Пламя на снегу

"Я заливаю глаза керосином, Пусть все горит, пусть все горит. На меня смотрит вся Россия, Пусть все горит, пусть все горит".  IC3PEAK – Смерти Больше Нет *** Вот и наступил момент, когда не хочется просыпаться даже от кошмара, потому что какая-то бодрствующая часть тебя нашептывает, что реальность ещё страшнее. Во сне были образы… горящие в пламени лица. Бабушки и дедушки. Отца. Доброй целительницы Ольги. Ужас и беспомощность. А в реальности — однотонный светлый потолок лечебницы, лица целителей, смотрящих со смесью неприязни и научного любопытства, горькие лекарства, тишина и пустота. А ещё ненависть. Страшная, разъедающая кислотой ненависть к себе. Всю неделю Агни лежала без сознания в лихорадке и жаре, сбить который едва удавалось лучшим из корпориалов; казалось, девочка вот-вот снова вспыхнет, превратится в живое пламя. В редкие минуты пробуждения из забытья ей удалось краем сознания выцепить из разговоров кое-что о произошедшем. Из-за её вновь вышедшего из-под контроля дара пятеро человек оказались в лазарете с ожогами. Больше всего досталось Ольге, которая стояла слишком близко; за её жизнь гриши боролись несколько суток, и ей предстоит еще долгое восстановление. Она чудом выжила. Всех остальных пострадавших Агни тоже знала лично, ведь это были её сверстники, тренировавшиеся в тот день на полигоне. Одним из них был младший брат Тани, соседки и приятельницы Агни. Точнее, пожалуй, уже бывшей приятельницы: посещая брата в лазарете, сердцебитка не проронила ни единого слова в адрес соседки, ни разу не подошла к ней, только смотрела изредка — с гневом и каким-то мистическим ужасом, словно на взрывчатку, которая может сработать в любой момент. И вряд ли можно было винить её за это. Агни и не думала винить, даже когда постфактум узнала, что по просьбе Тани её переселили в другую доселе пустующую комнату. Это было лишь каплей в море — незначительной, но ядовитой. Всё это обрушилось на девочку вместе с горем невосполнимой потери, и организм боролся с ненормально высокой температурой и лихорадкой словно против воли своей владелицы. Со временем жар спал, а вот болезненная апатия — только усиливалась по мере осознания всего произошедшего. Собственное тело казалось Агни чужим и тяжёлым, клеткой для метафизической боли, из-за которой трудно было даже дышать. После лихорадки её всё время знобило от холода даже в жарко натопленной комнате, словно всё внутреннее пламя уже вылилось в мир, не оставив ей самой ни единой тёплой искорки, и за грудиной неподъёмным куском льда воцарилась вечная мерзлота. Никто точно не знает, что такое душа, зато все знают, как она болит. Единственный, кто был с нею по-настоящему рядом в эти невыносимые дни — Яр. И во время лихорадки, и после пробуждения друг подолгу сидел с нею рядом, постепенно пытаясь хоть немного привести её в чувство какими-то новостями и разговорами, впрочем, редко добиваясь чего-то конструктивного. С одной стороны, Агни не желала никого видеть и ничего слышать, кроме мёртвой тишины, с другой — страшилась одиночества и тех мыслей, к которым оно её приводило. Яр оставался единственной призрачно-светлой ниточкой в темноте. Однако девочку даже в таком полуживом состоянии слегка «царапал» тот факт, что Яр всякий раз навещал её с тетрадью наблюдений в руках, той самой, в которой вёл исследование живого усилителя, и прямо в лазарете вносил новые записи, подчас общаясь с целителями больше, чем с самой подругой. Пару раз со знакомым исследовательским энтузиазмом пытался поговорить с нею о природе произошедшего явления, но, как бы сентиментально это ни звучало, облачение открытой кровоточащей душевной раны в околонаучные термины воспринималось кощунством где-то на уровне подсознания, и Агни резко обрубала разговор. Чисто логически она не находила в поведении друга ничего критичного, да и своим «особым чутьём» ощущала искреннее тёплое участие, но всё же… Ещё с момента попадания в Малый дворец девочку буквально преследовало чувство, что все вокруг видят в ней больше неживой предмет, услитель, диковинку, нежели человека, и вся скопившаяся по этому поводу боль вылезла наружу в тяжёлый момент абсолютной уязвимости. Наложившись на более ранние детские травмы, это заметно подкреплялось тем, что отныне все вокруг смотрели на неё как на бомбу замедленного действия. Из кошмара реальности не было выхода. Просыпаясь, Агни всё чаще ловила себя на мысли, что ей не хочется открывать глаза больше никогда. Что хочется уснуть и не проснуться, остаться в мире сновидений, где бабушка с дедушкой и папой ждали её домой. Между тем её уже собирались выписывать из лечебницы — физически девочка почти восстановилась. И в день перед выпиской, словно последняя капля в переполненную чашу, её добило письмо от мачехи. Точнее даже не письмо в полном смысле этого слова, а суховатая записка, в которой с красивыми эвфемизмами и самооправданиями сообщалось, что из-за королевской опалы, которой посмертно подверг всю свою семью генерал Бестужев, мачеха вернула себе и присвоила сыну свою девичью фамилию — надёжную фамилию другого дворянского рода — и ради хорошего будущего для маленького Ильи теперь всячески открещивается от нежелательных родственников. За нарушение важного приказа во время военных действий имущество генерала конфисковано, имя очернено, а родители и даже старший брат, имевший неплохую должность при дворе, отправлены в ссылку на неопределённый срок. Отныне у Агни не было никого и ничего. Закрывшись душным одеялом с головой и притворяясь спящей, девочка уткнулась лицом в подушку и почти весь день провела в беззвучных рыданиях, порой действительно переходящих в беспокойный сон-беспамятство. А ближе к вечеру, когда иссякли слёзы, осталась лишь одна чудовищно-неправильная навязчивая мысль. То, что она отлично училась и часто интересовалась другими орденами и подвидами гришей, в том числе целителями, в этот раз сыграло с Агни злую шутку: она точно знала, где в лазарете находится отдел с заготовленными лекарствами, а также примерно представляла, как туда несанкционированно проникнуть, сколько и какого именно выпить снотворного, чтобы больше не было больно и никогда больше не причинять вреда другим. Именно так она это воспринимала в тот момент, и вместе с решением вернулось жутковатое подобие спокойствия, позволяющее отстранённо, почти хладнокровно планировать собственную смерть. Цепочку размышлений разрушило внезапное появление молоденькой целительницы где-то за час до отбоя в лазарете, которая сообщила Агни, что обещанная ей на завтрашнее утро после окончательного обследования выписка состоится раньше, прямо сейчас. А всё потому, что в Малый дворец наконец-то вернулся генерал Кириган, и он почему-то приказал привести Агни к нему в кабинет. Впервые за последнее время девочка испытала какое-то живое чувство — удивление. Вместе с тем маленькое сердечко вновь будто сжали в железном кулаке: она понимала, что речь пойдёт об её отце. Возможно, ей даже скажут, почему не смогли вернуть на родину его тело и достойно проводить в последний путь. Может быть, ей доведётся также узнать подробности гибели отца, о которых доселе никто не мог сообщить. Направляясь к кабинету, в котором ещё недавно ей было бы безумно интересно побывать из любопытства, Агни морально готовилась слушать то, к чему была ещё не вполне готова, кроме этого ощущая лишь лёгкое недоумение от того, что сам Дарклинг — недосягаемый идол для всех юных гришей Малого дворца — лично, а не через кого-то вознамерился ей что-то сообщить. Ещё недавно она бы захлёбывалась от волнения и — чего греха таить — лёгкого страха перед такой аудиенцией. Теперь же равнодушно скользнула взглядом по сдержанной роскоши кабинета и, машинально вытянувшись по стойке «смирно», выдала почти как на уроках строевой подготовки: — Добрый вечер, мой суверенный. — Проходи, — оторвавшись от изучения каких-то бумаг, сидящий за письменным столом Дарклинг небрежным жестом указал ей на стул напротив. Девочка приблизилась и присела, незаметно вытирая отчего-то вспотевшие ладошки. В этот момент несоответствующая званию и слухам молодость Дарклинга не так сильно бросалась в глаза из-за заметной только в такой близи печати усталости. Девочка сначала неуютно поёжилась под взглядом чёрных как сама тьма глаз, а затем поразилась внезапному дежавю: было что-то очень отдалённо знакомое в этом взгляде, выражении лица, даже позе. Так иногда смотрел её отец, когда только-только возвращался с похода: словно разделился на две части, одна из которых уже была с Агни и радовалась возвращению домой, а вторая всё ещё была там — среди стратегических карт, на поле сражений, в долгой дороге, в крови и в пыли. Эта параллель была настолько неожиданной и странной, что до неё не сразу дошло, как, должно быть, глупо она выглядит, рассматривая генерала будто видела его впервые. Смутившись, девочка сцепила руки в замок и вежливо-вопросительно посмотрела на Дарклинга, выражая готовность слушать. — Я давно наблюдаю за твоими успехами, Агнеш. Это предопределила уникальность твоего дара, но несомненно и то, что своими личными достижениями ты заслуживаешь поощрения. Тебе, должно быть, известно, что изредка я беру себе в ученики тех, кто отличился талантом и упорством, мне нужны умные и преданные гриши. Своим ученикам я обещаю большое будущее, но ответственность ещё больше. Я планировал заняться твоим обучением года через два, чтобы ты успела немного подрасти, чувствуя себя свободно в Малом дворце, а не приступая раньше времени к взрослым проблемам, но обстоятельства распорядились иначе. Во-первых, нынешняя нестабильность твоего дара требует усиленного контроля и особого подхода в овладении им. Скверна не прощает слабостей. Девочка вздрогнула и на мгновение широко распахнула глаза, напрягшись. — Вам… известно, что мой дар усилителя связан с..? — промямлила она и замерла, слегка побледнев, хотя и так не отличалась здоровым цветом лица. Ну конечно. Как она вообще могла думать, что исследование, в котором задействовано множество взрослых людей и средств — всего лишь плод энтузиазма её любознательного друга? С чего она решила, что Яр «услышит» её неозвученную просьбу пока что не заносить ни в какие протоколы и никому не рассказывать то, что поведал ей отец о природе её дара?.. О Святые, как же глупо и обидно… Генерал молча наблюдал за сменой эмоций на лице Агни, а затем добавил: — Твой отец был единственным живым свидетелем, который хотя бы слышал слова твоей матери о даре усилителя, и вместе с тем — человеком, от которого крайне сложно было бы получить информацию, которую он не желал разглашать тем, кому не доверял, которая могла навредить его близким. Полагаю, что он и тебе рассказал лишь потому, что знал о сложности предстоящих военных действий и о том, что может с них не вернуться живым. Из слегка бледного лицо Агни стало белым как полотно, побелели от напряжения и костяшки сжатых в замок пальцев. Боль была острая и моментальная, вполне сравнимая с ножом в сердце, настолько явная, что девочка почти удивилась отсутствию крови на своём кафтане. Хотелось закричать на весь мир, но она только замороженно произнесла: — Прошу, расскажите мне побольше о том, что с ним случилось, как именно это произошло. Вам ведь всё известно, а до сих пор мне только в общих чертах рассказывали. Уверена, тут есть что-то ещё, иначе не было бы сейчас этого разговора. Я права? Дарклинг печально улыбнулся, и отчего-то в её сознании намертво отпечаталась эта внезапная улыбка, столь инородная на красивом, но строгом лице. Генерал внял её просьбе и поведал о тех же событиях, только добавляя некоторые подробности о разногласиях в ставке Первой армии. Почему-то раньше Агнеш не задумывалась над тем, что, сделав блестящую военную карьеру и обретя собственное громкое имя, а не родовое, Пётр Бестужев не мог не обзавестись врагами среди своих же. Таковых было даже слишком много, потому что её отец уважал только личные заслуги и никогда не разделял предрассудков в отношении Второй армии. В его глазах они были такими же солдатами, соратниками, а не каким-то «инородным телом», обособленность которого терпят только из корыстных соображений и страха. Поэтому когда гришей в очередной раз, только внаглую и по-крупному, в обход заранее согласованного плана, выставили пушечным мясом, чтобы прикрыть собственные задницы, Бестужев отнёсся к этому так, как если бы подобным образом поступили с солдатами его армии. И пошёл против приказа. Его смелость и отличное командование помогли избежать гораздо больших жертв, но остальные генералы Первой армии, среди которых было много его врагов, скорее удавятся, чем это признают, тем более что приказ был подписан лично царём и его игнорирование — тяжелейшее военное преступление. И государственное тоже, потому что подрывало и без того шаткий авторитет его величества. Царь был в ярости от этого известия, поэтому всё семейство Бестужевых оказалось в опале, а имущество генерала конфисковано в пользу государства. Враги Петра тоже не отказывали себе в удовольствии «пнуть мёртвого льва», поэтому некогда блистательное семейство Бестужевых обросло такими сплетнями, от которых вовек не отмыться, и даже некоторые заслуги погибшего генерала умудрились «переписать» на других. По ходу рассказа сердце Агнеш наполнялось яростью, такой сильной, что почти заглушала боль. И каждое слово Дарклинга становилось каплей этого яда, молниеносно проникающего в кровь. — В руководстве Первой армии полно родовитых и богатых трусливых гиен, почуявших кровь. Но есть одна проблема, юридического характера, способ преодолеть которую они пока не нашли. Наставники уже рассказывали вам, что гриши, обучающиеся или состоящие на службе во Второй армии, обладают некоторой автономностью в законе, в том числе в правах наследования. Согласно закону царь может за тяжкие преступления своей волей лишить дворянства, но только полученного в наследство. А титул, который пожалован за личные заслуги, при любых обстоятельствах сохраняется за человеком до самой смерти, поскольку в наше время его получение - огромная редкость, и может быть отобран только у его потомков. Незадолго до всего этого твоему отцу был пожалован княжеский титул, неотъемлемый, который по наследству должен был достаться твоему брату, но, естественно, это право у него отняли, как у сына военного преступника. А вот у тебя не могут его так просто забрать, потому что ты гриш, а Вторая армия не признавала твоего отца преступником. И не признает, потому что этим было бы выражено согласие с тем, как с нами поступили и против чего воспротивился генерал Бестужев. Мы должны законно отстоять твоё право на княжеский титул и часть имущества, как минимум ту, что была пожалована твоему отцу в наградном листе вкупе с этим титулом. Принципиальный вопрос, войны ведутся не только на полях сражений. От тебя потребуются правильные действия и большая сила духа. А теперь скажи мне, Агнеш: насколько сильно ты хочешь отомстить за гибель отца? Ненависть к самой себе, съедавшая девочку по кусочкам, вдруг нашла другую «жертву». Она бы никогда себе в этом не призналась, но такое перенаправление — сродни немалому облегчению. — Более чем достаточно. Пока совершенно не представляю, как именно, но сделаю всё, что в моих силах, и даже больше. Однако, как бы то ни было, папа всё же погиб от рук фьерданцев, на войне… — Фьерданцы хотя бы не вонзают ножи в спину, они честны в своих намерениях уничтожить гришей и всю Равку, им отомстить ты всегда успеешь — на поле боя. Как солдат Второй армии, как дочь, достойная обоих своих родителей. И как моя ученица. К мысли о долге перед родителями Агнеш давно привыкла. Но каково быть ученицей самого Дарклинга?.. — Слушаюсь, мой суверенный. — Я хотел бы дать тебе ещё хоть немного времени прийти в себя, но дело не терпит отлагательств. Нам нужно обуздать твой дар и доказать его природу так, чтобы и у других не возникало сомнений. Жар-птица — символ Равки, её знамя, и в нашем деле это очень пригодится. Теперь ступай, завтра приступим к занятиям. Погружённая в свои мысли девочка кивнула и хотела уже встать, но с губ таки сорвался вопрос, ответ на который ей необходимо, но но страшно было услышать — словно он был последним рухнувшим бастионом надежды увидеть отца живым: — Вы так и не ответили на вопрос о похоронах. Мачеха мне писала, что тела погибших в том сражении равкианских офицеров отправили родным на скифах. А папа? Его не нашли?.. Агни всем своим видом выражала готовность к абсолютно любому ответу, хотя, разумеется, это было не так. Тем не менее, помедлив лишь мгновение, Дарклинг ответил: — Фьерданцы — полудикий народ, несмотря на довольно развитое военно-техническое оснащение. В их культуре большое значение имеют ритуалы, особенно над телом поверженного, некогда сильного врага, предводителя. Снова нож в сердце. На это раз ещё больнее. К сожалению, у Агни было весьма живое воображение и довольно знаний о культуре вражеской страны. Взгляд девочки сделался стеклянным, мёртвым, застыл на несуществующей точке, и она совершенно не осознавала, что из глаз градом полились слёзы. Молчаливые, громче самого надрывного крика. А в себя её привело странное чувство, будто вся сила пламени, доселе неощутимо таящегося в ней, взметнулась ввысь, даря противоестественное в данной ситуации упоение, и потянулась к какому-то источнику извне. А всё из-за одного-единственного прикосновения. Это Дарклинг, вдруг оказавшийся совсем рядом, присел так, чтобы быть на одном уровне, и утешающим жестом стёр слёзы с щёк девочки. Заворожённая необычайным ощущением, она на миг утратила дар речи. — Не может быть… вы такой же, как я?! То есть… — Святые перевернутся в гробах всеми своими чудодейственными мощами, если когда-нибудь ты станешь такой же как я. — усмехнулся Дарклинг и тут же посерьёзнел. — Я уже говорил, что Скверна не терпит слабости. А люди и вовсе её никогда не прощают. Помни про гиен, учуявших кровь — отныне вокруг тебя будет таких много. Но если ты действительно хочешь отомстить, то справишься. Не разочаруй меня, Агни. *** Агнеш плохо помнила, как дошла до своей новой комнаты, гораздо более удобной и красивой, но одинокой. Единственное, обо что запнулся усталый взгляд — бутылочка со снотворным, оставленная на прикроватном столике медсестрой, очевидно, чтобы девочка спала крепко и без кошмаров. Стало стыдно за трусливые, малодушные мысли, которые терзали её в лазарете. Если и существовала в мире вещь, которую любящий отец ни за что бы ей не простил — те самые мысли, то самое намерение. Повинуясь желанию Агни, её руки вспыхнули ярким пламенем — без малейшей искорки огнива! — и бутылочка с лекарством превратилась в лужу оплавленного стекла. Разбудив своего спящего демона и решившись ради цели взглянуть ему в глаза, девочка разбудила и свой доселе спящий огонь. Жар-птица, ещё не стряхнувшая пепел, из которого возродилась, впервые расправила крылья.