Воскрешение.
21 июня 2022 г., 15:36
Сукуна проклинает себя и работу за собственное опоздание. Себя в первую очередь. И опаздывает он всего на 2 минуты. И Художник только подошёл.
И ещё целый ящик отмазок, начинающий с «и».
Но раздражённый взгляд цепляется за чёрную макушку.
Боже.
Художник повернут к Сукуне напряженной спиной, и выглядит он совсем мальчишкой, но Рёмен улавливает в нем что-то, кричащее о стали внутри.
И теперь Сукуна замечает, что мальчишка-художник весь самостоятельно из неё выточен.
Боже.
Художник поворачивается резко и чуть дёргано. Все ещё сдержанно. Рёмен ускоряет шаг, встречается взглядом со светлыми, чистыми глазами напротив
И останавливается.
Потому что те сменяются чем-то странным, едким и будто хозяину своему несвойственным, чем-то подозревающим и испуганным.
Затем в незабудковых глазах вновь сталь.
Сукуна начинает разговор первым, и тут же об этом жалеет, потому что испуганные глаза мальчишки отпечатываются сразу и перманентно на внутренней стороне век. Закрой глаза — и все равно увидь этот чертов взгляд. Потому что голос низкий и даже томный все равно чуть подрагивает.
— Вероятно, стоит представиться. Рёмен Сукуна.
Блять.
В ответ никакой реакции. Мальчишка ёжится чуть, отводит светлые глаза, в которых вновь всплывает что-то, что так отчаянно пытается скрыть их обладатель. И они вновь покрываются защитной стальной плёнкой.
— Фушигуро Мегуми.
Мегуми.
Сукуна запоминает. Впитывает в себя ноты чужого глуховатого голоса. Обещает себе на пластинку в мозгу записать. Повторять каждый день перед сном:
Ф-у-ш-и-г-у-р-о М-е-г-у-м-и.
Художник достаёт резко картину. Разворачивает ее лицом к заказчику.
И что-то рушится внутри Сукуны, что-то, что выстраивал он так долго, так тщательно, что возводил годами, реставрировал столько же.
И зарождается что-то новое, что-то ему неведомое, что-то, заставляющее сердце биться в нормальном ритме, что-то убаюкивающие всё внутри, дающее жить и жить действительно, не иллюзорно.
И Сукуна подаётся вперёд. Всматривается в Собачку с Веточкой. В черно-синюю картину. Ухмыляется по-доброму.
Замечает, как держащие картину руки Мегуми подрагивают от этой ухмылки.
И теперь у Сукуны разбивается все. Окончательно. Невозвратимо.
И внимание все направлено исключительно на атласные исхудалые руки, на длинные костлявые пальцы.
И Сукуна умереть готов под этими пальцами. Лишь бы нарисовали.
Лишь бы дотронулись.
Взгляд бежит к лицу Мегуми.
Боже. Боже.
Боже.
Сейчас Сукуна поклясться готов, что прекраснее лица не видел.
Он цепляется за прямой свинцовый нос.
Держится за бархатные щёки.
Хватается за разбитые в кровь немые губы.
Удержаться старается за наглые остекленевшие глаза. За напряженный взор, на него уставленный.
Отчаянно хватается, да ухватиться не может, все сквозь пальцы ускользает, как песок сыплется.
И что-то так глубоко зарытое, так надёжно от обладателя спрятанное, никогда не знавшее Сукуну в лицо, скованное цепями и похороненное им же заживо, что-то, что он так отчаянно заколотил досками, что-то, так отчаянно в них бьющиеся,
просыпается.
Это «что-то» Сукуну пугает. Он отводит взгляд, резко забирает картину из рук Художника-Мегуми-Фушигуро.
— Можно вопрос? — Мегуми почти хрипит и тут же смущается.
Сукуна кивает.
— У тебя в родственниках нет Итадори Юджи?
Блять.
Если раньше рушилось что-то у Сукуны внутри, то теперь обваливается он сам.
Блять.
Дайте Сукуне время, и он никогда не закажет эту чёртову картину. Дайте Сукуне время, просто, прошу, дайте
ему
это чертово
время.
В груди Сукуны все переворачивается. Кости болезненно перемалывают органы в фарш, отдавая адской болью в районе ещё живого сердца.
Потому что нельзя. Потому что если тут замешан Итадори — ни в коем случае. Высечь бы это чертово «нельзя» на груди той же болью.
И Сукуна бы высек.
Но сейчас он давится воздухом, вздохнуть все пытается, снова давится. Цепляется за какой-то им же выстроенный в голове метроном.
И проговаривает сипло, совсем отрешенно и даже со злобой.
— Да, брат младший.
И взгляд Мегуми вновь покрыт сталью. Вновь абсолютно стеклянный. И за стеклом кроется тепло, осторожно прячется огонь, лишь искорки выглядывают наружу.
Сукуне этого достаточно, чтобы понять.
Нельзя.
И этот парниша возрастом что-то около возраста его младшего брата. Бах.
И он определенно в хороших отношениях с братцем, раз глаза так оттаивают.
Бах.
И раз он знаком с запоздалым оригиналом нахер ему вообще сломанная копия.
— Он ничего не рассказывал о тебе, только то, что ты ушёл от них, когда ему было 11.
Блять.
Бах.
— И каково говорить со мной после его рассказов?
Сукуна скалится. Почти шипит. И в голосе глухом звучит явная ирония, видимая насмешка над этими красочными историями брата.
Сукуна определяет себе эшафот.
Сам себе гильотина.
Молодец, Рёмен, отлично справляешься.
Мегуми из стали выточен и ею же держится.
Сукуна все глядит в глаза синие, глаза всегда ледяные, но сейчас так отчаянно оттаявшие.
Если бы был кто-то другой, если бы в эти глаза смотрел не Сукуна, то не заметил бы. Но сейчас в них глядит он, и этого достаточно, чтобы заприметить в таящих очах чертей, водящих хороводы, пляшущих на сизых радужках.
И этого достаточно, чтобы Сукуна понял.
Можно.
