Умереть бы под его пальцами

В центре комнаты, окружённый холодным светом настольной лампы, скинутой на пол, сидит парень в огромной чёрной футболке и серых спортивных штанах, о которые изящно вытирают кисть, сбрасывая с неё лишнюю краску. Время не позволяет использовать его напрасно. В общем-то, никогда не позволяло. Но сейчас все немного иначе, и Мегуми отчаянно чувствует надвигающийся комом страх. Перед парнем чистый распакованный холст, давящий на сознание своей правильностью и пустотой, сжимающий осторожно глотку, лишающий тебя воздуха, пока не испортишь, пока не заклеймишь его краской. Мегуми вздрагивает. Ебаное сообщение. Фушигуро шумно выдыхает, читая условия предложенного ему заказа. И темнота готова поклясться, что видела, как кроткие человеческие губы чуть расплываются в мягкой полуулыбке. Фушигуро печатает ответ. И парню кажется, что этот заказ он неосознанно ожидал всю жизнь, ждал где-то там внутри черепной коробки, внутри ржавой груди. Этот заказ дарует ему свободу. Эта просьба ниспослала ему шанс сделать все, как он считает нужным, в полной мере. И Фушигуро соглашается. И Фушигуро не осознаёт, на что он только что согласился. И Фушигуро больше всего на свете хотел бы никогда так сильно, блять, не ошибаться. Но парень встаёт и меняет холсты местами. И душащая его пустота отпускает свою тяжёлую руку. И даёт откашляться, дает возможность вздохнуть, вобрать в себя остатки комнатного сухого воздуха, выбросить остатки гнилого разума. И перед ним холст размером 70×50. И целый мир внутри, воскресивший его нутро, заставивший вновь понять для чего был рождён, осознать свою принадлежность. И сейчас весь Фушигуро существует исключительно для холста и красок. Искусство. Мегуми рожали с ужасной болью, и ею он рождён. Он всегда был лишь Искусством. Такое бремя тяжко каждому, кто понимает, кто осознаёт, что он только Искусство. Что имя это ему дано было Богом при рождении, что рождается он Искусством не первый раз, что после смерти он все равно им останется. т-о-л-ь-к-о И-с-к-у-с-с-т-в-о-м. Мегуми его принадлежность к этому «только искусству» бьет в грудь металической битой, цепями связывает, сожает у будки и кричит во всю глотку: «тут твоё место». У Мегуми нет выбора. Пока он только искусство, он обязан говорить о себе в холстах, вынужден кричать в мазках, заявлять о своём присутствии сквозь мутную воду. Рождаться и быть только искусством ужасно тяжко. Это душит, наводит ужас, не даёт сбежать от этого искусного круга искусства, лишь бьет ответственностью и бьет так, что лежишь в постели пару недель, это ломает кости, танцуя на них, отбивая чечётку этими гребанными сапогами, не давая и шанса на выживание, Это обрекает тебя на вечные страдания, ведь только в них, блять, рождается Искусство. И Мегуми это понимает. И Мегуми это принимает. Начинает светать, Фушигуро замечает это не сразу. Он не отрывает взгляда от холста, лишь моргает вымученно, сонно и чуть болезненно. Поправляет футболку, обтирает кисть об неё, черпает новую краску. У Мегуми мир переворачивается, меняет землю с небом, заставляет жить в этом мире-перевертыше. И картина кровью обливается, и сердце Мегуми глядит на неё, как на собственное отражение. Вдох. Измученный прищуренный взгляд устремлён на И-с-к-у-с-с-т-в-о. Выдох. Сердце снова находит нужный ритм. Перестает резать себя так остро. Чуть ножи свои стачивает. До следующего раза. До следующей картины. До следующего искусства. Сердце осторожно залечивает кровавые рубцы, формирует из них себя заново. Мегуми готов поклясться, самая тяжёлая ноша в его жизни — принадлежность к искусству. На полотне — собачка. Маленькая, щуплая и израненная. Определенно брошенная, и Фушигуро не хочет напоминать себе о причинах ее бессознательного изображения. Собачка играет в снегу со своим другом–веточкой. И, кажется, она даже счастлива. И рядом с собачкой лишь снег. Снег. Снег. Снег. Разных оттенков и форм, и собачка, должно быть, замёрзла. Собачке, должно быть, мучительно тоскливо. Собачка, должно, быть, очень-очень устала. И собачка не спит, играя со своим единственным-лучшим-другом-веточкой, только потому, что боится уснуть. Потому что боится не проснуться завтра. Потому что боится потерять свою Веточку. И Мегуми отворачивается. Мегуми зарывается лицом в воротник грязной футболки, стирает им безмолвные слёзы. Мегуми хочется вырезать себе кадык. Может так ком в горле пройдёт чуть легче, чуть проще, менее болезненно. Мегуми уверен, что справился с задачей. Ведь к Собачке и Веточке возвратиться хочется, хочется уснуть рядом, хочется отогреть и забрать к себе. А значит сегодня Мегуми справился. Справился с задачей быть искусством, справился с препарированием себя наживую. Справился. Он слышит, как дверь ванны скрипит, и понимает, что уже нужно собираться, ведь время не прощает использования его напрасно. Фушигуро отправляет короткое: «Когда Вы будете свободны, чтобы мы могли встретиться?». И выходит из комнаты сказать своей Веточке — Сатору, доброе утро.