Пламя на снегу

"Диспуты, дискуссии, дебаты

Зря об этом длятся сотни лет,

Ибо виноватых в мире нет,

Потому что все мы виноваты".

~И. Губерман~

*** Что обычно ощущают гриши, которых привозят в Малый дворец или которые сами порой находят туда дорогу? Страх, надежду, может, даже радость?.. Агнеш ощущала всепоглощающую растерянность, смятение. С одной стороны, она в свои десять лет давно уже знала, что является гришем, и что однажды будет учиться там же, где когда-то училась её мама. С другой — ей было очень страшно. Не от неизвестности, нет. Она боялась не оправдать ожидания, родных и собственные. Девочка унаследовала от мамы дар инфернов, но с радостью отдала бы его за возможность помнить хотя бы её лицо. София умерла, едва Агнеш появилась на свет, успев только назвать дочь в честь своей любимой бабушки-суллийки. Отец утверждал, что практически сразу после родов его жена вернулась к службе, временно оставив дочь на попечение своих родителей, и погибла в Каньоне вместе с другими инфернами, защищавшими скиф, но странным образом Агнеш чувствовала нотку фальши в этих словах, хотя говорил отец уверенно, с искренней скорбью, и у неё не было ни малейшей причины не верить самому близкому человеку. Дедушка и бабушка по папиной линии вовсе не любили разговоры о Софии, сразу переводили тему, а по маминой — на расспросы внучки о смерти матери повторяли то же, что и отец, но старательно отводили глаза. В этом было что-то неестественное, что-то, с чем девочка не могла смириться, сколько бы ни прошло лет. Несмотря на такого рода наблюдения и сомнения, она всё же верила отцу и поэтому смертельно боялась Каньона, это жуткое место часто снилось ей в кошмарах, хотя она видела его только на картинках в учебнике. Он был одной из причин, по которым девочку пугали возможности гришей и её собственный дар. Однако далеко не главной. По долгу службы и своего высокого звания Пётр часто отсутствовал, поэтому в раннем детстве Агнеш чаще всего жила у бабушек и дедушек с обеих сторон. Дворяне Бестужевы относились к ней прохладно в силу своей неприязни лично к Софье и к гришам вообще, почитая за максимум внимания к внучке обучение аристократическим манерам и найм нужных учителей; зато Воскресенские, простые крестьяне, видя в ней продолжение любимой дочери, души в ней не чаяли. Агнеш это чувствовала и отвечала взаимностью, поэтому большая часть её детства прошла в Долине Двух столбов, а не в Ос Альте. Незамысловатая, но тяжелая деревенская жизнь и почти первозданная горная природа отпечатались в её памяти как символ гармонии и искренности, тогда как шумная столица и светские приёмы — как сосредоточие холода и лицемерия. Отец проводил с ней всё свободное время, и каждое его возвращение Агнеш встречала как самый долгожданный праздник. Но когда ей было семь он женился во второй раз, во многом из желания дать дочери материнскую любовь, и с тех пор девочка с отчаянной детской ревностью постоянно воевала за его внимание, которого и ей одной-то зачастую не хватало. Мачеха происходила из того же круга, что и сам Петр, была типичной аристократкой-отказницей с неплохим приданым и отличной партией по мнению бабушки и дедушки Бестужевых. В отличие от матери Агнеш. София будто была какой-то ошибкой в семейной истории, оставившей всего два следа — ребенка и молчаливую скорбь в глазах её мужа и родителей. Мачеха, Екатерина, оказалась неплохой женщиной. Молодая, красивая, прекрасно воспитанная, она вполне доброжелательно отнеслась к Агнеш. Но у девочки был маленький секрет, о котором она никому не рассказывала: каким-то образом ей иногда удавалось уловить отголоски чувств окружающих людей. Она никак не контролировала эту способность, которая всегда проявлялась случайно, да и улавливаемые чувства зачастую были лишь мимолетными впечатлениями, в которых крайне сложно было разобраться, но конкретно от мачехи девочка постоянно чувствовала лишь равнодушие, скрытое за вынужденной, вышколенной доброжелательностью. К равнодушию прибавилось ещё и легкое опасение с тех пор, как мачеха понаблюдала за проявлениями огненного дара падчерицы. А он у неё был немного необычным. Практически всегда инфернам требовались подручные средства: кремень, открытый огонь или хотя бы горючее вещество. Поэтому даже привыкший ко многому хладнокровный полковник Бестужев, не понаслышке знакомый с гришийской «магией» и инфернами в частности, был мягко говоря удивлён, когда его пятилетняя (на тот момент) дочь, старательно нахмурив бровки, прямо у него на глазах сотворила на ладошках что-то вроде огненного цветка, и продемонстрировала папе, как дети показывают родителям рисунки — ожидая похвалы. При этом ни открытого огня, ни кремня, ни горючего вещества в её детской, конечно, не наблюдалось. И хотя он заторможенно похвалил тогда дочь за старания, открытие его совершенно не порадовало. Пётр был одним из немногих отказников, относившихся к Малой науке не только без опаски, но даже с интересом, чему в своё время во многом поспособствовала Соня. Но так же он знал, что большая сила накладывает большую ответственность, в то время как гришийский дар — то, что человек сам не выбирает, но ответственность несёт во всей полноте. Оставалось только надеяться, что необычность дара Агнеш сгладится со временем, однако настоящие обстоятельства смерти Сони оставляли мало надежды на это, более того — порождали абсолютно непредсказуемые перспективы в этом вопросе. Разумеется, почти невозможно было заставить ребенка с такими способностями полностью отказаться от игр с огнем. Агнеш с честными глазами убеждала отца, что больше не будет так делать до тех пор, пока её не отвезут в Малый дворец учиться, однако в его отсутствие мачеха не раз и не два становилась свидетельницей маленьких экспериментов. Последствия одного из таких — пепел от сгоревшего сена и слегка обожженные руки горничной, оттащившей маленькую экспериментаторшу от горящего стога — застал и вернувшийся Петр. Тогда он впервые взял в руки ремень, чтобы раз и навсегда отучить дочь от таких проказ. Всего пара осторожных поучительных ударов скорее напугали и обидели ребенка, чем причинили боль, однако больше в доме она никогда не использовала свой дар. Точнее, в доме отца и мачехи в Ос Альте. А вот в доме бабушки и дедушки в Долине Двух столбов потихоньку отводила душу, как того требовала неуемная огненная сущность и детское любопытство. Однажды это закончилось большой бедой. Поздно ночью, когда уже все спали, восьмилетняя Агнеш, сосредоточенно взывая к огню, который, казалось, сжигал каждую клеточку её тела, не заметила, как в доме начался пожар. А когда заметила, было уже поздно — пламя жадно пожирало деревянное строение. Девочка ещё слишком плохо контролировала свой дар, ей недоставало умения справиться с таким пожарищем. Паника словно приковала её к месту железными цепями и будто подпитывала прожорливый пожар; всё что Агнеш могла в тот момент — плакать, кричать, звать на помощь да безуспешно пытаться воззвать к неподконтрольной стихии. Бабушка и дедушка погибли в том пожаре, дом сгорел дотла, сгорела даже вся одежда на Агнеш до сплошных обугленных дыр, но совершенно необъяснимым образом сама девочка осталась абсолютно невредимой, если не считать безумной истерики. Ни единого ожога, зато в кровь и в мясо растерзанная душа, помноженная на лютую ненависть к самой себе и огромную, ничем не восполнимую боль потери близких. Как ни странно, ненависть так и не распространилась на огненный дар — это было всё равно что ненавидеть сердце за то, что оно остановилось; но лишь потому, что дар был единственным напоминанием о матери, принадлежащим ей одной. Дар, который Агнеш осквернила гибелью бабушки и дедушки, которых сама очень любила, но который всё равно в глубине души оставался для неё ценным. Вместо ненависти к дару родился страх перед ним — столь же неконтролируемый, как тот пожар, в котором сгорело детство Агнеш и всё самое светлое, что в нем было. Больше в её руках не расцветали огненные цветы, и связь со стихией ощущалась лишь при наличии открытого огня. Она возненавидела себя, и все, кто её окружал, тоже. Теперь в глазах мачехи при взгляде на падчерицу без всяких особых способностей перманентно читался неприкрытый ужас, особенно после рождения младшего брата Агнеш, Ильи, а родители отца с тех пор никогда больше не приглашали к себе внучку и отказывались принимать её у себя. Только отец вовсе не боялся собственной дочери после случившегося, боялся только за неё, утешал как мог и приложил все усилия, чтобы вывести Агнеш из того полумертвого состояния, в котором она пребывала год. Однажды девочка подслушала страшную ссору, в ходе которой мачеха осмелилась назвать её «малолетней убийцей, которая может в любой момент навредить Илюше, даже сама того не желая», пытаясь убедить мужа раньше времени отправить Агнеш обучаться в Малый дворец, несмотря на её убитое психологическое состояние. Пётр отказался, запретив поднимать эту тему до тех пор, пока Агнеш не оправится настолько, насколько это вообще возможно в данном случае, однако она чувствовала и видела — он всерьез раздумывал над этим предложением, и это окончательно добило, навсегда погасило что-то светлое в детской душе. В объятиях папы всегда была лишь безусловная любовь, но его раздумья в том разговоре, его желание с помощью более раннего начала обучения оградить и саму девочку от непредсказуемости её дара она приняла за желание сослать подальше, как душевнобольную в специальное заведение. За прошедшие с тех пор два года она успела и простить отцу это несуществующее желание (ведь так или иначе он единственный помогал дочери справиться, не оставлял её одну с её горем), и смириться со страхом в глазах мачехи, и даже немного прийти в себя, снова начать проявлять какой-то интерес к жизни. Правда, с тех пор за нею тенью следовал спящий демон, который напоминал о себе реальными и ложными воспоминаниями о погибших любимых бабушке и дедушке, видениями пожара, паническими атаками и кошмарами. К лучшему это или к худшему, но «оскверненный» дар так и не пришел в изначальное состояние, и Агнеш, как все инферны, теперь взаимодействовала с пламенем только при наличии подручных средств. Именно поэтому когда отец лично привёл её к гришам-тестировщикам в Малый дворец, Агнеш испытывала такую сложную гамму казалось бы несовместимых эмоций. Ужас и трепет, взрослая горечь и детская радость… Надежда. Надежда среди себе подобных начать учиться, и в учении понять, что пугающий дар можно контролировать, разобрать на частички и собрать как вздумается, во что-то нужное, а не опасное; надежда на то, что она — не воплощение зла, и невыносимый грех на её хрупких плечиках можно хоть чем-то, хоть немного искупить. Например, верной службой, которую когда-то несла её мама. Шанс возродиться из пепла, расправить огненные крылья на тлеющих углях, как в тех любимых ею сказках о Жар-птице, которых она наслушалась в Долине Двух столбов. Из рассеченного острым тестировочным кольцом пальчика появился всего лишь крохотный язычок пламени, но девушка-гриш в алом кафтане, которая проводила тест и для этого взяла Агнеш за руку, всё равно пораженно округлила глаза, словно видела какое-то чудо. Впервые соприкоснувшись с другим гришем, девочка ощутила нечто странное и едва уловимое, будто щекотка под кожей в месте прикосновения, но не придала этому никакого значения на волне других впечатлений, и очень зря. …Уже к вечеру вернувшемуся в Малый дворец Дарклингу доложили, что среди его гришей появился новый живой усилитель.