Умереть бы под его пальцами

После Сукуна зовёт к себе Фушигуро дважды в неделю. Один из них с ночёвкой. Рёмен звал бы больше, но Фушигуро в выпускном классе, так что звать больше — нетактично. И на этих ночевках они просто говорят, говорят, говорят, пока один из них не выпьет все кофе, а второй не станет упираться: «я пиздецки хочу спать». Спят они: один на кровати, второй на диване. В общем-то, никуда с места не сдвинулись, но обоих устраивал и такой порядок вещей. Лишь касаний стало больше. Касаний случайных, осторожных. Вот Рёмен аккуратно проводит пальцем по руке Фушигуро, передавая кофе. Вот Мегуми тянется выключить свет, опираясь на плечо Сукуны. Вот Сукуна кладёт кофе на полку, обводя рукой талию Мегуми. И парень рефлекторно к руке прижимается, глаза прикрывая, сливаясь с чужой рукой. А потом случается это. Этот ебучий звонок в дверь. И на пороге два пьяных парня. Мегуми и Итадори. Блять. Сукуна готов дверь захлопнуть. Даже перед лицом Мегуми. Даже очень пьяного Мегуми. Даже Мегуми, еле на ногах стоящего. Блять. — Я знаю, что ты хочешь въебать мне этой дверью, но, пожалуйста, пусти раз, — жалобно просит Фушигуро, указывает кивком на Юджи. — он пьяный ужасно, вероятно, с утра даже не вспомнит этой хуйни, я не могу отвести его дедушке вот таким. А ещё у меня не хватит сил его нести, если быть честным. Рёмен смотрит на задумчивое лицо Мегуми, что задумчивым выглядит, только если очень приглядеться. Не то чтобы он вглядывался, не то чтобы высматривал в этом пьяном лице хоть что-то, а это так, случайность, стечение обстоятельств. Сукуна переводит взгляд на розовую макушку, и парень этот, кажется, в отключке. Сжимает зубы. Злость копится в районе диафрагмы, не выползает наружу, потому что это и так худший вариант ебаного «воссоединения» братьев. Потому что он и так готов позже хорошенько въебать Мегуми за это. Потому что привести Итадори сюда — плевок в душу от Фушигуро. И в груди прорастает новое чувство, непривычное, незнакомое. На секунду широкие брови прижимаются друг к другу, губы поджимаются, а во взгляде алом лишь разочарование читается. Потому что Сукуне чертовски больно. Потому что Сукуне ужасно обидно. Потому что. Блять. Сукуна Мегуми верил. И привести сюда Итадори — разорвать эту веру к хуям. Но секунда заканчивается, Сукуна сглатывает обиду, вновь натягивает маску самодовольного ублюдка, желчью шепчет: — И какого хуя школьники приходят ко мне домой в час ночи пьяные? — Это я тебе расскажу, если впустишь! — проговаривает Мегуми, широко улыбаясь. Так широко и лучезарно, как Сукуна никогда еще не видел. Эта улыбка рушит Сукуне остатки разума. Блядский Итадори рядом, блядская улыбка Фушигуро. И сейчас пацан кажется совсем далёким, вовсе незнакомым, чужим. Блять. Такого Мегуми Сукуна никогда не видел, не знал о существовании даже, и разочарование сжимает горло чуть сильнее, на кадык надавливает так, что дышать труднее, так, что уже почти невозможно. Мысли теперь на одном зациклены, вертятся в голове, врезаются клювом в стенки черепа, отдают мигренью. Знал ли братец о такой нежной улыбке Мегуми? Улыбается ли пацан так, потому что рядом Итадори? Или потому что пьян? Сукуна давится чувствами. Если бы Сукуна умер сейчас, он был бы вовсе и не против. Он и так умирает постепенно от рук Мегуми. А так разобрался бы с этим менее мучительно. И такой смерти Рёмен был бы очень даже рад. Но он снова смотрит в ебало Итадори, и злоба загорается где-то в груди заново, с новой дьявольской силой, сжигая все на пути, подступая к лёгким, отравляя их угарным газом. И, наконец, вырывается наружу: — Ты торговаться со мной в моем же доме решил? Мегуми, блять, ты охуел? У Мегуми взгляд впредь стеклянный, ледяной, совсем далекий. И улыбка ласковая тут же пропадает, не оставляя и следа на лице. В глазах, при почти полном отсутствии света почерневших, лишь вина виднеется. Он отводит взгляд выцветший, шепчет сбито, глухо: — Извини, Сукуна, я сделаю все, что пожелаешь, только дай ему поспать ночь на диване. — Это худший человек, которого ты мог привести, ты знаешь? — Сукуна срывается на крик, потому что не выдерживает. Потому что Мегуми почему-то решил, что Сукуна все ему позволит. И злость берет сильнее, потому что Сукуна бы, блять, позволил. Потому что пацан чертовски прав, потому что пророс в Сукуне без возможности отсоединения, а попытка обернётся кишками наружу. — Знаю. — Мегуми поворачивается в сторону Итадори — тот лишь сопит на плече. — а ещё я знаю, что только что очень сильно проебался. И если ты сможешь простить мне этот проеб, то я сделаю все, что ты попросишь, Сукуна. Просьба. — Пожалуйста. Мольба. — Заходите. Я не выйду к нему утром. Пусть убирается сразу же, — сглатывает. — и только попробуй сказать ему, что это моя квартира. Я убью тебя, Фушигуро. — Спасибо, — мягко шепчет Мегуми, — не за убийство, за то, что впустил. Мегуми вновь улыбается широко. Ласково. Мягко. Пьяно. Глаза прикрывая. Улыбается только ему. Сукуне. Внутри Рёмена злость с нежностью мешаются, образуют комок на грудь давящий. Мегуми сбрасывает Итадори на диван. Хозяйски накрывает его лежащим рядом пледом. Выходит из темной комнаты. Закрывает двери. — А ты где собрался спать, пацан? — Сукуна шипит, щерится самодовольно. — У тебя на кровати, в смысле, вместе с тобой, — Мегуми тут же себя поправляет. — если ты разрешишь, конечно. Внутри Сукуны что-то узлом завязывается от одной фразы. Рёмен тут же себя одёргивает, не мальчишка уже. Но осознание того, что Мегуми, пусть и очень пьяный, сам предлагает спать вместе, бьет ударом куда-то в грудь, в разрез метрономному сердцу. И Сукуна даже злиться на пацана не может, что злость порождает. Ебаный парадокс. — Пошли. Как только дверь комнаты хлопает, а Рёмен проходит чуть внутрь, его тут же хватают за руку, разворачивают. А во взгляде Мегуми черти. Самые настоящие бесы костры разводят, купают в них людей, упиваясь жалобными криком, что в ушах набатом. Уже в следующую секунду чужие трепетные руки Сукуну отчаянно к себе прижимают. И откуда в пацане столько силы или же в Сукуне бессилия. Черт. Рукой тонкой в затылок розово-рыжий пробираются, по волосам осторожно торопливой ладонью проводят, надавливают, к себе вперёд тянут. Но стоит их губам почти столкнуться, Сукуна тут же отшатывается от рук Мегуми, без проблем вырывается из неслабой хватки, и лишь проговаривает глухо: — В такой благодарности не нуждаюсь. Мегуми глядит затуманено, бессильно сползает на кровать, виновато запечатывается холодными руками в непослушные волосы, тянет себя за них, потому что облажался. Снова. Перед человеком, перед которым проебаться — эшафот и висельница. Проебаться — отрезать себе всякую возможность на прощение. Проебаться — самолично вспороть себе брюхо. И Мегуми проебался дважды. Проебался так, что две, а то и три ближайшие жизни прощения ждать попросту бессмысленно. Плечи мальчишечьи подрагивают, и кажутся в темной комнате совсем хрупкими, фарфоровыми. Сукуна ловит эти дрожащие плечи, эти длинные костлявые пальцы, что оттягивают чёрные пряди. Всем нутром чувствует эту борьбу внутри пацана. Пацана, который, вероятно, совсем в подобном не разбирается. Возможно, вообще впервые поцелуем к кому-то тянется. По-видимому, отказ получает тоже в первый раз. Должно быть, уверенность пацана только что пошатнулась, накренилась, гордость мальчишечью задевая. Не то чтобы Сукуне очень есть дело до разборок с хрупким пацанским эго. Не то чтобы Сукуне не похуй на задетое ещё живое сердце. Блять. Отрицать подобную хуйню уже, кажется, бессмысленно вовсе. Потому что тот осторожно вздыхает, настолько тихо и спокойно, чтобы пацана не спугнуть. Потому что смотрит на взъерошенную пальцами темную макушку. Потому что чуть громче шепота произносит бережно: — Ничего, если на трезвую голову повторишь — я отвечу. Сукуна треплет чёрную макушку, следом стягивает с себя футболку, ложится рядом с парнем. Фушигуро, не отрывая пришитых к лицу рук, с напускным детским трауром выдыхает: — Когда я поцелую тебя на трезвую голову, обещай, что ответишь. Сукуна лишь фыркает ему куда-то в руку. И смех старательно скрыть старается, давится им, за улыбкой обжигающей пряча, но следом подползает к сидящему у края кровати Мегуми, и точно в ухо с абсолютной серьезностью шепчет: — Обещаю, Мегуми. И только теперь пацан отлипает от своих рук, встаёт, снимает худи, чуть обнажая подтянутый торс. Тут же поправляет одежду, остается лишь в футболке и штанах, ложится рядом, залезая под одеяло общее, прижимаясь к телу спиной, через ткань жар чужой чувствует. — Мы пили, потому что дедушке Итадори однозначно хуже, а оставить его одного я не смог. Точно, Юджи. Вся нежность Рёменом выстроенная, абсолютно беззащитная, вдруг покрывается бордовой краской. Потому что все вновь упирается в этого Итадори. Потому что все снова крутится только вокруг этого туповатого мальчишки. Блять. И Сукуна позабыть успел, что братец его вообще в соседней комнате лежит. Ну, конечно, жизнь же к Сукуне никогда не была благосклонна, так чего это он решил, что сейчас все по-другому, что сейчас панцирь стоит снять и хватку ослабить можно. Ведь в такие моменты всегда прилетает сильнее, больнее, потому что незащищен, потому что бдительность ослабил, потому что сам спиной подставился, сам на нож напросился. — И поэтому ты не придумал ничего лучше, чем споить его? Но Мегуми на вопрос не отвечает. Лишь шепчет куда-то в подушки, в одеяло. Шепчет слишком жалобно, чрезмерно просяще, умоляюще: — Это не благодарность, просто просьба… Молчание. Рёмен телом чувствует, как Мегуми напрягается, сжимается весь, и с вдохом продолжает: — Сукуна, можешь обнять меня, пожалуйста, мне очень одиноко. Слова Рёмену тут же оплеухой, тут же льдом на синяк. И Сукуна послушно мольбу исполняет. Сукуне кажется, что он бы все исполнил, лишь бы Мегуми попросил, только бы назвал по имени. Он протягивает руку под чужую тёплую шею, прижимает второй рукой Мегуми к себе. И тепло его дыхания собирается в чёрных волосах, и тепло тел ощущается яснее, правильнее, чище. И Мегуми сквозь футболку спиной очертания чужого тела чувствует. И мысль о том, что Рёмен сейчас в одних штанах, звездочками в голове кружит, отпечатывается на закрытых веках, заворачивает узел внизу живота. И дышать Мегуми тяжелее обычного, и сердце бьется куда быстрее привычного. Вся эта ситуация наваливается на пьяный мозг, и тело реагирует чуть ярче, чуть острее. И Сукуна заползает горячей рукой под ткань чужой футболки. Осторожно проводит по подтянутому животу, пальцами очерчивает кубики пресса, плавно притягивает Мегуми к себе ближе, теснее, не оставляя пространства между телами совсем. И Мегуми поддается, вжимаясь телом в тело. Поворачивается головой к руке, на которой лежит, лицом ластится, волосами по ней нежно проводит, головой в неё бодается. Сукуна не знал, что Мегуми может быть таким. Мегуми, кажется, и сам не подозревал о столь утаённой в нем нежности. Следом Сукуна припадает к затылку, касается чуть влажными губами, целует, куда достаёт, утыкается носом, вдыхает запах. Запоминает. И целует следом. Изучает. Вновь бодается носом в волосы, снова припадает губами. Пробирается рукой чуть выше, к груди Мегуми, в рёбра около неё вжимается, проводит по ним тёплыми длинными пальцами, пересчитывает, надавливает чуть. Осторожно, нежно, в ямки между рёбер попадая. Мегуми шумно выдыхает куда-то в руку Сукуне, шепча его имя. И Рёмену крышу сносит окончательно. Потому что остатки своего имени на чужих сухих губах слизать хочется, потому что была бы его воля и чуть иные обстоятельства, он тут же вцепился губами в чужие, забрал бы весь воздух, заменил его на свой собственный. Но пока все, что дозволено — приподняться, рукой убрать темные волосы с усталого лба и коснуться ласково губами. И все ощущается так правильно, так истинно, так необходимо. На утро Сукуна просыпается в пустой квартире. Находит записку на кухне: «Спасибо за все, Итадори ничего не сказал, ключи у меня, как позвонишь — я сразу приду»