Пламя на снегу

В глухих коридорах и в залах пустынных Сегодня собрались веселые маски, Сегодня в увитых цветами гостиных Прошли ураганом безумные пляски. Бродили с драконами под руку луны, Китайские вазы метались меж ними, Был факел горящий и лютня, где струны Твердили одно непонятное имя Молил я подругу: «Сними эту маску, Ужели во мне не узнала ты брата? Ты так мне напомнила древнюю сказку, Которую раз я услышал когда-то. Для всех ты останешься вечно-чужою И лишь для меня бесконечно-знакома, И верь, от людей и от масок я скрою, Что знаю тебя я, царица Содома». Под маской мне слышался смех ее юный, Но взоры ее не встречались с моими, Бродили с драконами под руку луны, Китайские вазы метались меж ними. Я многое понял в тот миг сокровенный, Но страшную клятву мою не нарушу. Царица, царица, ты видишь, я пленный, Возьми мое тело, возьми мою душу!

"Маскарад", Н. Гумилёв *** Четыре года спустя Ос-Альта славилась пышностью и размахом балов, устраиваемых царской семьёй и обожаемых лично царём. Чаще всего это были довольно однообразные, традиционно аристократичные званые вечера с танцами, изысканными блюдами и светскими беседами. Однако из Нового Зема лет десять назад пришла новая мода — балы-маскарады. Там эта традиция когда-то выросла из языческих поверий, мол, если скрыть своё лицо маской, то нечисть обойдёт стороной, и наиболее древние варианты маскарадных костюмов порой были такими, что и нечисти не грех испугаться. Теперь же поверье превратилось в развлечение, отшлифованный до бриллиантового блеска отголосок прошлого, мистической привлекательностью которого с лёгкостью «заразилась» вечно скучающая знать других стран. Равкианский же царь, с его любовью к балам, стремился превзойти в данном мероприятии все остальные правящие дворы, и на редкие балы-маскарады тратились просто баснословные деньги. Шуханские фейверки, группы артистов из разных стран с увеселениями на любой вкус, изысканные блюда, вино, что рекой лилось по всей столице… Красивая картинка. Пир во время чумы. В огромной, но всё же переполненной гостями бальной зале царило умеренное воодушевление. Все лица были скрыты самыми разнообразными масками, но от яркости нарядов и украшений слепило глаза, причём мужчины в этом едва ли уступали дамам. Редкий ведь случай, когда дворянам белый цвет династии Ланцовых и модные пастельные оттенки можно разбавить ярким цветом и при этом не упасть в грязь лицом. Вот и изощрялся каждый изо всех сил так, что обычно пестрящие в толпе гришийские кафтаны с лёгкостью «терялись». Чинные разговоры и разнообразные представления, вроде небольших драматических сценок, акробатических трюков или борьбы специально обученного человека с разъярённым медведем, сменялись танцами и смехом. Но «гвоздём программы», как всегда, были настоящие чудеса. Гриши. Эфиреалы прямо на глазах превращали стихию в тончайшее искусство, а субстанциалы были режиссерами и сценаристами всего действа, подготавливая все необходимые материалы. И Агни любовалась из-за кулис, каждый раз как в первый, не в силах оторвать взор. Малая наука, способности гришей своею красотой и покорённой мощью не поддавались описанию. Однако в этой бочке мёда была увесистая ложка дёгтя, и девушка давилась непрошенной горечью, глядя на пресыщенную толпу дворян, которые лишь сдержанно хлопали, выражая не больше интереса, чем на любом другом зрелищном номере. Словно творящееся у них на глазах чудо было не более чем обыденностью, таким же товаром, который легко купить и продать, измерить деньгами, как и любая другая услуга. Именитые отказники смотрели на гришей свысока, как на живое развлечение, что распространялось далеко за пределы бальных залов и званых вечеров, и от этого пламенная кровь Агни кипела, словно лава в вулкане. Вот настала и её очередь выходить на сцену. При её появлении гости оживились; ещё бы! За последние несколько лет она прилично наделала шума. Маска, конечно, скрывала лицо, но не узнать было невозможно, хотя бы потому, что выбранный образ говорил сам за себя. Сияющее золотое платье в пол и с длинными рукавами, по которому словно кто-то в живописной небрежности рассыпал мерцающую бриллиантовую крошку, золотые и алые металлизированные нити в красиво уложенных волосах, красная маска с вкраплениями дроблённого чёрного агата, и два самых заметных украшения: большие, но очень лёгкие благодаря умельцам, алые у оснований крылья, градиентом переходящие в угольно-чёрный цвет к кончикам искусственных перьев, и шлейф из живого пламени, которое словно покорно стелилось у ног девушки. К шестнадцати годам Агни стала красавицей, как, впрочем, и большинство гришей, однако и была в ней некая природная стать, такая, что ещё попробуй разбери, что сияет ярче: наряд или его юная владелица. Крыльями и пылающим шлейфом Агни была особенно довольна, потому что их изготовил для неё Ярослав в угоду желанию подруги держать всех на балу на расстоянии, даже в толпе. Когда начинался её номер, Агни вовсю отводила душу, танцуя и играясь с огнём, хотя ещё какой-то год назад, когда её только представили, наконец, ко двору, ужасно стеснялась и злилась возложенной на неё роли циркового шута. Нет, выступать ей всегда нравилось, танец и гришийский дар были самой горячей её любовью, — злило то, с каким посылом на неё возложили эту обязанность. Несмотря на огромное влияние Дарклинга, им потребовалось целых три года, чтобы вернуть принадлежащий Агнии по праву наследства княжеский титул и усадьбу, а также убедить общественность, что в девочке-инферне сокрыта великая сила, сила самой Жар-птицы из равкианских легенд. Однако ничто не могло изменить отношения высшего общества ни к навеки очернённой, опальной семье Бестужевых, ни тем более к её наследнице, дочери «какой-то крестьянки и государственного преступника», которая, к тому же, была «из этих». То, что она ещё и стала ученицей Дарклинга, только усугубляло положение, причём многократно, и медаль обернулась другой стороной. Вся та ненависть и страх, что скопилась у знати по отношению к генералу Второй армии и которую они никогда не решились бы выразить напрямую, вылилась на девочку-подростка, осмелившуюся появиться во дворце в чёрном с алой вышивкой кафтане. И вот прошёл уже год с того момента, как её впервые представили ко двору, но отношение знати не поменялось ни на йоту. Царь, словно в отместку за судебный конфуз или же в угоду своему самолюбию велел Агни выступать вместе с другими гришами на балах, демонстрируя всю необычайную мощь своего дара. Конечно, она была не единственной среди гришей, кто происходил из благородного древнего рода, но таковые негласно всегда были среди гостей вечера, а не выступающих. Зато Агни моментально полюбилась народу, падкому на красивые сказки, каковой казалась простому люду удивительная история её рождения, разлетевшаяся в один миг по всей стране, из уст в уста обрастая невероятными подробностями. И вот уже никого особо не волнует, что чудесная девочка-жар-птица живёт вовсе не сказочной жизнью, ещё подростком вынужденная бороться с самыми зубастыми хищниками за доброе имя своей семьи. Напротив, народу, любящему позлословить обо всех вышестоящих, нравилось, что новая маленькая святая, чьи кости уже начали продавать в подворотнях, каким-то чудом уже разок щёлкнула по носу аристократов их же бумажками. И, конечно, в столице не забыли, как она выступала на ярмарках в образе задорной Огневушки-поскакушки, в отличие от остальных заносчивых гришей не брезгуя показывать свой дар простым людям. «Они часто совершают одну и ту же ошибку — недооценивают чернь» — однажды сказал ей Дарклинг насчёт высшего светского общества, и Агни, хоть и воспротивившаяся определению «чернь» в адрес горожан и крестьян, в остальном полностью согласилась с учителем. Вот и жила словно меж двумя противоположными полюсами, на нейтральном островке — в Малом дворце, где её просто обходили стороной. Продолжала искать способ очистить имя отца и вернуть из опальной ссылки его родителей, своих бабушку и дедушку, а также дядю. Дар Агни, лишившийся всех внутренних ограничителей раскрывался всё ярче и необычайнее, порой делая возможным то, что незадолго до этого она сама же считала немыслимым. В остальном за прошедший после представления ко двору год изменилось только её собственное отношение к происходящему… и, пожалуй, ещё кое-что. Точнее кое-кто. Танцуя на этом маскараде, она в очередной раз чувствовала себя тем самым медведем на длинной цепи, которого выводили незадолго до её выхода, когда разъярённый голодный зверь развлекал толпу своими страданиями. И в очередной раз не отказывала себе в удовольствии припугнуть гостей: пламя, что ревущим вихрем стелилось вокруг неё, то и дело норовило лизнуть пятки или позолоченные манжеты зазевавшимся зрителям. Хотелось смеяться во весь голос над абсурдностью положения: то, чему она училась годами, гришийская сила, что составляла до сих пор непостигнутую тайну мироздания, стала потехой на балу, устроенном за огромные деньги во время нищеты и войны, бушующих за пределами громоздкого, безвкусного, аляповатого Большого дворца. Дарклинг ненавидел эти сборища и даже не скрывал этого. А Агни во многих вопросах разделяла мнение учителя. За это время он, по понятным причинам, стал для неё единственным непререкаемым авторитетом, буквально истиной в последней инстанции, и даже если в чём-то Агни с учителем не соглашалась, чаще из природного упрямства, его взгляды рано или поздно раскалённой печатью выжигались в её подсознании. Она не стала безвольной и послушной, это было не в её характере, но как-то абсолютно незаметно Дарклинг стал центральной фигурой её жизни, взросления, мышления, завершающего формирование своей цельности. И даже сейчас, на маскараде, она невольно поискала глазами в толпе чёрный кафтан. Однако, не найдя, зацепилась взглядом за другую, самую эпатажную фигуру сегодняшнего вечера. Николай Ланцов, младший принц Равки, сегодня охапками собирал взгляды не меньше Агни, но не столько благодаря своей непомерной неотразимости, едва поместившейся в огромную бальную залу, сколько благодаря очередной дерзкой выходке. Пока его венценосная семья и остальные благородные гости блистали яркими, но соответствующими и подчёркивающими их высокий статус нарядами, этот наглец пришёл полном облачении капитана пиратского судна. Штаны и высокие сапоги из грубой кожи, потёртый сюртук морского офицера старого образца, надетый поверх холщовой простецкой рубахи, пистолет и сабля за поясом, треуголка, а вместо маски — чёрная повязка на один глаз, скрывающая пол лица. А главное — абсолютно пиратская ухмылка и трубка в зубах, заправленная непонятно чем, поскольку, насколько Агни знала, Николай не курил — что, впрочем, не мешало ему прямо сейчас с неприличным удовольствием периодически дымить, провоцируя гневные взгляды царя и шокируя дам, надеявшихся на внимание семнадцатилетнего красавца-принца. Что и говорить — формальную возможность на маскараде примерить любой образ принц использовал в полную силу. Пожалуй, Агни бы даже восхитилась, если бы ей было всё равно на него и если бы она не знала, что этот… альтернативно одарённый уже долгое время ходит по тонкому лезвию, рискуя быть отправленным в ссылку под каким-нибудь благовидным предлогом, за малейший же следующий проступок, переполнивший чашу отцовского терпения. Между тем, поймав её взгляд, Николай заговорщицки подмигнул единственным глазом, из-за чего Агни едва подавила желание тут же направить в его сторону поток беснующегося огня. Впрочем, и это не гарантировало доходчивость: она прекрасно знала, что переупрямить Николая или просто объяснить ему, что он ведёт себя как болван — задача сверхчеловеческая. Однако попытаться порой всё же стоило, поэтому, завершив свою часть выступления, Агни направилась прямо к нему. Как назло, тут начался вальс, и с нужной скоростью пересечь зал уже не представлялось возможным, к тому же, какую-то барышню образ пирата не смутил, и принц с природным своим обаянием уже забирал в танце ещё одно девичье сердце в свою коллекцию. Отчётливо вспомнилось, как в день её дебюта во дворце — ужасный, отвратительный день, когда каждый счёл своим долгом указать ей на неприглядное место — Николай вдруг подошёл к ней и галантно предложил составить ему пару в танце, открывающем бал. Агни, успевшая уже всякого наслушаться, была приятно удивлена и — чего греха таить — очарована. Более обаятельного и при этом удивительно непосредственного для его положения парня ей в жизни ещё не доводилось встречать. Да и какая девочка не мечтала танцевать на балу с принцем? Вот Агни и растаяла, почти моментально. Но засим дело не ограничилось: конечно, ей не то чтобы часто приходилось бывать в Большом дворце, однако достаточно, чтобы она успела поближе познакомиться с младшим принцем, а дальше их общение завязалось как-то само собой. Было в нём то, что всегда привлекало Агни и в той или иной мере являлось чертой характера каждого когда-либо значимого для неё человека — неординарность, некая безуминка. В свою очередь, Николай обратил на неё внимание из-за истории её отца, которой сочувствовал, и, конечно, всех тех невероятных слухов, что окружили девушку ещё до появления при дворе. Ему было хорошо знакомо презрение аристократии из-за слухов о том, что он якобы бастард. Поэтому во многом именно благодаря Николаю Агни научилась держать лицо в таких ситуациях. Пару раз за этот год он даже втянул её в свои сумасшедшие авантюры, без которых отчаянно скучал, и после этого они стали друзьями, насколько это возможно при разнице положений и наличии того факта, что Агни была в него тайно, впервые и по уши влюблена. А влюбиться в царевича, который флиртует как дышит, с которым никогда ничего не светит и который видит в ней девушку не больше, чем в других — не лучший первый опыт подобных чувств. Но сердцу не прикажешь. — Агни, ты как всегда потрясающе выступила, глаз не оторвать. Позволишь пригласить тебя на танец? — внезапно появившийся рядом Яр прервал безрадостные размышления. — А где свою Назяленскую потерял? — она удивлённо воззрилась на друга. — Ты что, забыл, как тебе влетело за то, что ты просто в лаборатории со мной засиделся, забыв про ваше свидание? Она итак со мной на спаррингах порой сражается с нездоровым энтузиазмом, боюсь, за танец влетит уже нам обоим, даже один-единственный. После всего случившегося тогда, четыре года назад, Агни немного подрастеряла доверие к Яру, но он по-прежнему оставался её единственным другом, которым она бесконечно дорожила. К шестнадцати годам его необычная восточная внешность, которая до этого скорее отталкивала из-за напряжённых отношений между Равкой и Шуханом, стала скорее изюминкой, и Агни только успевала удивляться, сколько девчонок-сверстниц повально влюблялись в её друга. В её собственном восприятии он был константой, за годы общения ярлык социальной роли «друг» настолько прилип к его образу в её восприятии, что она умудрялась толком не видеть в нём парня. А тот взял и влюбился в ту, кого Агни, мягко говоря, недолюбливала — в задиру Зою Назяленскую. Неприязнь к ней началась с того, что её талант и ум отметил Дарклинг. Не из-за какого-то проклятого усилителя в костях, а именно из-за природного таланта и учебных успехов. Объективно, Зоя была очень яркой девочкой, выделяющейся и умом, и красотой, и остротой языка. Но Агни ни в какую не хотелось признавать свою зависть, а тем более — ревность. Ладно бы просто соперничество за лидерство в глазах учителя, но ревность при виде вполне себе взаимных чувств между Зоей и Яром вообще не укладывалась в картину мира Агни, и поэтому отчаянно отрицалась, прежде всего, перед самой собой. — Об этом можешь уже не волноваться, — Яр заметно погрустнел, бросив мимолётный взгляд куда-то в сторону, но тут же посерьёзнел. — Надо поговорить, желательно без лишних ушей. Больше не задавая вопросов, Агни взмахом руки потушила негаснущий огонь на своём шлейфе, чтобы ненароком не поджечь друга, доверчиво вложила ладонь в его руку и присоединилась к вальсирующим. На удивление, он вёл в танце более чем прилично, даже не задумываясь. — Почему ты не рассказала мне, что тебе удалось добиться от царя официального помилования для своих бабушки, дедушки и дяди? Судя по тому, как внезапно это случилось после целого года бесплодных попыток, ты что-то натворила. Признавайся, что именно. — Что-что мне удалось?! — от шока Агни сбилась с вальсового шага, и если бы не Яр вполне могла позорно упасть посреди танца. — Не может быть, что ты не знаешь… — Яр задумчиво изучал её реакцию, но, видимо, убедившись в её искренности, продолжил: — Сегодня Бестужевы вернулись в имение, с документами, подтверждающими восстановление во всех правах. Документами с личной печатью царя, которую, как ты знаешь, невозможно подделать. Агни потеряла дар речи. Услышанное полностью противоречило всему, что она знала об отношении царя к данному делу. — Да я же буквально две недели назад отправляла последнее прошение на рассмотрение дела! И мне отказали! С этой же самой личной печатью царя на отказной! — запальчиво пробормотала она, пытаясь собраться с мыслями. — Поговори с царевичем Николаем. Это просто моё не особо обоснованное наблюдение, но мне кажется, что он в этом как-то замешан. — вдруг добавил Яр. — Почему? — Хм, ну просто как-то удивительно совпало по времени это с тем, что его вскоре отсылают в армию, на фронт. Значит, провинился в чём-то так, что окончательно переполнил чашу терпения, и вряд ли это простая провинность. Знаешь, Агни, а Дарклинг тоже Зою раньше времени включил в офицерский состав… — Извини, давай потом договорим, хорошо?.. — побледнев, Агни немного невежливо перебила друга, когда танец закончился. — Спасибо, что рассказал, пойду разбираться. С этими словами она, грациозно лавируя сквозь толпу, направилась к Николаю, провожаемая остро-задумчивым взглядом пронзительных янтарно-золотых глаз Ярослава.