас нормально не пояснишь, как посмел оскорблять моего Лисёнка, я тебе твою монетку в глотку через задницу засуну».       Первый прочувствовал и не стал преуменьшать угрозу в лице, пусть смертного, но очень опасного человека, и всё тем же громким шёпотом пояснил:       — Вроде слова умные знает, применяет правильно, а элементарной логикой не владеет.       Логика в самом деле не была мне близка. Но вот…       — «Элементарной» владеет, — дружелюбно поправил Джирайя, не пряча в глазах опасных искорок.       Приятно, даттебайо, когда тебя такой крутой дядя защищает.       Первый перевёл взгляд с меня на Джирайю и обратно, что-то понимая для себя, потом выдохнул тяжко и уже без лишнего апломба мысль до конца довёл:       — Тогда я не понимаю, какая сложность в том, чтобы понять природу Хозуки. Это же, как дважды два.       — И как звучит твоё «четыре», умник?       Кажется, Джирайе этот мой друг не очень нравился. Надо признать, у меня самого к нему пока смешанные чувства.       — Хозуки представлял собой смысловой парадокс, сочетающий признаки физического и метафизического, постоянно теряющий энтропию при соблюдении внутренней дихотомии за счёт переживания непрерывного акта реализации потребностей, находящихся там людей.       По затылку у меня поползли мурашки ужаса — я в душе не ебал, как должен был это понять. У меня мозг отключился на слове «метафизический».       Короче, не зря Первого призвал. Они с Джирайей точно договорятся, а потом старик мне нормально всё объяснит.       Но, переведя взгляд на эро-саннина, я вмиг утратил воодушевление. Глаза старика были круглые и какие-то стеклянные. Сломали деда, даттебайо.       Уже готовый починить несчастного ударом по голове, я испытал невероятное облегчение, когда тот резко прищурился и саркастично поинтересовался у Мураи:       — То есть тебя не смущает сочетание взаимоисключающих факторов в виде снижения энтропии и усиления дихотомии? Как можно достичь уравнивая температуры системы, если ты с одной стороны её греешь, а с другой — морозишь, «гений»?       Первый не растерялся, зажмурил глаза, потёр монетку и с блаженным видом протянул:       — А это тебе даже я не объясню. Тут надо один раз почувствовать, — после чего открыл глаза и серьёзно порекомендовал, — но я бы советовал проводить мысленные эксперименты отталкиваясь от того, что противоположности, — он развёл руки в стороны, как бы показывая указательными пальцами разные концы отрезка, — не только части одного, но и теряют антагонизм, — тут он обрисовал круг, соединяя пальцы в верхней точке, — если мы используем циклический замкнутый подход.       А потом, опустив руки, посмотрел на Джирайю с вопросом и даже надеждой.       Старик, к моему удивлению, задумался, а потом посмотрел на Первого с нескрываемым уважением. От резкой перемены меня стало штормить, и я решил даже не пытаться вникать в их дальнейший разговор, возвращаясь к рисованию.       Несмотря на то, что от былого настроя не осталось и следа, с упорством истинного Узумаки я продолжал переводить краски, поначалу загибаясь от жаркой дискуссии Первого и Джирайи на тему трансцендентности замкнутой термодинамической системы, то есть особенностей тюряги моей.       — Допустим, специфика ясна, хотя очень жаль, что Наруто затопил остров и лишил человечество возможности испытать на себе опыт отсутствия, но остаётся вопрос, Мураи-сан.       — И какой же, Джирайя-сан?       Когда они успели перейти на уважительную форму обращения? Может, я тут вообще уже лишний?       Убедившись, что старпёры друг друга глазами пока не раздевают, я облегчённо вздохнул и приступил к плану «Х» — хуянуть всю стену в оранжевый.       — Откуда столько энергии? От процесса натуральностью и физиологичностью пахнет так же, как от анального секса.       — Тише, уважаемый, не при Наруто будет сказано, — переполошился Первый.       Может, лучше в чёрный, а не оранжевый?       — Он сам та ещё язва, так что на слова не обижается. И не отвлекайся, я вопрос задал, — поторопил Джирайя, делая глоток сливового вина.       Первый немного помолчал, буравя мне спину подозрительно взволнованным взглядом, так что пришлось отмахнуться, мол, старый прав и вообще я не здесь.       — Теперь, я полагаю, мы добрались до сути и темы, на которую, по моему нескромному мнению, правом экспертности обладаю только я. Речь пойдёт о довольно примитивном механизме, прозванном в истории Ковчег Блаженства.       — Тот самый? Который желанья исполняет? — сразу догадался Джирайя, начиная чуть ли не кипеть от восторга.       Даже на голой эмпатии мне удалось расслышать нечто вроде: «Неужели и это не выдумка простодушных необразованных крестьян?».       Его можно понять: шинигами, духи, волшебные коробки — даже не заметили, как оказались в сказке.       — Да, он самый, — уже без пафоса кивнул Первый.       — И в каком месте эта штука примитивна? Почему такие в магазинах не продаются? — теперь в голосе Джирайи нельзя было обнаружить скепсис, как это было в начале. Чистое любопытство.       — Примитивна в космическом смысле. Эта коробка, образно говоря, работает на принципе базового обмена. Отдал-получил. Никаких промежуточных этапов, скрытых механизмов, подводных камней. Я с ней сто пятьдесят лет взаимодействовал и могу ручаться за свои слова. Куда интересней принципа её работы, вопрос происхождения. Как я и сказал, если выйти за пределы нашего антропоцентрического образа мышления, в предмете буквально делающим то, что его просят в обмен на необходимую энергию, нет ничего выдающегося. Но человек не способен её воссоздать. На этом моменте я долгое время уходил в тупик, пока не узнал, что Наруто у нас юный Шинигами. Хотя больше меня в существовании потустороннего убедил Такэми-сан. Вот уж точно — Ками. У него же я постарался вызнать что-нибудь про Ковчег Блаженства. К моему удивлению, Такэми-сан абсолютно уверен, что сей предмет старше всех Ками. Не только ныне живущих, но и вообще всех. Несмотря на безмерное уважение к этой личности, не могу не воспротивиться, к тому же, как и сказал ранее, справедливо считаю себя самым большим знатоком Ковчега. И могу со всей ответственностью заявить, что он не настолько древний. Да, старый. Но он не может быть старше богов. Я не думаю, что он даже старше Шиноби. Может, тысячи две лет ему есть. А Такэми-сан упёрся.       — Когда это ты успел с ним так подружиться? — не выдержал я.       — Когда кое-кто притворялся немощным, — ответил Первый, не скрывая возмущения.       — Да кто этот ваш Такэми-сан? — громко спросил Джирайя.       Я перевёл взгляд с Первого на старика, который от возмущения даже встал на ноги, где сидел, то есть на подоконник, отчего последний жалобно заскрипел, и в комнате резко потемнело.       Прикидывая, что мне будет, если вслед за подоконником, рухнет вся трёхэтажка, я упустил инициативу и ответил старику Первый:       — Такэми-сан — это Ками Грома и Меча.       Джирайя нахмурился и продолжил смотреть вопросительно на меня, не меняя забавной позы, в которую ему пришлось сложиться, чтобы не пробить своей седой головой перемычку над окном.       — Моё имя Такэмикадзути. Мои ноги покрыты огнём, Голова — пеплом. Позади меня всегда выжженная земля. В лицо мне летят проклятья, в спину — ножи. Искры каждого моего жеста — молнии. Я — Ками Грома и Меча. Моё имя Такэмикадзути, — задумчиво проговорил я, а потом кивнул и добавил. — Такэми-чан всамделишный Ками. Не как я, а из старых богов. Будешь на Кровавом море рыбку ловить — можешь забежать в деревушку Мицукэ, лично познакомиться. Только не говори, что меня знаешь, а-то ещё прибьёт.       От моих объяснений взгляд Джирайи становился только сложнее, и я продолжил:       — Узнать его довольно легко. Парень рослый, метра два с половиной. Весь белый, в белом платьице, голова лысая, безносая — на первый взгляд, — макушка чёрная, будто углём пытался себе волосики подрисовать…       — Подожди, ты серьёзно? Ты встретил ещё одного Ками и говоришь об этом так легко? — возмутился Джирайя.       Ох, чую, спать после таких эмоциональных потрясений будет без задних ног.       — Так он уже после Хозуки был. Не дошли ещё до него, — пожал я плечами.       — Ками, Наруто! Это же Ками! Ты представляешь, какими знаниями он владеет! Ты же мог, как минимум, у него про себя расспросить? Ты же расспросил?       — Ну, спросил. Только Шинигами в лице бестолковой девицы Курамы появились уже после того, как боги начали покидать мир людей. Да и не интересовались особо они никогда такой профессией. Короче, ничего полезного.       — Наруто, Лисёнок, ты правда такой дурачок?       — А я о чём! — влез Первый, за что получил крайне оскорбительный подзатыльник.       — Тебе нельзя так про него говорить, Мураи-сан, — наставительно порекомендовал Джирайя, а потом снова обратился ко мне: — Тебе этот ваш Такэми-чан прямым текстом сказал, что Шинигами в эпоху богов не существовало. Как же люди жили тогда? И коробка эта, Ковчег Блаженства, получается, то ли старше Богов, то ли появилась как раз в тот момент, когда мир духов стал отдаляться от мира людей. И появился первый Шинигами. Тебе не кажется, что события двухтысячелетней давности начинают обретать всё больше любопытных деталей?       — Мне кажется, что события двухтысячелетней давности были две тысячи лет назад и вряд ли имеют какое-то значение для меня сегодняшнего, — ответил я.       Джирайя аж воздухом подавился и замер на пару секунд, копя возмущение, но потом резко успокоился, закрыл глаза, подышал и решил вернуться к изначальной теме разговора:       — То есть источником энергии для формирования аномальной зоны стал примитивный артефакт, задача которого преобразовывать необходимое количество энергии в цепочку мистических закономерностей, приводящих к исполнению желания того, кто ему эту энергию присвоил?       Первый медленно кивнул, как бы подтверждая, но намекая, что есть некоторые шероховатости в подобной формулировке. Но высокоинтеллектуальных дебатов им на сегодня хватило, так что поехали дальше.       — Тогда как так вышло, что нечто настолько простое породило нечто настолько сложное?       — Нет, не сложное. В Хозуки ничего сложного не происходило. Просто механизм, который способен давать один ответ на один запрос, оказался подвергнут слишком большому количеству итераций этого элементарного процесса. Усугубилось всё неравномерностью поступающих запросов и энергии, — в этот момент Первый понял, что затронул довольно сложную тему, а потому сделал шаг в прошлое: — На протяжении веков этот артефакт использовался таким образом, что могло возникнуть стойкое ощущение, будто он способен на всё. Даже время вспять обернуть и воскресить мёртвого. В хрониках клана Хозуки, к слову, остались упоминания о таких случаях, как и руководства к реализации подобного рода процессов. Но раньше я думал, что это полный бред. Особенно, учитывая историю Муку и Муи.       — Давай-ка по порядку, — напомнил я, понимая, что демона немного размазало по собственным соображениям.       — Да-да, — кивнул он, замолкая, чтобы подготовить очень любопытный рассказ, — К Ковчегу Блаженства была приложена инструкция в виде огромной стелы, на которой было высечено всего одно правило: «Не желай совершенного». Несколько размытое правило, но в устной традиции дошло довольно понятное пояснение с расширенным списком запретов. Итак. Совершенные желания и несовершенные, они же — бесценные, — Первый оторвался от стены и начал расхаживать по комнате, гоняя воздух, обдавая своим странным острым запахом. — Желание есть осуществление потребности. Но потребности могут иметь завершённую форму. Например, воскрешение человека. Человек либо жив, либо мёртв. Со всеми его особенностями, характером, личностью. Здесь понятно? — спросил Первый.       Джирайя кивнул, а я решил уточнить, так как по праву считал себя глупеньким:       — То есть, если я хочу пять порций рамена, то это желание, обладающее завершённой формой?       — Нет. То есть, не совсем. Но в данном случае это не проблема.       — Так, Мураи-сан, поясни, — попросил Джирайя, который тоже перестал понимать.       — Ну, у этого желания есть завершённая форма в виде пяти мисок рамена. Однако, если ты предложишь недостаточную плату — только за три миски, например, то получишь три. И это, что называется, серая зона. По факту, такое желание Ковчегу загадывать нельзя, если следовать древнему закону. Но, учитывая причины существования запрета, подобного рода желание не является опасным, если опытным путём выяснить, сколько необходимо жертвовать энергии для необходимого количества рамена. В качестве дополнительной страховки, лучше просить сразу миллион порций рамена, но энергии давать только на пять. Тогда, если окажется, что по каким-то причинам Ковчегу потребовалось меньше энергии для создания пяти чашек рамена, ты получишь шесть или больше порций. Но не сделаешь ничего опасного. Более того, твоё желание можно превратить в бесценное, запросив бесконечное количество рамена. В таком случае, сколько бы энергии ты не дал, ковчегу по итогу ничего не достанется.       — Ага, — медленно кивнул я. — То есть проблема в том, что количество энергии должно соответствовать тому, что затратит Ковчег на реализацию желания?       — Да, всё верно, — Первый улыбнулся, кажется, искренне радуясь, что его поняли. Но, для верности, он своё пояснение завершил. — Несовершенное или бесконечное желание отличается тем, что при его исполнении невозможно достичь конечной точки. Оно имеет качество континуальности, если угодно. Длительности во времени. Например, можно пожелать здоровья. И тогда, в зависимости от того, как много энергии ты пожертвовал, столь же долго тебя не будут беспокоить твои болячки. При этом, попросить излечить какую-то конкретную болезнь уже будет ошибкой. Ведь ты либо болен ей, либо нет. Таким образом, разрешено загадывать всё то, что относится к состоянию, а не результату.       — То есть, как любят в сказках писать, при загадывании желания важно правильно его сформулировать? — уточнил Джирайя.       Первый нахмурился и хотел кивнуть, но всё же решил, что степень неточности формулировки превышает его нежелание вводить благодарных слушателей в состояние интеллектуальной искушённости, а потому уточнил:       — Нет необходимости формулировать точно или правильно с точки зрения семантики. Ковчегу нет нужды юлить и хитрить, выворачивая наизнанку добрые намерения просящего. Он, как я уже говорил, самосознанием не обладает и работает втупую, слепую и так далее. Он считает твоё желание с чувств, если ему не будет хватать информации на организацию процесса переработки энергии в желаемую действительность. Возвращаясь к примерам, с момента появления коробки и до той самой войны, в которую моя страна пыталась установить власть над континентом, основными запросами Ковчегу числились банальные: «плодородия земель и женщин, здоровья всем живым и светлой памяти всем почившим». На протяжении двух десятков веков мои предки и те, у кого они Ковчег в своё время отвоевали, во время ежегодных ритуалов, со всем возможным почтением, соблюдая сложную праздную процедуру, желали только этого.       — И всё же находились умники, — усмехнулся Джирайя.       — Разумеется, — шутливо скривился Первый, тут же возвращая лицу возвышенное выражение. — Но это были единичные инциденты. Мог один отчаянный юнец раз в десятилетие попросить смерти своего недоброжелателя или воскрешения близкого. Иногда они жертвовали недостаточно и ничего не происходило. Иногда отдавали слишком много. Но избыточная энергия удачно расходовалась на последующие бесценные желания, позволяя собрать не два, а три урожая за год.       — Идея ясна, — кивнул Джирайя и легко догадался. — Всё вышло из-под контроля во время захватнической войны сто двадцать лет назад? Во времена, когда один маленький клан едва не установил своё господство над огромным разрозненным континентом.       — Да. Тогда не существовало Великих стран и царил хаос. Люди боялись и надеялись, что сильнейший клан всех времён — Сенджу — разберутся с проклятыми Учихами, захватят всех остальных и установят свою гегемонию на этой земле. Такие были настроения у мирных крестьян, уставших от вечных войн и огня… — первый задумчиво помолчал, а потом резко сменил тему, будто опуская часть истории. — В годы отчаяния оказалось легко отринуть древние законы. Мой дед разбил монумент, на котором было высечено всего одно правило. И люди осмелели. Утратив окончательно чувство меры, в какой-то момент мы стали приносить Ковчегу в жертвы вражеских шиноби, желая в обмен лишь смерти сильных мира сего. От болезней ли, от несчастного случая. А ещё мы просили силы, но это не так важно. Просто замечу, что вся имеющаяся у меня чакра — это результат ритуальной смерти пары шиноби и желания моей матери, — Первый будто уже в середине фразы пожалел, что решил это упомянуть.       — Сильная чакра — это бесценное желание. Оно не нарушает древнего правила, — заметил я.       Первый посмотрел на меня растерянным взглядом, а я смог только улыбнуться в ответ.       Он тут же отвёл взгляд и продолжил рассказ:       — Довольно быстро мы поняли, что для воскрешения человека требуется очень много энергии. Намного меньше, чем для убийства. Из-за этого многие мои соплеменники быстро решили, что Ковчег Блаженства является предметом со злой натурой и тогда… их оказалось легко переубедить, тем более, что это была неправда.       — Ну, конечно, — кивнул я, почёсывая кисточкой лоб, а потом решая попытаться нарисовать что-то на частично закрашенном подмолёвкой Таэма-Курамы.       За спиной было тихо, но я уже увлёкся идеей.       — А почему тебе это так очевидно, Наруто? — спросил Джирайя.       Я аж обалдел:       — Вы вообще представляете, насколько сложно устроен человеческий организм? Если человек мёртв меньше десяти минут, его ещё можно откачать с минимальными последствиями. Если больше — тут уже никто не ручается, что случится в его успевшем начать разрушаться мозге. Тело только что умершего человека похоже на ледяную скульптуру, брошенную в печь. С точки зрения естественной физиологии, уже через двадцать минут там не останется даже маленькой глыбки, на которую можно было бы попытаться нарастить что-то человекоподобное. Наверно, с трансцендентными методами Ковчега, всё не так безнадёжно. Но это сложно. Личность человека живёт в его теле — не только в голове. Но и во внутренних органах, в том, как они переваривают и вырабатывают различные вещества. Чтобы воспроизвести человека в малейших подробностях его анатомии потребуется невероятная точность. В то же время, убить человека очень легко: один удар в спину, пузырёк воздуха в артерии, капля яда… не мне вам рассказывать, — буркнул я, подозревая, что старики рассчитывали, что я им что-то шинигамистое затру.       — В целом, да. Так оно и есть, наверное. Хотя есть один любопытный момент — если со смерти человека прошло от дня до года, его, как правило, можно вернуть. Но, чем дальше, тем меньше шансов, сколько энергии не пожертвуй. Пробовали как-то вернуть моего деда, почившего за десять лет до ритуала. Скормили ковчегу больше, чем за все последние несколько лет вместе взятые. Тело появилось. Жизнедеятельность восстановилась. Он даже глаза открыл и сел. Он даже сказал нам, что ожидал большего. А потом замер и медленно растворился. Будто и не было его. Любопытно, да? — подмигнул Джирайе Первый.       — Не то слово.       Я же чувствовал, что за этой историей кроется какая-то важная тайна, но, пока она оставалась тайной, у меня не было причин ей удивляться.       — А что там дальше было? — поинтересовался Джирайя, первым понимая, что я никаким Знанием по данной теме не владею.       — Ничего интересного. Мы использовали Ковчег без оглядки на единственное правило и в какой-то момент он стал расширяться. Физически он ещё некоторое время оставался коробкой. Но потом исчез. Зато стали исполняться любые желания, звучавшие в сердцах людей. Повезло, что это были всякие мелкие низости, которые оказалось легко отследить. Признаться, мне не очень-то и поверили. Пришлось устроить заговор. С помощью немногочисленных сподвижников я сбежал вместе с Ковчегом в открытое море, надеясь затопить себя вместе с ним. Но человек остаётся человеком, — с грустной улыбкой признался Первый.       — Идя на дно нельзя не пожелать хоть на мгновение о волшебном спасении, — кивнул я, решая, что клякса в углу, где я хотел нарисовать безответственную девку Курамы, отныне будет островом Хозуки.       — Да, именно так, — с неожиданным облегчением выдохнул Мураи. А потом подвёл своеобразную мораль сей басни: — Со дна самого глубокого из северных морей поднялся живописный остров с древним замком. Как бы говоря, что он тут был давно и его появление — не моя ответственность. Вот только я в каждой травинке видел, что это творение — плоть от плоти я и Ковчег.       Вроде бы многое встало на свои места, но что-то мне покоя не давало. В тишине, очарованный процессом вырисовывания знакомого до мельчайших подробностей замка Хозуки, я сумел вспомнить слова Шисуи из далёкого прошлого:       — Что у вас был за контракт с Великими странами на отправку четырёх жертв в год?       — Это ещё мой дед провернул, до Хозуки. А я не стал отменять. Мне же нужно было прикрытие. И способ израсходовать переизбыток энергии, скопившейся в Ковчеге. Я надеялся, что вновь прибывающие на остров люди будут своими желаниями постепенно истощать его, возвращая к наиболее устойчивому состоянию. Но, оказалось, что потребности людей бесконечны, а ресурсы для их исполнения можно брать откуда угодно. Особенно высокооктановым топливом оказалась жизненная энергия. На самом деле она сочетает в себе целый спектр различных энергий, но, для этой истории, остаётся важным тот факт, что уничтожить Ковчег невозможно. А закрыть очень трудно, — с искренней скорбью заключил Мураи.       — Однако не невозможно, — с улыбкой добавил я, оглядываясь на печального рассказчика через плечо.       Подняв голову, он огладил меня своим красноватым взглядом, мягко улыбнулся и кивнул:       — Не невозможно.       Лучи заходящего солнца осветили золотом его черты, превращая Чёрного мрачного Первого в загадочного мужчину с изящными чертами, остро обрисованными оранжевым светом. Мне захотелось его нарисовать.       В тот же момент, клубком смутного беспокойства, изнутри поднялось воспоминание: кажется, очередной учиханутый планировал заглянуть ко мне нынешним вечером.       Прислушавшись к ощущениям, я с облегчение понял, что не чувствую поблизости чакры Шисуи, но, учитывая его исключительные способности к технике Шуншин, расслабляться не стоило.       — Ко мне сегодня должен зайти Кудрявый, глава местной контрразведки, — пояснил я для Первого. — Желательно, чтобы он никаких подозрительных посторонних личностей рядом со мной не наблюдал, — это уже было чисто для Джирайи.       Тот полюбопытствовал:       — А что он у тебя забыл?       — Не знаю. Скорее всего личного характера вопрос. Короче, либо надо прятать Первого, либо идите беседовать на второй этаж. Вся эта секция пустует, так что можете заходить в любую квартиру — никого не потревожите, — заторопил я, понимая, что Шисуи так-то может появиться буквально в любой момент, даттебайо.       Вытолкнуть двух великовозрастных мужиков оказалось той ещё задачей. Довольно быстро пришлось перейти от безобидных уговоров к физическому воздействию, в виде хватаний за рукава, запястья, воротники, с последующими пинками под зад, на которые Джирайя только добродушно посмеялся, а Первый оглядывался с искренним возмущением, говорящим, что он для меня после такого обращения персональный Хозуки учредит и возглавит.       Это он не знает, что нас всех ждёт, если его личностью заинтересуется Шисуи Учиха. Да, я лучше ещё раз через Хозуки пройду.       Подобно штилю перед бурей было дальнейшее ожидание и чёрной меткой повис в воздухе вихрь шуншина, из которого спустя несколько часов появился Шисуи, мрачный, как ночная гроза, готовый взорваться в любой момент. Хотя по его приветливому улыбчивому лицу и не скажешь.       — Добрый вечер, — поприветствовал он.       — Добрый, — кивнул я, застывая с кисточкой наперевес.       Осмотрев провонявшую красками пустую комнату, Кудрявый протянул мне руку и открыл рот, чтобы сказать что-то одно, но потом проглотил это, закрыв и вновь открыв рот для того, чтобы спросить:       — Пойдёшь ко мне в гости?       — Угу, — буркнул я, закидывая кисточку в банку, не волнуясь уже о том, что комната и я сам окажемся заляпаны краской — парой каплей больше, меньше — какая разница?       И всё же меня заволновал мой внешний вид: из приличного только трусы. Футболка вся затёртая, застиранная, порванная. Ноги босые, перепачканы красками.       А Шисуи казался очень серьёзным, несмотря на свою кудрявость и милую улыбку.       — Слушай, зачем я тебе сейчас нужен? — вопрос сорвался с губ до того, как оформился в голове.       Улыбка Шисуи дрогнула, но после стала ещё шире, превращая глубокие чёрные глаза в две щёлки. С таким фальшиво-жизнерадостным выражением он ответил:       — Мне нужен человек, который проследит, чтобы я не откинулся после того, что планирую принять.       Он про абсент? Да, с пары литров на самом деле можно увидеть другой мир, а потом окочуриться. Вот только:       — Неужели у тебя нет для этого более подходящего человека?       Я не стал уточнять, что значит «подходящий», ведь он, как никто другой, включая меня, должен был понимать, насколько странно с его стороны приходить к кому-то вроде меня. Мы не друзья. Даже не добрые знакомые. Мы ничем не связаны, кроме пары сомнительных моментов. Мы не враги, но, если честно, то близко, потому что он человек, имеющий полное право меня уничтожить всего одним приказом.       — У нас полдеревни, если со мной что случится, предпочтёт добить. Вторая половина — выслужиться. А мне жилетка не нужна. Просто посиди в уголке и, если чего, откачай.       Это чего он такого хочет с собой сотворить?       Как-то вспомнилось, что этот опасный неформал вроде как только что узнал, что единственный человек, который ему дорог, скорее всего скоро помрёт. Это, разумеется, только догадка. Но ощущение панического ужаса полностью лишило голоса и, понимая, что способа и нормальных причин отказаться у меня нет, я протянул свою руку к застывшей в воздухе его.       Притянув к себе, он вмиг перенёс нас в знакомую гостиную, и тут же отпустил. Активировав шумоизолирующий барьер, он кивнул на кресло, предлагая присесть. Я воспользовался предложением, настороженно наблюдая за тем, как Шисуи распаковывает подозрительно пышущий чакрой чемоданчик, извлекая оттуда несколько пухлых свитков, иглу, банку, наполовину заполненную чернилами, и непонятного вида устрашающее устройство. Последнее он отложил в сторону и стал раскупоривать ёмкость с чернилами.       — Сейчас я нанесу тебе на язык Печать Молчания. Она не будет обязывать тебя ни к чему, кроме сохранения любой информации, связанной со мной.       Прикусив палец специально заточенным для таких дел резцом, он нацедил в банку с чернилами своей крови. С перепачканными губами, склонившись над всеми этими орудиями пыток, он выглядел бесподобно пугающим. Повинуясь порыву, я подтянул с пола ноги, обнимая себя за колени, продолжая наблюдать со страхом и любопытством.       — Это довольно неприятная процедура, но быстрая. Если постараешься не дёргаться, закончу за минуту, — оповестил Кудрявый, раскатывая свитки и переставляя всё необходимое на ближайший ко мне край журнального столика.       — Ага, — кивнул я, хотя какая-то мысль беспокоила.       Но, стоило Шисуи сделать один широкий шаг в мою сторону, загораживая окно, за которым ярко светила луна, в голове осталась только голая стыдливая паника, которую очень не хотелось демонстрировать, а потому я просто притворился статуей самому себе, во все глаза следя за вооружившимся иголкой парнем.       — Можешь держаться за меня, — с улыбкой предложил он, наклоняясь.       Я успел рассмотреть, как былая показная доброжелательность сменилась разочарованием. А потом его рука осторожно, но уверенно подхватила меня за нижнюю челюсть, задирая голову вверх, надавливая на щёки, вынуждая открыть рот, потом вдруг залез в рот, уверенно схватил за язык, отчего у меня кровь резко отхлынула от головы к паху, и вытянул его наружу, поднося иглу, от чего кровь снова переместилась, но уже в неизвестном направлении.       За секунду до того, как стало больно, я вспомнил, что мне можно схватиться за этого экзекутора, и впился руками в живот, прекрасно понимая, что вырваться не получиться. Разве что оставив в его руках собственный язык.       Острая горячая боль пронзила язык и челюсть, но, неожиданно, она оказалась вполне терпимой. Убедившись через несколько секунд скольжения иглы по языку, что хвататься за живот Кудрявого было преждевременным решением, я неловко разжал пальцы и положил руки себе на колени, терпеливо ожидая окончания, между делом осознавая, в чём была проблема.       На меня же обычные печати как-то не особо действуют. И не я был тем, кто это заметил. А вот этот самый Кудрявый не мог забыть такой детали, потому что именно она воодушевила его на отправку такого бедного несчастного меня в Кровавую тюрьму!       Нахмурившись, я не удержался и ткнул его кулаком в живот.       — Сделай вид, что она работает. Пожалуйста, — попросил он.       Мысли что ли читает? И что это за сомнительный финт с недосамообманом?       — У тебя на лице все вопросы написаны, Узумаки. И да, я явно делаю что-то не то. Но меня тоже можно понять, — Кудрявый разогнулся, потом капнул с иглы смесь чернил, своей и моей крови на раскрытые свитки и, подождав, пока на тех изменится рисунок, кивнул, тут же начиная собирать это барахло обратно в чемоданчик.       Можно сказать, что осознание Кудрявым бессмысленности этой процедуры подействовало живительно. Я вспомнил, что у меня есть танто, и вообще я целый Шинигами, даттебайо, так что сейчас всё ему выскажу.       Вот только он спрятал один чемоданчик и достал другой, в котором оказались приспособления ничуть не симпатичней содержимого первого. Опять иглы, свитки, какой-то порошок, жгут… не, я вот это точно не хочу.       — Это специальный наркотик, при помощи которого мы выводим на чистую воду тех, кого не берут уговоры, угрозы и пытки. Он вызывает чувство эйфории, лёгкости. Мы его разработали на основе веществ, которые используют в некоторых ортодоксальных буддийских храмах для достижения нирваны. Проблема в том, что тут в одном кубе такая концентрация, что путь назад слишком долог. Я хочу вколоть себе пол куба и посмотреть, что будет, — объяснил Шисуи, сосредоточенно плавя зажигалкой порошок в небольшой медной ёмкости, а потом набирая полкубика в стеклянный шприц.       — К чему эти эксперименты? — поинтересовался я, решая, что происходящее мне совершенно не по вкусу. Лучше бы курнул травки пикси.       — Ооо… есть одна причина. Сейчас в госпитале валяется. В безнадёжном состоянии, — зажав зубами один конец жгута, Шисуи быстро замотал его левой рукой на предплечье правой, крепко затянул и, работая кулаком, поинтересовался с уже невменяемым видом. — Знаешь, как интересно узнавать, что единственный, кто удерживает тебя от полного сумасшествия, находится в критическом состоянии и ему уже невозможно помочь? Никакие лекарства, терапия, жертвы и печати, — прицелившись, Шисуи вогнал иглу в бойко бьющую на внутреннем сгибе локтя вену и без сомнения выжал содержимое шприца в кровь. — Ничего не способно спасти его от смерти в ближайший год.       Он кинул шприц на столик, стянул жгут и откинулся на спинку дивана, широко расставив ноги, но пока не теряя напряжения.       Крепче обняв ноги, я напряжённо следил, как его дыхание постепенно замедляется, углубляется. Появилось ощущение, что он просто уснул. Его губы порозовели. Разомкнулись, чтобы продолжить мысль с неестественным безразличием:       — Я зачем-то спросил у Тсунаде, можно ли было что-то сделать, скажем, три года назад, — Кудрявый медленно поднял руку и потёр закрытые глаза, прикрывая их после предплечьем, прячась от мира сильнее. — Она слишком долго думала, прежде чем ответить, что не знает. Это было всё равно, что сказать мне «да». Я людей насквозь вижу. Если они не «он».       Посидев в новом положении ещё пару минут, Шисуи снова заговорил, но теперь его речь была вялой и текла, как вода из крана — без точек и запятых:       — в детстве я вообще всех ненавидел хотел чтобы всё исчезло у меня под кожей при виде людей бегали красные муравьи и жалилижалилижалили желая сжечь как-то я поджёг один храм в деревне неподалёку до сих пор жалею что тогда никто не сдох       Если бы он говорил это в здравом уме, я бы поседел. Но даже так становилось жутко. Сжимаясь сильнее в кресле, дрожа от скользящего по голым ногам и рукам воздуха, я просто старался не задумываться, какое чудовище сейчас сидит и кайфует рядом со мной.       Я прекрасно понимал ту половину деревни, что захотела бы его добить. Я бы даже убил. Я, может, даже убью, когда он совсем потеряет себя и не станет сопротивляться.       — родители померли на войне когда мне было три года а вернулись по кускам потому что надо было похоронить но оказалось некому и их запчасти тухли в подполе и их по итогу сожрали крысы хотя я особо не жалею что не смог предать их огню потому что там было несколько рук кусок головы колено грудь с полностью уцелевшим соском несколько стоп и ещё немного частей при ближайшем рассмотрении видно разных людей не всегда знакомых не было родинок шрамов я их не узнавал но был голод не всё съели крысы но всех крыс съели ха-ха-ха       Уткнувшись лицом в колени, теряя ориентиры, остатки морали, приходилось слушать дальше этот несвязный чистосердечный бред:       — никогда не вредил животным но убил одного деда когда было пять и пару ребят на детской площадке а потом меня отправили на войну и можно было убивать всех но лучше чужих хотя я не всегда разбирал и там мне приелся запах крови меня возбуждали крики и наполненные ужасом глаза меня боялись вообще все и деревня предпочла сделать вид что я под контролем но ничего не было под контролем который на самом деле не всрался на войне когда можно просто бросать дикое бешеное животное в толпу врагов пока случайно не сдохнет забрав с собой побольше       Выдохнув, я оторвал лоб от коленей и упёрся в них подбородком, с настороженностью наблюдая за Шисуи. Тот почувствовал мой взгляд, опустил руку с лица, лениво перекатил по спинке тяжёлую голову и посмотрел на меня своим странным лицом. С одной стороны дёргалась щека и из глаза без остановки лились слёзы, а с другой — застыла расслабленная улыбка и безмятежность.       — глава клана решил оставить меня когда я пережил всю войну потому что у нас была неплохая совместимость с его младшим новорожденным сыном они надеялись забрать мои глаза способные превращать людей в тех кого они больше всего боялись только в банке они плохо хранятся и надо было в теле тогда я встретил его. Он любил меня.       Итачи? Да, у него же есть эта учиховская обсессия на всю деревню и её жителей. Логично, что Шисуи он тоже любил заочно и искренне.       — мне тогда уже было неинтересно слушать все подряд крики и я научился ценить качество человека который молит меня о пощаде но по нему было сразу видно что он такого не попросит потому что ему плевать на себя. Он был готов умереть ради меня.       Как и за любого жителя деревни.       И что-то мне его лицо совсем не нравится. Не инсульт ли часом?       Потеряв страх, я спустил ноги на тёплый ковёр, подошёл вплотную к Шисуи, у которого две половины лица друг с другом совсем не сочетались и попросил:       — Руки вверх подними.       Он тупо смотрел на меня, задрав голову.       — Мне нужно кое-что проверить. Это важно для тебя, — медленно проговорил я и сам поднял его тяжёлые руки над головой, а потом чётко приказал, — держи их в таком положении.       Отпустив холодные, как у трупа, запястья, я замер, в надежде, что время не замедлилось и он на самом деле с тестом справился.       Да, всё в порядке.       От облегчения даже плюхнулся на столешницу, оказываясь лицом к лицу с этим демоном. Теперь как-то неловко, что я Первого так называл.       — Знаешь, а он просил о пощаде. Когда я его трахал.       — Руки можешь опустить, — добродушно кивнул я на его заявление, решая, что надо бы вернуться в уголок на кресло, куда меня определили изначально.       Но Шисуи подался вперёд, хватая меня за ноги и не давая встать.       — Не уходи, — попросил он, и его хлебальник медленно, но уверенно, начал расслабляться весь.       — Ладно, — тут же согласился я.       С пьяными спорить бессмысленно. А тут случай того хуже. Так что расслабился и постарался не получать слишком много удовольствия от того, как этот индивид потирает свои ледяные потные ладошки о мои ляжки.       — Знаешь, ты меня понимаешь.       Я кивнул.       — А он меня не понимает.       И снова кивнул. Тут главное — соглашаться.       — Он всегда был против меня, на другой стороне. Пока я искал способ быть счастливым с тем, какой я есть, он успел похоронить все свои разбитые мечты. Мне нравились хаос и боль, а он мечтал о мире и покое с самых юных лет. Он был всегда такой печальный и недовольный, хотя пытался скрывать это. Поэтому я поздно понял, что мы жили в моём идеальном мире, наполненном хаосом и болью, а ему хотелось другого мира, человека, но он позволил мне быть рядом, хотя он никого не любит, как и его младшенький брат-садист.       — Что? — удивился я, забывая, что передо мной неадекват.       Шисуи улыбнулся сразу всеми половинами лица, а потом пояснил:       — Итачи любит всех одинаково. Подчиняясь социальным установкам, он проявляет больше внимания к родным, друзьям и мне. Но на самом деле ему всё равно. Все равны. Это хуже безразличия.       Нахмурившись, я поинтересовался:       — Зачем ему проявлять к тебе больше внимания? Неужели не из-за особенных чувств?       — Нееет, — довольно протянул Шисуи.       Ноша оказалась сброшена на самом деле, и теперь он с удовольствием говорил о том, что обычно должно было разъедать изнутри:       — Он прекрасно понимает, какого рода я человек. И боится потерять контроль надо мной. Справедливо боится. Поэтому делает вид, что я ему дорог. Чтобы привязать к себе и своим ценностям. Он держит в руке поводок. И, как только он его выронит, я уничтожу всё, что он так любил.       Руки Шисуи стали немного теплеть, а взгляд терял шалую остроту. Медленно сонливо моргая, он склонился, утыкаясь лицом мне в колени, обнимая за ноги, жамкая, словно мягкую игрушку.       — У нас в клане очень кошек почитают. Одна из причин — привязанность не к человеку, а месту. Для Учих это недоступно: мы, как собаки, способны только к людям. Но есть одна хитрость. Дом там — где тебя ждут. Мне всю жизнь казалось, что, чем ближе я к Итачи, тем дальше от меня мой дом. Мне больно, что я не спохватился три года назад, когда ты мне сказал поступить эгоистично, как мне свойственно. И ещё больнее от того, что, стараясь столько лет ради Его мечты, ломая себя, прогибаясь под потребности этой веганской системы, я потерял себя. Если есть где-то место, где меня ждут, я не смогу донести себя до него. Разве что отправить ворона с посланием, чтобы не волновались…       — Дай-ка я тебя уложу, — пробормотал, пытаясь отлепить от себя эту соплю.       Кудрявый посопротивлялся, но повинился, поняв, что я не планирую от него сбегать. Растекаясь по дивану, но продолжая удерживать мою ногу одной рукой, он продолжил бубнить с закрытыми глазами:       — Меня всегда вдохновлял Мадара. Его зазноба тоже оказалась сомнительных моральных качеств и откинулась довольно быстро. Но он не позволил этому жгучему проклятью в сердце себя сожрать. Подобно птице, он выпорхнул из позолоченной клетки деструктивных чувств и стал жить ради себя, делая то, что ему интересно. Смогу ли я стать свободным или проклятье уничтожит меня, как всех остальных? Неужели я недостаточно силён, Наруто? — спросил он, поворачивая голову в мою сторону, но не открывая глаз.       Я, прямо скажем, был не готов к вопросам. А потому искал ответ достаточно долго, чтобы Шисуи успел провалиться в пьяный сон, горько посапывая о своей жуткой судьбинушке.       Неторопливо вывсвободившись из ослабевшей руки, я нашёл плед и накрыл Кудрявого. Потом решил призвать клона, чтобы он смог, в случае чего, это ебанько добить. А сам, впервые своими двоими, вышел из квартиры Шисуи и прошлёпал босичком по лестнице, вышел на пустынную улицу.       Стояла светлая ночь и, хотя в такой час все фонари уже потушили, видимость была отличная. Так что футболку я натянул пониже, надеясь не сойти за того, кем являюсь. То есть человека, идущего по центральной улице в одних трусах. Кажется, лет в семь мне снился об этом кошмар, и я чуть не помер со стыда.       Что ж. Это не так страшно, как казалось. Но лучше тёмными переулочками, да короткими перебежками — мне в этой деревне, если повезёт, ещё жить.