Поиск ориентации (в пространстве)

      У дома, перебравшись через ментовскую оградительную ленту на заборе, я решил по коридору не гулять, а запрыгнуть через окно. Прошёл мимо кухонного окошка, на минуту замерев и насладившись тем, как уютно там засели Первый с Джирайей. Тепло горел светильник, вкусно пахло чаем и сливовым вином, размеренно тёк ленивый разговор:       — Назови мне признаки зрелости, Мураи-сан.       — Какие? В плане, среднестатистические?       — Да, наиболее приземлённые и универсальные. То, чем руководствовались в твоё время.       — Умение принимать решения и нести за них ответственность. Также о многом говорило умение человека позаботиться о ком-то, кроме себя.       — Неплохие времена были, Мураи. В моей юности уже отбросили заботу о других. Мне это оказалось близко и, как я недавно понял, в плохом смысле. Заботясь о других, человек обретает особенную силу и мудрость. У меня их нет, и я этого всю жизнь не замечал.       — Они немного стоят. Эти мудрость и сила. Зачастую, из-за них ты теряешь всё остальное, — с затаённой горечью проговорил Первый.       Старики бредят о временах, когда по земле бегали динозавры — как прекрасно.       Довольный таким раскладом, не привлекая внимания, я запрыгнул в соседнее окно, ведущее в спальню и, продолжая греть уши, стал стелить Джирайе ночлег, подозревая, что сподручнее будет положить его спать у меня, чем пытаться выпроводить в места естественного обитания — то есть гостиницу.       — А вот у современной молодёжи отобрали необходимость самостоятельно принимать решения. И, чем дальше, тем хуже. Ровесники Наруто ещё сумели вырасти людьми осознанными, мыслящими. Чего нельзя сказать о самом Наруто. Но вот с теми, кто младше — совсем печально. Я уже вижу, как они вырастают в тупых членов общества, будут бессмысленно выполнять гражданский долг и создавать пустые семейные ячейки. Им не нужно самим думать, куда податься, как лучше сделать. Система выстроила для них простой и понятный путь, в котором научат всему необходимому для существования внутри этой системы, но вот только все они будут в ней несчастны, потому что будут жить жизнь, которую не выбирали, потому что не смогут научиться выбирать то, что нужно именно им. А представь, что будет, если они последнее утратят? Ответственность.       — Скорее, это будет их единственное осознанное решение. Ведь, живя жизнь, которая не подходит тебе, легко оказаться в кабале ответа за вещи, к которым на самом деле безразличен. И вот будут эти дети существовать в мире, построенном такими, как ты, приведённом к идеалу такими, как Наруто, и ненавидеть светлое будущее без войн и высокой детской смертности, о котором такие, как я, могли только мечтать.       Нихуясе, завернул, даттебайо. Красиво.       — Разумные вещи говоришь. Но грустные. Выходит, нет способа сделать всех счастливыми, — опечалился Джирайя, делая вновь один и тот же вывод.       — Счастье — оно внутри. Я бы даже предложил концепцию, при которой лучший признак взрослости — это умение быть счастливым. Как Наруто, например.       — Наруто?       — Да, — коротко ответил Первый.       А Джирайя немного подождал, надеясь на пояснения. Я тоже. Приятно же, даттебайо. А дальше-то явно будет не очень.       — Он кажется взрослым, потому что как бы умеет принимать решения. Парень всю жизнь один, без этого бы не выжил, — начал старик, а я, мысленно натягивая гидрокостюм, подготовился нырнуть в говно. — Но вот ответственности ему самостоятельно не получилось научиться, и не подсказал никто. Вот и получилось, что он постоянно ото всех сбегает, стоит ему почувствовать, что надо за собой разгребать. И, если бы только это, но я заметил, что и с принятием решений у него проблемы. Они у него либо неосознанные, а потому непродуманные, глупые. Либо же он руководствуется условными «знаками судьбы». Я-то поздно заметил, да и, даже если бы сразу, ему тогда уже было пятнадцать. Это уже был взрослый человек, который казался разумным, всякое говно видавшим и сумевшим сделать из этого выводы. Я был уверен, что ему мамку с папкой заменила сама жизнь и был спокоен, потому что лучше школы нет. Да, пришлось немного объяснить пацану за социальные взаимодействия, чтобы его проститутки не обсчитывали — с такой-то милой мордашкой.       — Так а в чём проблема? Жизнь воспитала, с людьми умеет общаться — в своей манере, — Ковчег нам с Муку и Муи закрыть помог, а это, надо сказать, был уже очень наболевший вопрос. В чём проблема? — в голосе Первого слышалось напряжение того, кто впервые столкнулся с несогласием с человеком, которого до этого успел принять за родственную душу.       — Да в том, что жизнь воспитала в нём не взрослого адекватного человека, а избалованного ребёнка с нездоровыми механизмами защиты.       — Избалованного? — в голосе Первого было удивления едва ли не больше, чем у меня самого. Даже наволочку порвал случайно, даттебайо.       — Именно. Не в плане материальных благ — здесь у него минимальные запросы, если не считать потребности в полном одиночестве большую часть времени. Но и это временно. Сейчас у парня деньги появятся и запросы вырастут. Однако уже сейчас он не способен принимать отказы. Избалован до чужого внимания.       — Неужели, — в голосе Мураи слышалась улыбка. Скептичная, лукавая. Кажется, он осознал, что собеседник сильно перебрал со сливовым вином и теперь несёт откровенный бред.       — Тебе это кажется надуманным, но послушай одну историю. Как-то мы с ним путешествовали вместе, и у парня между ног засвербило — со всеми бывает, понимаю, — но на шлюшку денег пожалел, хотя я бы дал без вопросов. И решил подцепить кого-нибудь на свою очаровательную мордашку. Подцепил мудаков, разумеется, прибежал весь в слезах, соплях. Я его успокаивать начал и, знаешь, что? Он ко мне приставать стал.       — В плане…? — голос Первого прозвучал низко и хрипло.       — Да, да, в том самом, — в противоположность собеседнику, голос Джирайи был высоким и звонким от возмущения.       — И как он отреагировал на твой отказ? — теперь Первый готовился к откровению.       Я же улыбнулся своим воспоминаниям, прекрасно понимая, что к такому Мураи будет не готов.       — Он его не принял и продолжил приставать. Пришлось малого разок трахнуть, чтобы отстал. А я — убеждённый натурал…       — Подожди, — перебил Первый самое начало тирады оскорблённой невинности в лице старого развратника.       — Что?       — Эта история говорит не о неумении Наруто принимать отказы, а о твоём неумении ему отказать. Я ни за что не поверю, что он стал бы действовать против твоей воли. Да, даже попытайся — ты, блять, габариты сравни?       — Ты не понимаешь, какая была ситуация! У него же там истерика случилась! Если бы я его оставил, кто знает, чтобы он натворил?       — То есть ты считаешь невозможным вариант, при котором ты бы остался его успокоить, но при этом не стал бы поддаваться на провокацию?       — Я…       — Мне кажется, ты просто обиделся, что он не обнял тебя при встрече, Джирайя-сан. Тебе обидно, и так ты изливаешь свою злость. По-детски.       Так его!       На кухне стало тихо, а потом случилось непредвиденное: Джирайю прорвало:       — Да. Он меня не обнял, хотя я стоял, как придурок, в дверном проёме, слушая его тупое блеяние, ожидая хоть какой-то, ебаный в рот, реакции! И такое дерьмо с этим пиздюком постоянно. Вечно ведёт себя дружелюбно со всеми, флиртует, даёт потрогать, сближается, а в сердце не пускает. Ладно меня, но ему даже на Тсунаде-чан плевать — вот уж кто святой человек, всю его жизнь за ним подтирала, заботилась. А он только улыбался, говорил «спасибо», да ёбу давал. Проблемы с эмпатией, скажешь ты… Реально хотел мне про это затереть? Ебать, гений. Этот пиздюк — эмпат. Он не просто догадывается, а знает наверняка, что чувствуют другие люди. И продолжает давить эту любовь, как подростковые прыщи. С отвращением и извращённым удовольствием. Допустим, ты убедил меня, что он зрелый человек. Но тогда ставки растут. Он не недоносок, а ублюдок обыкновенный, — устало закночил тираду Джирайя и с громким стуком уселся на кривую табуретку.       Я замер, прижимая к груди подушку, которую до это старательно взбивал, чтобы этому старому козлу было удобнее спать. И слушал их дыхание за стенкой, надеясь услышать что-то ещё. Что-то спасительное.       — Ну, да. В Хозуки он нормально делов натворил. Конечно, Ковчег неплохо вытаскивает наружу всё тайное, но Наруто был устойчив к его воздействию. А с чувствами заключённых играл, будто партию в сёги ведёт. Ни слезинки не проронил, когда его парня там умертвило. А потом ещё и всех моих ребят грохнул одного за другим… тут есть о чём подумать… — задумчиво протянул Первый, разбивая мне сердце.       Подушка выскользнула из ослабевших рук и, потянувшись за ней, я врезался лбом в створку распахнутого окна, громко ойкая и выдавая своё присутствие. Не понятно зачем, я крикнул:       — Доброго вечерочка, даттебайо! Вернулся живой, здоровый и даже не по кусочкам!       Мураи и Джирайя зашли в комнату, осматривая меня. И, если Первый сразу сообразил, что застреленного футона здесь в помине не было, а, значит, вернулся я не только что, то Джирайя успел знатно прибухнуть и устать, чтобы проигнорировать очевидный вещдок.       — Доброго. Чего там Шисуи хотел? — поинтересовался дед.       Первый же настороженно кивнул и бросил мне монетку.       Поймав блестяшку, я, бросив в ответ дежурную улыбку, вернул Мураи в печать, тут же чувствуя, как неприятно оказалось остаться с Джирайей наедине.       — Да так, поболтать о наболевшем. Слушай, мне бы в душ. Тебе надо?       — Нет.       — Тогда ложись. А я пойду.       И не вернусь.       Схватив полотенце, я хотел прошмыгнуть мимо Джирайи, но тот поймал меня за плечо и мрачно сообщил:       — Нам надо поговорить. Так что приходи, как закончишь. Заодно расскажешь, почему после разговора с Шисуи тебе надо мыться.       От его тяжёлого пристального взгляда стало тошно и хотелось возразить, но я, сжав покрепче губы, послушно кивнул. Меня отпустили, и я сбежал в ванную.       Во время помывки пришлось решать, как лучше поступить.       Конечно, оставаться не хотелось. Серьёзные разговоры после подобного — гиблое дело. Лучше просто разойтись, как в море корабли. Но опыт с Изумо и Котетсу доказал, что не всем всё понятно без слов. И, наверно, я сильно преувеличивал способности других людей понимать намёки. Так что лучше разобраться, как бы противно не было.       Вытеревшись насухо, я натянул те же трусы и футболку, закинул полотенце на плечо, свободно, но тихо, добрёл до комнаты, с прискорбием отметил, что Джирайя лежит на застеленном футоне и не спит, сияя в темноте подозрительно трезвыми глазами.       Вдохнув побольше воздуха, я кинул полотенце на дверь и нырнул на противоположный край футона, стараясь выдержать максимальную дистанцию. Джирайя мой манёвр считал и нахмурился сильнее, но ничего не сказал. А потом, чуть понаблюдав за мной, расслабился и потянулся ко мне рукой.       Я весь внутренне напрягся, готовясь незнамо к чему, но Джирайя лишь ласково погладил по щеке и заправил за ушко прядь влажных после душа волос.       Он казался уставшим и злиться на него становилось сложнее. К тому же его в самом деле не обняли, и он, как дурак, слушая мой сбивчивый рассказ, стоял в дверях и ждал.       Характер диктовал исправить оплошность, и я даже дёрнулся в его сторону, но потом резко замер под внимательным взглядом из темноты, вспомнил о том, как это ублюдок заливал, что я его едва ли не изнасиловал, и снова расслабился.       Джирайя печально вздохнул и отвернулся, начиная блуждать по отображённым на потолке воспоминаниям своей жизни.       — Когда я был чуть постарше тебя, лет в двадцать пять — двадцать семь, мне иногда в голову приходила мысль замереть и впитать в себя момент. Тогда как раз была передышка во Второй Мировой и, несмотря на разлившиеся красным вином по белой скатерти страдания и скорби, казалось иногда на мгновение, что однажды мне захочется снова очутиться в своём теле в это самое время. Возможно, получится усовершенствовать технику Полёта Бога Грома и перенестись не в пространстве, а во времени. Или во время экспериментов случится катаклизм… в общем, я замирал на минуту, вслушиваясь в звуки и свои ощущения, потом осматривался, подмечая детали, пытаясь в точности запомнить, каким оттенком сияла в вечернем луче трава, как пахло полевыми цветами, как холодил разгорячённое тело лёгкий ветерок. Сейчас я точно помню, что делал это, но ни одной детали в моей памяти не сохранилось, зато укоренилось в сердце желание вспомнить, оказавшись там, в этом месте тридцать лет назад, когда вместо старого аварийного дома тут стояла чистенькая общага нового образца для юных многообещающих чунинов.       Тридцать лет назад?       Довольно далеко, меня тогда даже в проекте не было. Это то, чего он желает? Оказаться там, где ещё не существовало ничего, связывающего его со мной?       Связывающего…       Довольно неприятный термин, особенно для ценящих свободу людей. Таких, как я, таких, как он.       Внезапная догадка поднялась в душе злобным мстительным комком и рассыпалась тленом по языку, запечатлевая в сердце новое чувство — злой радости. Мне даже не нужно ничего делать — Джирайя сам себя наказал, причём весьма извращённо, худшим из возможных способов.       Он привязался ко мне сильнее, чем я к нему. Связующая нас нить тугим узлом сдавливала ему шею, в то время, как мой конец, свободно болтался на запястье — того и гляди свалится сам.       А ему только голову с плеч, либо продолжать задыхаться, когда я дёргаю посильнее.       Джирайя шумно вздохнул, а потом потянулся ко мне, скользя широкой ладонью по животу, и, подцепив за талию, без особого труда, передвинул к себе под бок, сминая простынь, футон, моё самообладание. Моё тело отреагировало на близость мгновенно, но это ещё не было очевидно.       Вот только старик решил поиграть с огнём. Он с наслаждением стал водить кончиками пальцем мне по коже живота, то опускаясь ниже, к резинке трусов, до двигаясь вверх, к краю задравшейся футболки, поднимая её ещё выше, щекоча рёбра.       Крепко зажмурившись, я надеялся справиться с резко нахлынувшим возбуждением. В этом сложном деле неплохо помогало лёгкое чувство отвращения к этому сплетнику-зубоскалу. Больше прислушиваясь к тошноте, чем к приятным прикосновениям, в которых как будто не было ничего интимного — меня использовали больше в качестве подушки-антистресс, — но кровь продолжала приливать к центру тела и, когда Джирайя, не насытившийся бездумными ласками, притянул меня ближе, почти укладывая на себя, зарываясь носом в волосы за ухом, с наслаждением вдыхая, а потом медленно выдыхая, щекоча и сводя с ума, я не сдержался и тихо, коротко заскулил.       Мужчина замер, прислушиваясь. Потом чуть пошевелился, сильнее проезжаясь боком по моему уже заметно напрягшемуся члену, вытягивая ещё один приглушённый полустон.       Через круговорот серой тошноты и пульсирующего алого возбуждения, я смог расслышать его низкий вибрирующий смешок, а потом он прижал меня за поясницу ближе к себе и звуки пропали за пульсацией крови в ушах.       В полубреду я попытался отстраниться, удивляясь тому, что ещё способен на что-то подобное. Даже сумел проронить невнятное:       — Не надо.       Большие горячие руки с нажимом огладили спину, опустились на ягодицы, сжимая и чуть разводя в стороны.       — Ты же устал с дороги, — прошептал я, давясь слюной, и снова пытаясь вырваться.       — Я столько лет пытался тебя спасти, так долго не видел нигде, кроме своих воспоминаний. Наруто, мне сейчас не до усталости.       Джирайя сел, давая мне скатиться по его животу на бёдра, поймал подбородок и заставил посмотреть в свои глаза. У меня всё в голове плыло, но во взгляде мужчины горело столько эмоций, что было видно даже в темноте.       — Спустя столько времени я снова могу касаться тебя, вдыхать твой запах. Чувствовать, что ты жив, что твоё маленькое каменное сердце бойко бьётся, — продолжил свою речь Джирайя, теряя под конец голос и переходя на хриплый влажный шёпот. — Заставлять твоё тело пылать и жаждать моих прикосновений.       — Только не… — начал я фразу, но Джирайя решил стянуть с меня футболку, так что заканчивал я её почти голым, — …говори потом, что я тебя вынудил.       Шлёп!       В качестве точки послужил шлепок от удара высвобожденного из штанов члена Джирайи о мой живот.       Задумчиво размазав по напрягшемуся прессу капельку смазки, мужчина уверенно просунул руку мне за спину и в трусы, ловя на «крючок». Буквально. Засунул в неподготовленную дырку почти сухие пальцы, согнул внутри, будто хватая за стенки кишки, а потом хрипло провибрировал мне по шее что-то очень приятное, с трудом сложившееся в:       — Так, значит, всё слышал.       Откуда он знал, как надо, можно было только догадываться, но всего двумя руками он умудрялся быть везде: на моём члене, на своём члене, в моей заднице, у меня во рту, вокруг меня — каждый сантиметр тела покрылся смесью блаженства и отвращения от его прикосновений.       Кончил я, как всегда, быстро, а потом оказался в весьма сложном состоянии — Джирайе ещё было явно далеко до финала, а мне уже с головой хватит.       Первое отупляющее возбуждение стремительно схлынуло, оставляя только пустоту. И всё же почему-то я не мог даже рассмотреть всерьёз разумную идею свалить прямо сейчас.       Мне оказалось проще подождать, пока Джирайя тоже закончит. И, несмотря на внутреннее отторжение, кровь продолжала концентрироваться в центре тела.       Возможно, благодаря этому мне стало как-то всё равно. Я даже почти не скривился, когда старик решил мне присунуть, а потом попросил:       — Попрыгай на мне, детка.       Ками, какая гадость!       Неужели такое меня обычно возбуждает? Я отвратителен. Впрочем, ничего нового.       И всё же, до чего странно и не эстетично выглядит секс, когда у тебя башка холодная. Всё это надрывное дыхание, хрипы-всхлипы-хрюканье, короткие перенапряжённые движения без капли изящества и достоинства, одна животная жадность, сконцентрированная в одном странном неказистом отростке между ног.       — Ты такой красивый, невероятный, Лисёнок, такой отзывчивый, ласковый, мой… — сбивчиво наговаривал Джирайя, заполняя тишину из моих не случившихся стонов.       И обманчивое равнодушие разбилось вдребезги вырвавшимся из глубины вопросом: «неужели ты на самом деле считаешь меня злым человеком?».       В голове стало горячо, запекло глаза, из горла поднялся ком, и, пряча надрывный всхлип, я, срывая голос, простонал, хотя удовольствия уже никакого не получал, только жгучую обиду.       Опустив взгляд на скрытую тенями взмокшую могучую грудь, покрытую седыми волосами, сжал руки на мускулистой груди, царапая соски, вырывая болезненный вздох из глотки этого предателя.       Его пальцы в ответ сжали до боли бока — до настоящей, даттебайо, боли, которая сминает кости, рвёт мышцы, проникает в самое сердце и медленно скручивает его, выжимая досуха тепло, лишая человеческого тепла, внутреннего света.       Его квадратная челюсть, пирсинг в носу, поплывшие от похоти глаза, прилипшая ко лбу прядь белых волос — весь его вид вдруг стал вызывать злость. Чувство ярости.       Слёзы высохли, и, продолжая двигаться на его огромном члене, я всерьёз размышлял о том, как схвачу его за горло, выпущу когти в опасной близости от артерии, а, быть может, убивая сразу.       Как спрошу: «неужели я тебя заставил? На самом ли деле тебе противно ощущать свой член внутри меня? Не ты ли сейчас смотришь на меня, как на божество?»       — Ах, да!       Ну наконец-то, можем расходиться.       В очередной раз идти мыться не захотелось. Постояв перед зеркалом в ванной, пытался пару минут рассмотреть себя, но не получалось сфокусировать взгляд на лице. Оно странным образом сливалось с плиткой на стене за спиной и только два горящих синих глаза отлепляли меня от поизносившегося интерьера.       — Н-да, надо лечиться, — пробубнил я, когда очередная попытка рассмотреть, что-то кроме пустых, но красиво сияющих глаз, провалилась.       Опустив взгляд на раковину, я включил холодную воду, умылся, почистил зубы, смочил взмокшую шею — без фанатизма. Просто хотелось как-то оправдать своё нахождение в этом помещении.       Потом я решил обосноваться на кухне. Как раз там я в последний раз видел учебник по фуин.       После боя с Какаши-саном я чувствовал себя окрылённым — пока на меня не вылили ушат говна, — потому что было неожиданностью узнать, что я способен во время спарринга один на один заставить Какаши-сана немного запыхаться. В моих воспоминаниях учебные сражения с ним всегда сводились к тому, что он не только Шаринган не обнажал, но даже руки из карманов не вытаскивал.       Короче, удивил меня мой прогресс. Приятно удивил.       В то же время я сумел ясно увидеть возможные точки роста. Среди них наиболее многообещающей оставался Фуин. Хотя бы потому, что это было единственное, что я мог осваивать самостоятельно. К чему у меня была редкая для современного мира предрасположенность.       Вдохновлённый, я в очередной раз пообещал себе уделять этому делу больше времени, хотя последнюю неделю зачитывал несчастную потрёпанную книжонку ночами напролёт.       Надо бы до библиотеки дойти. Мне со статусом джоунина теперь можно будет очень много интересных книжечек взять.       Вот так, под жёлтым светильником, закинув ноги на стол, я сидел на хромой табуретке, пролистывал учебник, отмечая про себя, по каким темам стоит взять дополнительную литературу в первую очередь, и старался не замечать храпа за стенкой.       Ночь была безмятежной и внутри меня тоже воцарилось подобие покоя. Мне казалось, этот бесконечно длинный день, наконец, завершился.       Я смаковал слова Какаши-сана о том, что экзамен сдан, раз за разом воскрешая эту волшебную эйфорию, почти пища от восторга. Неужели так ощущают себя люди, сумевшие прыгнуть выше головы? Ради этого многие рвут жопы? Чтобы потом плавиться от гордости и обожания к самому себе, вспоминая, какой молодец ты был. Как смог сделать что-то крутое, что мало кому доступно.       В этом есть смысл.       Но, в качестве основной или, упаси Ками, единственной мотивации это не годится. Просто приятный бонус.       Чертовски приятный, даттебайо…       В ушах раздался звонкий хлопок, и перед глазами замелькали воспоминания клона, оставленного следить за сном Кудрявого. Этот чертила проснулся и начал буянить.       Отложив учебник, я позволил себе один неторопливый вздох, а потом рванул в сторону дома учиханутого.       К счастью, никакого переполоха этот неадекват поднять не успел. Во многом ситуацию спасло то, что в гостиной Кудрявого стоял очень качественный барьер, глушащий не только его вопли, но и попытки разбить голову о чайный столик. Последний, кстати, не выдержал, рассыпавшись по ковру стеклянной крошкой, по которой Кудрявый теперь наворачивал круги, оставляя кровавые следы.       Но больше меня беспокоило, что он может себе все волосы выдрать: вон как скальп натянулся.       — Пиздец, — это была честная оценка ситуации.       Но мне было скорее муторно, чем страшно или беспокойно. После событий сегодняшнего дня попросту не осталось сил чувствовать что-то кроме эйфории и слабого раздражения. К тому же я не испытывал к Шисуи тёплых чувств и мне было откровенно плевать, получится ли его утихомирить.       Но чисто по-человечески, спокойствия ни в чём не повинных соседей ради, попытаться и приложить усилия надо.       Переступив границу барьера, я встал на пути Шисуи, готовясь, что он меня сейчас зашибёт, но он замер, как вкопанный, в полушаге. Так, неплохо.       Потянувшись, я перехватил его за руки и попытался оторвать их от кровоточащей головы. У Шисуи полопались капилляры на глазах и вокруг них, с разбитого лба текла кровь, как и с висков, где он успел частично повыдёргивать волосы вместе с кусочками кожи.       — Руки убери, — пробубнил я, когда у меня не хватило сил заставить его отпустить изрядно пострадавшие кудряшки, которые я искренне считал одним из достояний деревни. — Был у нас кудрявый Учиха, помесь идеального красавчика с бараном, а теперь что?       Не получалось. Он словно из легированной стали отлит. Даже на миллиметр не сдвинулся.       — Буду тебя теперь не Кудрявым, а Плешивым называть. Заслужил, даттебайо, — заключил я и ткнул Плешивого в грудь.       Он вдруг сморщился, как от боли, и отшатнулся, скручиваясь, убирая руки от головы и прижимая к груди.       Из полностью красных глаз потекли кровавые слёзы, рот широко распахнулся в немом крике, а потом этот придурок обосрался. Типа, буквально. Сначала раздались пара характерных звуков, а потом как завоняло!       — Ками, за что? — хныкнул я, делая шаг вперёд и пытаясь провести диагностику. Благо, этому я научиться успел и никого убить таким образом не мог.       Пощупав пульс холодного и мокрого насквозь начинающего торчка, отсканировав чакрой, проследив за дыханием, я с облегчением заключил, что боль у него скорее психосоматическая. Или душевная, если у этого Плешивого вообще есть душа.       Короче, всё нормально.       — А-а-а-а-а а-а-а-а-а!!! — заорал на ультразвуке Шисуи, оглушая.       И ладно бы только это, но он умудрился открыть хлебальник до характерного щелчка, после которого его уже так просто не закрыть.       Хотя я имел примерное представление о том, как вправить челюсть обратно, сделать этого пока не мог.       Шисуи снова схватился за голову, рухнул на колени, продолжая кричать, ронять кровавые слёзы и всё сильнее благоухать говном.       Ну хоть выйти из квартиры пока не пытается.       Может, мне его вырубить? По затылку разок приложить, да посильнее, чтобы неповадно было.       Крик перешёл в хрип, возвещая о том, что Плешивый сорвал, наконец, голос.       Посмотрев на это скрючившееся у меня под ногами чудовище, я почувствовал, как в сердце расцвело сочувствие.       — Эхх… Дурак я, блаженный. Прав был Первый. Подъём!       Команда была проигнорирована, и я попытался привлечь внимание несильным пинком.       Поплывший красный взгляд нашёл меня, но тут же потерял. Как я своё отражение в зеркале.       Уперев одну грязную босую ногу в плечо Плешивого, я спокойно повторил:       — Поднимайся.       Из заклинившего широко открытого рта медленно стекала по подбородку вспененная розовая слюна. Шисуи что-то простонал и начал раскачиваться. Не сразу, но я заметил в его движениях нечто отдалённо напоминающее попытку встать.       — Ох, даттебайо, — жалостливо прохныкал я и, задержав дыхание, поднырнул Плешивому под руку и попытался поднять.       Даже с использованием природной чакры это оказалось невероятно тяжело: в попытке помочь, он только усложнял дело, скатываясь мне то за спину, то под ноги.       До ванной я его дотащил и, как сумел, сгрузил в офуро. Раздевать эту вонючку не хотелось, но убирать потом плавающее в воде говно — тоже.       На мне из одежды были только трусы и футболка. Последнюю я решительно стянул и убрал подальше, чтобы не намокла, если Плешивый начнёт буянить.       Потом стянул футболку и сеточку с Шисуи. Они были мокрыми от пота, что уже было не очень приятно, но ещё не отвратительно. А вот дальше я предпочёл использовать когти и разрезать штаны вместе с трусами. Схватив первое подвернувшееся под руку полотенце, я завернул это непотребство, а потом создал клона и послал его с этим кладезем биологического материала на кухню, искать пакет.       Шисуи же вёл себя смирно, медленно моргая, заторможено ощупывая вывихнутую челюсть. Так, да, надо бы вправить.       Но сначала решил хотя бы основную грязь с него смыть. Зажав нос и держась в метре от офуро, я прицельно поливал мужчину из душа.       Тот сначала дёрнулся, когда тёплая вода коснулась его кожи, а потом начал старательно отмываться, но вообще не в тех местах, где следовало, и куда я своими руками лезть вообще не хотел.       Короче, абстрагировавшись от давления авторитета своего подопечного, представив, что передо мной обыкновенный ребёнок, которого я в бытность генином нянчил не раз, я разжал нос, освобождая руку, подхватил из корзины, стоявшей на низком табурете рядом с офуро, мочалку и начал сам отмывать срам взрослого мужика. Не, это вообще не как с детьми.       — Да, даттебайо. Плохая бы из меня медсестричка вышла, Плешивый. Ками, ты ещё и возбудиться умудрился? Чего глазищами сверкаешь? Не, был бы у тебя писюн какашками не перепачкан, у меня бы тоже… А так… Давай-ка я тебе лучше челюсть вправлю.       Шисуи, пока я ему жопу мыл, с каким-то детским смущением пытался спрятать лицо в сгибе локтя, но любопытство оказалось сильнее, и за мной, вроде как, подглядывали.       Положив душевую лейку на дно офуро, я начал примеряться, как бы мне лучше встать, но тут, под напором воды, извернувшись змейкой, лейка прицельно стала мочить меня. Пискнув от неожиданности, я сначала попытался от неё спрятаться, потом сообразил, что надо просто воду выключить.       Но отупевший и подобревший Шисуи уже начал свою месть стальной змее, со свирепым выражением на перекошенном лице избивая её ногой.       Когда я его утихомирил, лейка утратила свой изначальный облик, а порезы на стопе Плешивого стали кровоточить с новой силой.       — Ты… — начал я, возмущённо глядя на Плешивого, снова спрятавшего лицо в сгибе локтя. — А пофиг, даттебайо. Твоё тело, твоя квартира. Собственно, моё дело маленькое.       С этими словами я залез в офуро, осторожно потянул Плешивого за перепачканное кровью ухо.       Несмотря на отсутствие хоть какой-то осознанности во взгляде, мои действия он, если и не понимал, то, как минимум, не сопротивлялся им, чем сильно упрощал дело, почти реабилитируясь в моих глазах.       — Так, сейчас будет неприятно. Бо-бо будет, — решил я попробовать говорить с ним на языке грудничка, надеясь, что он хотя бы до этой стадии дотягивает.       Слабо кивнув, Плешивый уверенно обхватил меня за ноги, чуть выше коленей и крепко зажмурился.       Понял, выходит.       Вот только дальше мне стало немного страшно, что силёнок этой дитяте может запросто хватить чтобы переломить мне ноги. Хотя сейчас он пальцы почти не сжимал, как бы показывая, что ему совсем не больно. Пока.       — Ладно, даттебайо. Я понял: ошибка будет стоить ног. Забавно, что у тебя даже при текущем уровне развития методы не меняются, — напряжённо хмыкнул я и обхватил нижнюю челюсть Плешивого двумя руками, тут же делая зигзагообразное движение, возвращая суставы на положенное место.       Вообще, звук был прям пиздец стрёмный. Да и в учебнике писали, что процедура это болезненная и обычно делается под анестезией.       Но, когда эхо хруста утихло, оказалось, что мои ноги целы. Пальцы Шисуи были белыми от напряжения, но сжиматься сильнее не стали.       Если бы не снова потёкшие из глаз капельки крови и страдальческое выражение лица, решил бы, что этому придурку его веществами ещё и чувствительность отбило. Звучало правдоподобно, особенно учитывая, как резво он разгуливал по стеклу.       — Ты умничка, — не смог не похвалить я это чудовище. Даже по головке погладил, заодно вытирая об оставшиеся кудри перемазанные в слюнях пальцы.       Плешивый блаженно зажмурился, зачем-то пощекотал меня под коленками и опустил руки вниз, прикрывая предплечьями пах. Ха, как будто я так просто забуду, что у него там происходит.       Выбравшись из офуро, я решил проверить, работает ли то, что осталось от душевой лейки, и, убедившись, что нет, открыл кран и заткнул слив.       Пока набиралась вода, мой клон успел отыскать аптечку.       Больше всего возни было со стопами. Они не были так плохи, как я боялся — не на лоскуты разошлись. Но стеклянной крошки набилось нормально. Что-то пришлось выковыривать когтями.       С головы я сначала смыл кровь, потом обработал раствором марганцовки — удобно, когда есть дополнительные пара рук и голова в виде клона. В конце наложил повязку так, чтобы не только ранки закрыть, но и зафиксировать нижнюю челюсть. Опасно, конечно, вдруг блевать начнёт. Но на этот случай с ним пока что останусь оригинальный я. С коготками.       Перетащив новоиспечённую мумию в спальню, я уложил его на бок, стырил со стеллажа в гостиной книжечку за авторством Джирайи: «Утопая в любовном море». Чот новенькое.       Ну и с ней уселся рядом с посапывающим Плешивым.       К новому пробуждению я готовился через два часа, но он продолжал преспокойно дрыхнуть, пока я в ужасе читал о том, как главный герой нового романа легендарного гетеросексуала решает провести ночь с ряженым в женские платья пареньком, которого «от девицы не отличить, пока в трусы спереди не залезешь».       Да, даттебайо. Мне кажется, он в своих книжонках раньше никогда даже не упоминал ничего связанного с гомосексуализмом — если он не женский, конечно. А тут вот так.       Ещё и мораль сей басни награфоманил:       «Истинный ценитель женственности обязан однажды вкусить женственного юношу, который родился с мужским телом по странному недоразумению, но это не мешает ему источать неподдельную феминную нежность и плавиться в руках сильного мужчины подобно богине чувственных наслаждений».       Нормально вообще?       Сначала заливает мне в уши, что я там… А что он заливал? Неважно.       А тут оказывается, что этот эталон гетеронормативного альфа-самца успел ещё одну задницу оприходовать?       Или, стоп… А не обо мне ли он?       Да причём тут тогда женские шмотки? Я же просто роль играл. Да, женскую. Ну, вжился малясь. Да, издевался над достоинством всяких мужланов. Но зачем же так извращать? Я же на постоянке не ношу женское!       Да и если бы носил, разве можно такое вываливать на всеобщее обозрение?       К Плешивому тоже вопрос: зачем он тут закладочку оставил?       Нет, я знаю зачем. Все мы люди взрослые, недолюбленные, любого гоняющие. Но это же, считай, он на меня, на Лисёнка передёргивал!       Вспомнишь Солнце, вот и:       — Ммм?       — У себя дома, — ответил я, вытаскивая закладку и закрывая эту унижающую моё лисье достоинство похабщину.       — Ммм?       Положив книгу на прикроватную тумбу, я сложил руки на груди и обратил взор на это растерянное недоразумение. Глазки краснющие, рожа вся забинтованная, руки трясутся.       Только бы ему память не отшибло и последние мозги заодно, а-то ещё решит повторить.       — У тебя была вывихнута челюсть, поэтому придётся пока вот так походить. Не переживай, утром станет легче, — успокоил я и погладил его по влажной от пота жёсткой кудрявой чёлке.       Он зажмурил глаза, сжался весь, а потом вдруг посмотрел на меня таким светлым взглядом, что меня наполнило звенящим чувством робкой надежды.       Должно быть, сейчас он не помнил всех тех вещей, которые заставили его принять наркотик, причиняли боль, сделали его тем, кем он был. Отмытый от своей неидеальной, как у всех, жизни, этот человек вдруг предстал передо мной невинным, вызывающим щемящее горькое сострадание.       Когда он боязливо протянул ко мне бледные руки, я сам пододвинулся ближе, позволяя себя обнять, спрятать лицо в бедре, заснуть с чувством ложной защищённости.       Неужели всё зло в мире такое? Наносное, как грим актёров кабуки. Смываемое одним уколом и парой ударов головы о столешницу?       Я опустил взгляд на доверчиво прижавшегося ко мне Шисуи, не удержался, погладил по кудряшкам, подумал, как было бы, наверно, здорово каждому смыть с себя грим и стать такими же невинными.       Ага, отличный план, даттебайо!       Посмотри, как беззащитен и жалок человек без его брони из ненависти. Мы, походу, блять, обречены копить злость. Иначе — смерть.