Не ничто

Эндрю должен был знать, что ни одна оптимистичная мысль не останется безнаказанной. Один раз — аномалия, два раза — совпадение, три раза — закономерность. И в третий раз нет никакой двусмысленности в том, что Нил просто дурачится. Самое смешное — ну, не смешное, но то, что определённо повергло бы Эндрю в приступ маниакального смеха, если бы он все еще принимал лекарства — это то, что удар приходится сразу после самого очевидно совместного поступка Эндрю и Нила. На длинные выходные четвертого июля они, наконец, исполняют желание Нила поехать куда-то ради того, чтобы просто поехать, удвоив указанный Нилом трехчасовой радиус поездки в Уильямсбург и Буш Гарденс. Это достаточно длинное и насыщенное экскурсиями путешествие, и к моменту их возвращения Нил уже не сможет сказать, что никогда не был на летних каникулах. В ночь перед отъездом Нил занимается своим обычным делом — не даёт Эндрю заснуть после того, как выключается свет. — Я взволнован, — бормочет Нил в темноту. — А ты? — В восторге, — отвечает Эндрю, несмотря на то, что за грудиной у него происходит неприятное подёргивание, которое можно истолковать как волнение. У Эндрю много подобных чувств вокруг Нила: маленькие росточки эмоций, как новые листья, пробивающиеся сквозь пепел. Эндрю старается не рассматривать их слишком тщательно, не имея под рукой опыта Би. — Это хорошо, — говорит Нил, и на этом все должно закончиться — за исключением того, что медленный, неуверенный тон Нила говорит Эндрю, что это не так. Эндрю лежит на спине, глаза закрыты, но он чувствует взгляд Нила, прожигающий его лицо. Эндрю ждёт, по его мнению, очень щедрые десять секунд, пока Нил скажет то, что ему нужно сказать. Когда Нил не говорит, Эндрю поддается вздоху и поворачивается на бок. Нил, как обычно, свернулся калачиком в позе, максимально приближённой к позиции эмбриона, когда Эндрю занимает половину его кровати. Он смотрит, как Нил закручивает нитки своей толстовки — толстовки Эндрю — между пальцами. Через некоторое время Нил говорит: — Три дня — это долго. Это абсурдное заявление, исходящее от человека, который провёл большую часть своего детства в одной затянувшейся поездке из ада. Но Эндрю держит рот на замке, потому что понятно, к чему клонит Нил, и чем быстрее он туда доберётся, тем быстрее Эндрю уснет. Нил натягивает рукава толстовки Эндрю до костяшек пальцев. — Ты уверен, что я тебе не надоем? Он ухмыляется, но его поза натянута как тетива. Это не первый раз, когда Нил говорит что-то подобное. Для человека, который так долго и упорно боролся за выживание, у Нила, конечно, много вторых, третьих и четвертых мыслей о том, стоит ли он того, чтобы оставаться рядом — в любом другом смысле, кроме как в качестве нападающего мирового класса, конечно. Если бы Эндрю был кем-то другим, он бы сказал, что Нил — единственный человек в мире, в обществе которого он мог бы даже подумать о том, чтобы находиться семьдесят два часа подряд. Но, будучи самим собой, Эндрю может только положить руку на матрас между ними, ладонью вверх. Хватка Нила мгновенная и отчаянно крепкая. Эндрю подносит костяшки пальцев Нила к своим губам. — Ты мне не можешь надоесть ещё больше, чем ты уже сделал это, — обещает он. Этого достаточно, чтобы Нил искренне улыбнулся. Это также, что более важно, правда. При всех раздражающих, а иногда и выводящих из себя качествах Нила, чувства Эндрю к Нилу с самого дня их знакомства только усиливаются, становясь более интригующими и привязанными, несмотря на все объяснения и все усилия Эндрю, направленные на обратное. Конечно, в праздничные выходные есть моменты, которые ставят под сомнение эту тенденцию. Главным из них является настойчивое желание Нила носить с собой везде поясную сумку. Эндрю понимает, что потакание легкомысленному туризму — это часть экзотического опыта нормального человека, к которому стремится Нил. Именно поэтому Эндрю готов вытерпеть три потных дня в окружении шумных детей и нервных родителей, пробираться через длинные очереди и разговоры с сотрудниками, которые отказываются менять характер. Все это Эндрю готов вытерпеть ради того, чтобы подарить Нилу Джостену хоть одно чертовски приятное воспоминание, не связанное с экси. С чем Эндрю не может смириться, так это с тем, что Нил становится нормальным человеком, который носит поясную сумку. — Я ношу её с иронией, — говорит Нил, застегивая ярко-оранжевое злодеяние на талии. — Я правильно использую это слово? — Нет, — говорит Эндрю. Но Нил все равно носит поясную сумку, в неё он кладёт свой телефон и дешёвую цифровую камеру, которую купил для поездки. Несмотря на то, что Ники продолжает уговаривать Нила купить смартфон, Нил отказывается на основании того, что «айфоны шпионят за людьми». И хотя Эндрю считает, что большинство привычек Нила, оставшихся от жизни до Лисов, находятся в диапазоне от ненужных до нездоровых, это единственный момент, когда он признаёт, что Нил, возможно, что-то да знает. Вильямсбург, в сущности, приятен. Нил уезжает оттуда со снежным шариком, пачкой Голландских вафель и ужасным солнечным ожогом. В Буш Гарденс больше народу, что, безусловно, менее приятно. Нил плохо переносит толпы, особенно после Бингемтона. Он прижимается к плечу Эндрю всякий раз, когда они проходят мимо особенно больших толп людей. Когда они стоят в очереди на первые американские горки Нила, на которых Эндрю не будет кататься, Нил практически пытается спрятаться за Эндрю, наблюдая за соседней толпой шумных школьников. — Расслабься, Нил, — говорит Эндрю, уже уставший от этой возни, потому что сейчас только десять утра и уже более 32 градусов, и Эндрю нужно пространство, чтобы дышать. — Никто из этих пятиклассников не собирается бить тебя за переднее сиденье. — Ты этого не знаешь, — мрачно говорит Нил. — Последним пятиклассником, которого я встречал, был Рико Морияма. В этом заявлении слишком много абсурдных предпосылок, чтобы Эндрю распаковывал и разбирался с ними сейчас, особенно когда он чувствует, как утреннее солнце жжёт ему шею, а зачатки головной боли начинают колотить его правый глаз. — Ты доверяешь мне защищать тебя от гребаной якудзы, но не от стаи школьников? — говорит Эндрю. Нил, то ли совершенно не замечая, то ли полностью игнорируя глубокий сарказм Эндрю, выглядит слегка успокоенным. Эндрю проводит день, поедая мороженое и наблюдая, как Нил гонится за адреналином на всё более высоких аттракционах. Вечер он проводит, поедая Голландские вафли Нила и наблюдая, как Джостен перелистывает свои фотографии. Нил — поразительно ужасный фотограф. Большинство его фотографий — аттракционов, случайных незнакомцев, гребаного неба — кривые или размытые, или и то, и другое. Ни на одной из них нет ни Эндрю, ни Нила. Эндрю задаётся вопросом, делает ли Нил это специально — оставляя фотоаппарат без всякой информации о его владельце на случай, если он потеряется или будет украден — или Нил действительно не понимает назначения отпускных фотографий. Может быть, для него щёлкать перенасыщенные снимки парковки — это скорее попытка спародировать обычного человека, делающего фотографии, чем реальное документирование общих воспоминаний. В конечном счете, для Эндрю это не имеет значения. Для чего ещё нужна эйдетическая память. Двуспальная кровать, втиснутая в их крошечный номер в мотеле, хороша. Простыни ворсистые, а подушки плоские, и здесь гораздо больше места, чтобы быть вместе, не наваливаясь друг на друга, как на двухэтажной кровати. Это особенно важно, когда оказалось, что кондиционер в их крошечном номере мотеля сломан. (Это вина Эндрю, который доверил Нилу забронировать номер; очевидно, несмотря на небольшое состояние, спрятанное у него дома под кроватью, Нилу не пришло в голову заказать что-нибудь поприличнее Супер 8. Будучи свидетелем ужаса, который представляет собой гардероб Нила, Эндрю должен был догадаться, что жизнь в бегах сделала Нила экономным во всех отношениях, но… уроки усвоены). К полуночи Эндрю и Нил перешли от сидения плечом к плечу у изголовья кровати к лежанию лицом к лицу и затеяли молчанку по поводу того, кто выключит свет. Эндрю подозревает, что это означает, что они заснут с включенным светом, но он не возражает. Спать с включенным светом — ушедшая, но не забытая детская привычка. Нил тоже не выглядит так, будто он особенно против. Он часто моргает, и его рука скорее лежит на руке Эндрю, чем держит её. С зарытой в подушку стороной лица и влажными от душа волосами, падающими на лицо, Нил выглядит молодо — гораздо моложе в этом свободном, счастливом, расслабленном состоянии, чем когда Эндрю нашел его в прошлом году. Свободный, счастливый, расслабленный, несмотря на всё, что произошло с прошлого года. Свободный, счастливый, расслабленный здесь, с Эндрю. — Скажи мне правду, — говорит Нил. — Ты повеселился в эти выходные? Как обычно, простой вопрос «да или нет» не имеет простого ответа «да или нет». Эндрю не испытывает веселья так, как, по его мнению, испытывает его большинство людей — так, как чистый восторг вызвал дикую ухмылку на лице Нила, когда он сегодня бегал от аттракциона к аттракциону по всему парку. Все последние воспоминания Эндрю о таком виде удовольствия были эпизодами ликования, вызванного лекарствами. Он мог бы потратить всю свою жизнь на то, чтобы больше не испытывать подобных ощущений. Что Эндрю действительно чувствовал в эти выходные, так это уверенность в том, что Нил с ним, в безопасном месте. Облегчение от того, что Нил, похоже, действительно способен обрести какое-то счастье за пределами корта экси. Удовлетворение от того, что Эндрю был тем, кто мог дать ему это. Удовлетворение от того, что он лежит на посредственной кровати в мотеле и смотрит, как Нил засыпает. Всё это, думает Эндрю, равносильно. — Да. Пальцы Нила переплетаются с пальцами Эндрю, на его лице появляется улыбка, вызывающая у Эндрю безымянные эмоции, которые кажутся слишком большими для его тела. — Я тоже, — говорит Нил. — Хотя можно было бы обойтись и без толпы. — И правда, — говорит Эндрю, с особой тщательностью стараясь сохранить ровный голос, потому что большое чувство отказывается отступать. — Это совершенно новая информация. Улыбка Нила ослабевает. — Извини. Меня было слишком много? Ты — всегда слишком много. — Нет, — говорит Эндрю и поднимает свободную руку к щеке Нила. После кивка Нила в знак согласия Эндрю проводит большим пальцем по лицу Нила и приглаживает волосы на виске. Глаза Нила закрываются. Он крепче сжимает руку Эндрю и придвигается ближе, пока их лбы не соприкасаются. Эндрю скользит рукой к шее Нила и сжимает её, чтобы вырвать у Нила тихий, счастливый звук. Нилу до смешного легко угодить с маленькими ласками. Эндрю не нужно было раскрывать всю трагическую предысторию Нила в Балтиморе, чтобы понять, что с Нилом редко, если вообще когда-либо, обращались осторожно. И это безумие, что первым человеком, которому было позволено прикоснуться к Нилу таким образом, был Эндрю. Но вот Эндрю доверено защитить Нила — не встав между Нилом и чем-то еще, а просто находясь рядом и будучи осторожным. Эндрю хочет заслужить это доверие, как Нил постепенно завоевывал доверие Эндрю. Желание, по опыту Эндрю, — опасная, часто болезненная, почти всегда не приносящая вознаграждения вещь. Желание Нила было одной из худших идей в жизни Эндрю. Но когда Нил подныривает под подбородок Эндрю и позволяет Эндрю зарыться носом в его волосы, Эндрю начинает думать, что это может сойти ему с рук. Другой удар происходит, когда они возвращаются в кампус в понедельник вечером. Остальные Лисы, кроме первокурсников, очевидно, провели четвертое число в пьянстве, устроили барбекю в гостиной Эндрю и напились снова. На фоне их громких разговоров идет игра экси, но только Кевин обращает на это хоть немного внимания. Ники и Мэтт приветствуют их появление радостными возгласами, от которых Нил вздрагивает. Эндрю отвечает на их приветствие мертвым взглядом и подталкивает Нила к свободному месту рядом с Рене, прежде чем Ники успевает сориентироваться на минном поле бумажных тарелок и пивных банок на полу и заключить Нила в объятия. — Добро пожаловать домой, — говорит Рене с нежной улыбкой, когда Нил опускается на диван. — Хорошо провели выходные? — Да, — говорит Нил. — Я сделал кучу фотографий. Хочешь посмотреть? Эндрю подозревает, что это больше похоже на то, как Нил выполняет нормативные действия после отпуска, но он не комментирует, потому что (1) зачем прерывать редкий случай, когда Нил добровольно делится информацией о своей жизни, и (2) Рене, вероятно, единственный человек в мире, который не осудит ужасные навыки Нила в фотографии. Эндрю несёт сумку Нила и свою собственную в их комнату и ставит их у кровати. Он уже подумывает просто закрыть дверь и попытаться заснуть, несмотря на шум, когда его внимание привлекает голос Ники. — Привет, Нил. Теперь, когда ты вернулся, разреши для нас пари, ладно? Что-то в жеманном тоне Ники разжигает подозрения Эндрю. Он возвращается к дверному проему и прислоняется к нему, скрестив руки. Нил, с дешёвой камерой на коленях и настороженным выражением лица, приковывает к себе внимание всей комнаты. — Хорошо, — говорит он. — Когда вы с Эндрю сошлись? — говорит Ники. — Не просто перепихнулись, а как бы стали вместе вместе. Эндрю чувствует, как вся комната подается вперед. У каждого, должно быть, что-то есть на этот счет. У всех, кто может, во всяком случае. И хотя Эндрю не входит в их число, ему любопытен ответ Нила. Что касается Эндрю, то он не мог сделать отношения с Нилом более официальными, чем совершить великий романтический жест — разбить запястье Рико Мориямы в прямом телеэфире. С таким же успехом он мог бы сделать предложение Нилу на ESPN, черт возьми. Все это было бы ужасно неловко, если бы не было так приятно и так необходимо. Но Нил был тем, кто назвал «не ничто» за несколько недель до того, как Эндрю перестал возражать против этого, так что его фраза могла бы быть слегка… — Мы не вместе. Ники усмехнулся. — Да ладно, если бы я хотел получить дерьмовый ответ, я бы спросил его. Он дергает подбородком в сторону Эндрю, но Эндрю не реагирует. Не может реагировать. Возможно, он навсегда застыл именно в этой позе у дверной рамы. — Я тебя не обманываю, — говорит Нил. — Точно, — говорит Ники, растягивая слово с недоверием. — Просто два братана, прохлаждающиеся в одноместном номере мотеля, ноль футов друг от друга, потому что они не геи. Нил делает такое же лицо, как Мэтт, когда кузены начинают говорить по-немецки. — Что? Ники смотрит на Мэтта в поисках поддержки. Мэтт пожимает плечами и говорит: — Не знаю, почему ты на меня смотришь. Я никогда не добивался честного ответа от этого ребенка. — Я говорю правду, — говорит Нил, его тон приближается к гневу. — Конечно, детка, — говорит Элисон. — Это так, — говорит Нил, уже определенно злясь. Лисы явно не верят ему. Но Нил — Нил явно верит каждому своему слову. Эндрю с трудом может дышать от неприятного чувства, бурлящего под кожей, бурлящего в груди, поднимающегося, как желчь в горле. Ему нужно выбраться. Ему нужно выйти сейчас. Но он не может. Не привлекая внимания. Он уже чувствует на себе взгляд Рене. Эндрю ненавидит её за это. Ненавидит Ники за его вопрос. Ненавидит Нила за его ответ. Ненавидит их всех за то, что они сейчас находятся в его гребаном доме, заставляя Эндрю сдерживать все это уродство внутри себя. По иронии судьбы, именно Нил даёт Эндрю выход. — Думайте что хотите, я говорю правду, — ворчит он и, не глядя на Эндрю, высвобождается из-под руки, которую Рене пытается положить ему на плечо, и направляется к двери. — Я иду на корт. Кевин, несмотря на его текущий уровень алкоголя в крови, оживляется, как собака, услышавшая слово «прогулка». Но ему удается лишь ненадолго встать, прежде чем он качается и падает обратно на диван. Пока он соображает, что хочет крикнуть Нилу по поводу тренировки ног, дверь комнаты уже захлопнулась. — …слишком далеко? — спрашивает Мэтт в странно тихой комнате, оставшейся после Нила. — Всё справедливо в любви и азартных играх, — говорит Ники, несмотря на несколько виноватый взгляд, направленный на дверь. — Мне нужны мои две сотни. У Эрика скоро день рождения. Мэтт поднимает бровь на Эндрю. — Я полагаю, ты не собираешься быть более откровенным в этом вопросе? Нет, Эндрю не думает, что собирается. Но он проглатывает реплику, потому что если Эндрю сейчас откроет рот, он — что? Закричит? Заболеет? Заплачет? Эндрю не плакал со времен Касс. Забавно, что это предательство так похоже на то. Забавно, что Эндрю всегда ожидал этого, но почему-то не ожидал. Не отвечая Мэтту и не глядя ни на кого другого, Эндрю выходит из комнаты, чтобы последовать за Нилом. Но вместо того, чтобы спуститься на лифте вниз и догнать его в вестибюле, Эндрю поднимается по лестнице на крышу, где подходит прямо к краю и наклоняется вперед ровно настолько, чтобы послать каскад адреналина в желудок. Он отшатывается назад с резким вдохом и, достаточно потрясённый, чтобы прийти в себя, опускается на колени, чтобы отдышаться. Ему уже давно не нужно было этого делать. Но это работает как шарм — как крик в подушку, шаг под холодный душ или распарывание раны на запястье — чтобы хоть на время снять токсичность внутри него. Взяв в дрожащие руки сигарету, Эндрю ложится на крышу и ждет, пока никотиновое спокойствие проникнет в его тело. Открывается дверь. Эндрю закрывает глаза и уже собирается сказать Нилу нет, когда голос Рене произносит: — Это я. Эндрю открывает глаза и откидывает голову назад, чтобы изучить перевернутый контур Рене в дверном проёме. Он всегда подозревал, что Рене знает о крыше и просто позволяет Эндрю сохранить её для себя. Когда Эндрю не сразу говорит ей, чтобы она отвалила, Рене ложится рядом с ним. — Разве ты не должна быть нянькой? — говорит Эндрю, испытывая частичное облегчение от того, что к нему вернулся голос. — Аарон в основном протрезвел, — мягко говорит Рене. — Я верю, что он не позволит никому делать глупости в мое отсутствие. В периферийном зрении Эндрю видит, как Рене поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — Но я могу вернуться вниз, если хочешь. Эндрю знает, что она так и сделает. Рене никогда не настаивает. Не то что Нил, с его гребаными «я не несбыточная мечта» и «я хочу вернуться ради тебя». Как будто все это имеет значение, когда «мы не вместе». — Ты можешь остаться, — говорит Эндрю. — Спасибо. Рене скрещивает одну лодыжку с другой, опускает голову на одну руку и наступает тишина. Эндрю знает, что она не продлится долго. Но Рене дарит ему две сигареты, и Эндрю уже возвращается к оцепенению, прежде чем она говорит: — Ты хотел бы поговорить об этом? — Хотел я когда-нибудь? — Нет, — говорит она и вежливо опускает реплику «но иногда все равно делаешь». Апатия требует усилий. Эндрю потратил чертову уйму времени и стараний, чтобы чувствовать себя как можно меньше. Навыки выживания требуют практики. Но иногда, особенно когда речь идет о таком несостоятельном чувстве, как то, с которым Эндрю пытается справиться сейчас, апатия слишком изматывает. И иногда — иногда — разговор с Рене помогает. Обычно она все равно говорит большую часть разговора. — Нил, — говорит Эндрю и вдыхает дым, чтобы задушить мстительный всплеск дурных предчувствий. — Его ответ на вопрос Ники. — Да. — Ты был удивлен, — догадывается Рене. Эндрю сжимает и разжимает кулак. — Я не должен был. — Почему? Эндрю старается не позволить вопросу раздражать его и заставить уйти. Он вздыхает, садится и тушит сигарету о бетон между ними. Несмотря на всю их схожую историю. — Есть некоторые вещи, которые я не могу объяснить тебе. — Почему? — снова говорит Рене. Это тот вид мягкого антагонизма, который Эндрю обычно приходится выдерживать только на сеансах с Би, и это напрягает хрупкое терпение Эндрю. — Потому что в конечном итоге выбрали тебя. Рене не реагирует на яд обвинения Эндрю. На мгновение она выглядит задумчивой. — Рассматривал ли ты возможность того, что Нил выбрал тебя, но он сам полагает, что ты не выбрал его? У Эндрю нет слов, чтобы ответить на этот вопрос. Но даже если бы они у него были, он не уверен, что может доверять себе в том, что говорит. — Я имею в виду, — говорит Рене, — вы с Нилом когда-нибудь открыто обсуждали характер ваших отношений? Говорил ли ты ему, чего хочешь? — Нил знает, что я хочу, — огрызается Эндрю. Это не ошибка Эндрю. — Откуда ты знаешь? Потому что Нил всегда знает. Он так же хорошо разбирается в микровыражениях Эндрю, как в немецком и французском. Он знает, какие наклоны головы означают «продолжай», а какие — «заткнись». Не спрашивая, он узнал, что значит видеть Эндрю в двойном слое длинных рукавов или принимающим душ несколько раз в день, и научился когда передавать Эндрю ключи от машины. Это всегда было самым пугающим в Ниле — его терпеливое желание ждать, смотреть, слушать, учиться. Перспектива того, что если Нилу дать достаточно времени, то в Эндрю больше не будет той части, которая принадлежит только ему самому. — Он должен знать, — говорит Эндрю. — Должен? — говорит Рене. — Ты когда-нибудь точно знал, что Нил предполагает, что его хотят? Нет, но Эндрю не говорил «это ничто» еще до Балтимора. Даже тогда было очевидно, что Нил на это не купился. У Нила самый современный детектор лжи. (Не потому, как любит утверждать Нил, что его воспитали преступники, а потому, что он сам был таким беспрестанным лжецом). Конечно, Нил видел, как Эндрю притворяется незаинтересованным, даже весной. С тех пор фильмы в постели. Полуночные поездки в никуда. Буквально долгие прогулки по грёбаному пляжу. Нил не может поверить, что они с Эндрю просто друзья по траху — не в последнюю очередь потому, что подавляющее большинство их неплатонических взаимодействий, к огорчению Эндрю, квалифицируются как объятия. Эндрю может трахаться с кем угодно и честно называть это ничем. Он не может регулярно успокаивать Нила от приступов паники, пользоваться одеждой Нила только потому, что она лежит рядом, или обещать охранять жизнь Нила своей собственной и иметь в виду, что это ничего не значит. Это не сентиментальность. Это просто логика. И даже Нил, при всей своей социальной неумелости, не может быть слеп к этому. — Он должен знать, — повторяет Эндрю. Рене, бесконечно покладистая, кивает и оставляет все как есть. Они остаются на крыше почти на час, но к тому времени, как Эндрю возвращается в номер, Нил всё еще не вернулся. Остальные Лисы лежат в отключке на мебели и полу. Эндрю размышляет о том, что делать с Нилом, пока горячая вода из душа хлещет его по спине. Он думал, что был готов к этой неизбежной потере. Но теперь Эндрю понимает, что он был готов только к тому, что Нил может уйти или его заберут. Он не был готов к странному промежуточному варианту, когда Нил оставался и, казалось, хотел Эндрю, но не так сильно — недостаточно сильно, чтобы Эндрю хотел его. Это совершенно неожиданная территория. Эндрю нужно время и пространство, чтобы продумать свой следующий шаг. Он не получает ни того, ни другого. Эндрю только переоделся в одежду для сна и забрался в свою постель, когда Нил вернулся с корта, без рубашки и потный после пробежки домой — выглядит лучше, чем имеет право, когда Эндрю так зол на него. Серьёзно, к черту все сегодняшнее. — Ты в полном беспорядке, — говорит Эндрю. — Что еще нового, — язвит Нил. — Ты ходишь полуголым, очевидно, — говорит Эндрю, упорно игнорируя тягучее желание внизу живота. Нилу хватает приличия выглядеть смущенным. — О, да. На улице все еще почти 32 градуса, а кампус был мертв, так что… Он потирает затылок, выглядя теперь сомневающимся. — Я не думаю, что кто-то видел, но… — Я уверен, что если кто и видел, то их больше потряс вид человека, бегущего трусцой в полночь, чем вид твоего голого торса, — говорит Эндрю. Что не совсем верно, потому что голый торс Нила — довольно шокирующее зрелище, а Эндрю в своей жизни повидал немало шокирующего дерьма. Но даже несмотря на свою горечь и злость, Эндрю не терпит чертовски ненавидящего взгляда Нила, когда тот говорит о своем теле. — Иди в душ, наркоман, — говорит Эндрю, чтобы избавить их обоих от дальнейших мучений по поводу отсутствия рубашки у Нила. Нил идет и возвращается через десять минут в оскорбительно оранжевых трениках и одной из футболок Эндрю. Эндрю отводит глаза, прежде чем у него успевают возникнуть эмоции по этому поводу. Он слышит, как Нил забирается в свою кровать и извивается, пытаясь устроиться, прежде чем спросить: — Да или нет? Эндрю переводит взгляд на Нила, который выглядит мягким и сонным, и Эндрю поддается искушению. Ему требуется каждая йота самоконтроля, чтобы сказать: — Нет. Обычно в таких случаях Нил пожимает плечами и желает Эндрю спокойной ночи, потому что он знает, как принять «нет». Нил всегда знает. Но сейчас улыбка Нила сползла с лица, и он нахмурил брови. — Ты в порядке? Он не говорит «скажи мне правду», так что технически Эндрю не обязан быть честным — если он вообще что-то обязан делать с Нилом. Если он вообще когда-либо был таковым, помимо своей первоначальной клятвы сохранить Нилу жизнь. — Да, — лжет Эндрю. — Лжец, — говорит Нил, потому что он знает лучше, и сейчас Эндрю не уверен, на кого из них он больше обижается за то, что они позволили этому случиться. — Рыбак рыбака видит издалека, — говорит Эндрю, потому что, возможно, вернувшись к детским репликам, которые он использовал, чтобы держать Нила на расстоянии в прошлом году, он сможет вернуть себе часть той безопасной дистанции. — Ага, — говорит Нил и ждёт. Когда Эндрю ничего не говорит, Нил говорит тише: — Это из-за нас? Поскольку отрицать это сейчас бессмысленно, Эндрю ложится на спину и смотрит в потолок. — Да. Нил становится очень, очень тихим, и Эндрю задерживает дыхание, чтобы услышать, дышит ли он. В конце концов, Нил говорит: — О том, что сказал Ники. В некотором роде. — Да. Нил жутко неподвижен еще несколько секунд, затем садится. — Это чушь, — яростно говорит он. — Если ты злишься из-за этого, поговори с Ники. Я не ходил вокруг и не говорил людям, что мы вместе. Я бы так с тобой не поступил, и ты должен знать лучше, чем думать, что я так поступлю. Эндрю уставился на злобную преданность на лице Нила. Он хорошо знает это выражение. Он запомнил его, когда Нил в первый раз набросился на Элисон, чтобы она перестала называть Эндрю монстром. И снова, когда Джек вслух удивлялся, как Эндрю остается в команде, когда он прилагает так мало усилий. И еще раз, когда очередной легкомысленный первокурсник спросил о суде над Аароном. Это защитное лицо Нила. Нил считает, что защищает Эндрю от людей, которые думают, что они вместе. Защищает право голоса Эндрю в этом вопросе, как будто у Нила его вообще нет. Эндрю ненавидит, когда Рене права, особенно в том, в чем Эндрю должен был разобраться сам. Потому что это было прямо здесь, если бы Эндрю только посмотрел: в том, как Нил говорил «ничего страшного, если ты меня ненавидишь» прямо перед их первым поцелуем. В том, как Нил подвергал себя пыткам, чтобы удержать людей своего отца подальше от Лисов. В нервном подергивании рук Нила, когда он стоял на коленях на грязном полу гостиничного номера и просил у Эндрю разрешения остаться, как будто он не знал, что всё это время, пока он отсутствовал, Эндрю чувствовал, как будто из него вырезали что-то мягкое, чувствительное и жизненно важное. Внезапно Эндрю понадобился Нил. — Иди сюда, — говорит он и протягивает руку, когда Нил колеблется. Нил соскальзывает со своей кровати на кровать Эндрю, оставляя между ними обычное пространство. Эндрю прижимает руку к груди, чтобы продемонстрировать свое намерение, не обращая внимания на бешено колотящееся сердце, и спрашивает: — Да или нет? Нил кивает один раз, быстро и отрывисто, и заползает в объятия Эндрю. Эндрю переворачивается на спину, чтобы притянуть Нила к себе, и натягивает плед на плечи Нила. Его голова прижимается к груди Эндрю, а пальцы впиваются в футболку. Эндрю обхватывает Нила одной рукой за талию, а пальцы другой руки путаются в волосах Нила. Нил содрогается всем телом и прижимается ближе. Эндрю никогда не думал, что чужой вес на нём может быть терпимым, не говоря уже о комфортном. Но с Нилом это так — приятно. Слои одежды помогают. Но в основном это тот факт, что с Нилом Эндрю находится рядом, а не пытается держаться. — Я никому ничего не говорил, — тихо, но решительно бормочет Нил, прижимаясь к ключице Эндрю. — Я знаю, — говорит Эндрю. Он должен был знать, потому что Нил тоже не привык, чтобы его выбирали. Нил привык заботиться о вещах, которые никогда не будут заботиться о нем в ответ: мать, которая относилась к нему не более чем к предмету для хранения. Спорт, который будет стоить ему жизни, если он не сможет показать результат. Эндрю, который в упор сказал ему, что он — ничто и они — ничто. Конечно, Нил знал лучше, что это не «ничто», но он никогда не делал никаких предположений о том, что это за ничто. И это была ошибка Эндрю — предполагать обратное, когда он знает, что Нил Джостен так же хорош, как пар — взбалмошный, неуловимый и всегда занимающий ровно столько места, сколько ему позволено. — Правда, — требует Нил, упираясь подбородком в грудину Эндрю, чтобы посмотреть ему в глаза. — У нас все в порядке? Нет, Эндрю начинает понимать, насколько они не в порядке. Но Эндрю считает себя экспертом в области решения проблем, связанных с Нилом Джостеном. — Будет, — говорит он. — А теперь спи, наркоман. Эндрю нужно время и тишина, чтобы подумать.