Умереть бы под его пальцами

— У меня не так много футболок, но я могу предложить тебе вот эту, — швыряет на покрывало кровати, попадая ровно справа от Мегуми. — И вот эти шорты, кажется, это единственное, в чем ты не утонешь. В конце последней фразы Сукуна смеётся бархатно, чуть громче обычного. И в усмешке нет ни капли надменности, ни грамма превосходства. Блядство. Сукуна не помнит, когда в последний раз смеялся так. Наверное, лет сто назад. Определенно, когда-то в прошлой жизни. Возможно, ответ куда проще — никогда. Что за пацан это, блять, что от него из Сукуны не яд, а лекарство льётся, что все раны не кровью, а вином смочены. Мегуми на это лишь сонные глаза закатывает, чуть заваливается на спинку кровати, и голосом хриплым с улавливаемым вызовом утверждает: — Ты очень недооцениваешь мое тело. Сукуна ухмыляется и, не отводя взгляда от полок шкафа, выплевывает наконец ядовито: — А ты, вижу, очень хочешь мне его показать, да? И Сукуна тут же жалеет, что от Мегуми отвернут. Потому что Фушигуро тут же хватает приготовленные ему вещи. Потому что дверь ванны хлопает мгновенно. Потому что Сукуна не помнит, что бы говорил, где она находится. Мегуми заходит в комнату, поправляя наспех надетую бордовую футболку. Видит Сукуну, расстилающего свою кровать для него. Фушигуро медленно, с силой выдыхает. Так, будто старается этой нехваткой воздуха себе мозг заполнить. Так, будто пытается мысли дурные, не поддающиеся контролю, отогнать Блять. Взгляд вновь цепляется за высеченную из мрамора спину, вгрызается в крепкую шею, в розовато-рыжее темя, в чёрный затылок. Фушигуро не в силах этот взор отвести. Потому что несмотря на то, что именно Мегуми здесь творец, настоящее искусство перед ним. И Мегуми вжимается в ладони ногтями, сильнее стискивает зубы, лишь бы найти в себе силы, лишь бы отвернуться. Лишь бы не представлять себе, какова эта спина без мозолящей глаз рубашки. Чёрт. Из забвения вытягивает текучий, на секунду кажущийся властным голос. И в груди что-то реагирует на этот рев, что-то отзывается, тянется вперёд и вверх, туда, к Сукуне, за ним, в преисподнюю. — Долго собираешься пялиться? Мегуми вздрагивает, сглатывает нервно, дышит как-то слишком неровно, слишком несобранно для Фушигуро. И Сукуна замечает это. Сукуна вообще всегда замечает даже малую перемену в состоянии Мегуми. Чертов дьявол. Рёмен пробегает взглядом по неожиданно крепким плечам Мегуми, спускается чуть ниже. Ухмыляется, брови вскидывая. Вновь устремляет ожидающий чего-то взор на чужое утомленное лицо. Смотрит так, что у Мегуми что-то внутри обрывается, что легче взгляд отвести от такого напора, да Мегуми не станет. Впечатывается сизыми глазами в чужие алые вызовом. Отступления даже не планируя. — Ты был прав, я недооценил эти ноги. — Рёмен наклоняет голову, смотрит на гостя из-под широких бровей, скалится. Фушигуро лишь фыркает удовлетворенно, игнорируя возможный подтекст фразы. — Честно, я безумно хочу спать. Намного больше, чем выяснять какие у меня ноги. Говорящий тут же ложится на кровать, поворачивается телом к Сукуне, утыкаясь щекой в подушку. Но не успевает хозяин квартиры хоть что-то сказать, как Фушигуро саркастично продолжает: — Если ты ожидал чего-то большего, чем мою сонную тушу на своей кровати, то извини, что не оправдал надежд. Теперь падает что-то внутри Сукуны, что-то снаружи — тоже. И оскал его сменяется еле уловимым удивлением, непониманием. И в голове Сукуны что-то рушится, потому что Мегуми рассматривал возможность того, что Рёмен позвал его только, чтобы скрасить своё одиночество его телом. И Сукуне противно об этом думать. Мерзко понимать, что Мегуми представлял его таким. Блять. — Тебе точно стоит поспать, пацан, раз твой мозг на пару с языком генерируют вот такую хуйню. — шипит злобно, с ясным отвращением в голосе. «Спокойной ночи, Мегуми» — последнее, что произносит мужчина, прежде чем осторожно закрыть дверь в свою комнату. Прежде, чем за ее пределами злобно прошипеть: — Мерзость. *** Звонок в дверь. Сукуна явно никого не ждал, потому что ждать-то, собственно, и некого. Ярость накапливается в груди, смешивается с недовольством, перетирает органы, захлебывается фаршем из них. И Рёмен ужасно уставший, буквально вырванный из первого сна за почти бессонную ночь. Принести сюда могло лишь одного человека, Сукуна прекрасно это знает. Но все равно отказывается это принимать. С той ночи прошла неделя, и мужчина ни разу не связывался с художником. Потому что, если Фушигуро считает его таким, то лучше убраться нахуй. Сразу, пока ещё Сукуна может это сделать. Пока в нем еще есть силы сказать пацану «нет». Потому что этих сил с каждой встречей все меньше. Потому что этих худощавых пальцев и чёрной макушки в голове с каждым днём все больше. Потому что потом пацан прорастет в нем так, что Сукуна дышать будет лишь его ветками, и жить исключительно благодаря его корням. Потому что Сукуна уверен, если Фушигуро считает его тем, кто может воспользоваться чужим телом ради собственных ощущений, то Сукуна должен уйти. Это первый раз, когда Сукуна вообще ставит чьи-то желания выше своих. И именно поэтому надо съебать. Скрыться, закопать себя на дне озера, так, что бы не нашли. Так, что бы даже не искали. Да и искать-то некому. Блядская ирония. Сукуна открывает дверь. И видит парнишку, насквозь мокрого, со взглядом виноватым. Он отводит его, прячет от хозяина квартиры. — Проходи, пацан. И вся злоба больше не врезается когтями в глотку. Больше не горит, обжигая все нутро. Больше не приходится ею давиться, захлебываться желчью. Рёмену удушиться хочется, повесить себя прямо тут, у входа, потому что, видя сейчас этого парня, который больше похож на промокшего пса, чем на человека, он не может сказать «нет». А следом парень заходит и дрожащими от холода руками вытаскивает из рюкзака маленькое полотно, отдаёт точно в руки хозяина квартиры. И Сукуна, блять, в ахуе. Пацан тут же разворачивается, открывает дверь, ступает одной ногой на площадку подъезда, второй не успевает — руку перехватывают. Сукуна тут же тянет Фушигуро назад. Нависает над ним, дверь на замок закрывает. Смотрит на него давяще, рук не отпуская. — Я сказал: «проходи», — тут же вздыхает, отпускает чужую атласную руку, зарывается своей в волосы. — ты настолько похож на облезлого пса, что на тебя тошно смотреть. Так что ты сначала переоденешься, высушишь волосы, выпьешь чай, а вот потом можешь валить, куда хочешь, пацан. Сукуна поднимает взгляд на скуластое лицо. Во взгляде чужом читает благодарность, читает стеснение, ожидание. И Рёмен тут же отводит взгляд, потому что боится. Впервые, блять, за всю жизнь боится. И боится он реакции 18-летнего парня. Потому что в его взгляде может виднеться забота. Смехотворно. Мегуми окидывает взглядом Сукуну. Понимает, что оторвал его от сна. Знает, что заявился на порог то ли слишком поздно, то ли слишком рано. Но ещё Мегуми осознает что-то более важное, что-то более нужное. Осознает, что этот сонный, уставший вид мужчины кажется ему несколько домашним, даже теплым. Фушигуро собирает в себе всю силу, чтобы вновь воплотиться в сталь, вновь показывать лишь «ничего» своим видом. Но когда рядом он, Сукуна, то получается это, мать его, куда хуже обычного. И это Мегуми злит. А ещё раздражает факт того, что об этих встречах, от которых падает что-то в груди, загорается с новой силой, он никому рассказать не может. Разве что Итадори, и то, не называя имён. Рёмен, наконец, вспоминает, что, вообще-то, ему отдали картину, которую он, вообще-то, и не заказывал. Вспоминает из-за собственного отведённого взгляда на костлявые руки. Рёмен переверчивает полотно. И видит Свою. Блять. Обнаженную. Спину. И написана она с таким трепетом, таким старанием. И все мазки аккуратные, влитые, и спина будто из мрамора высечена. Сукуна не верит. Не верит, что это его обнаженная спина. Не верит, что Фушигуро о ней вообще думал. Несмотря на все те взгляды, которыми, дыру в Сукуне можно было прожечь, если бы тот не был сам в преисподней рождён. Сукуна уже не скрывает своего взора полного нежности, полного непонятно каких, блять, чувств, но однозначно Сукуне не свойственных. И Сукуна тут же плавится, растворяется в необъятном чувстве. В груди его только что окончательно пророс Фушигуро Мегуми. Пустил свои корни, заменил все ребра ветками, весь скелет — стволом. И это уже не болезнь, это — диагноз. Молодец, Сукуна, удачи с этой неизлечимой болезнью жить. И Сукуна впервые рад тому, что его рвёт на сотню частей чем-то необъяснимым, чем-то до жути больным, но до той же жути приятным. Сукуне вообще впервые что-то посвящают. Впервые что-то дарят. И Сукуна тут же льнет к чужим холодным рукам, тут же зацеловывает костяшки, подушечки, касается губами с незнакомой ему осторожностью, лишь бы показать свою преданность, лишь бы все его тело, все его действия говорили только «спасибо». Мегуми от прикосновений чужих губ не ёжится, будто так и должно быть, будто зацеловывают его руки не в первый раз. Но в глазах небесных читается удивление. Потому что Сукуне эти нежности будто бы несвойственны, будто бы это что-то не его, инородное, чужое. И Мегуми не знает, как с этим инородным справляться, ведь никогда не сталкивался. Разве что утром после той ночи, разве что, когда на кухне он встретил готовящего завтрак Сукуну, а тот встретил его в спортивках и с голой спиной. И вот это очень в стиле Сукуны, а ещё колкие фразы, едкие споры, ядовитый взгляд, отравляющее нутро. И Фушигуро совсем не против, если у него не окажется иммунитета к ядам. Разве что, когда Мегуми окончательно крышу от этой спины снесло. Когда в груди что-то сжалось от вида такого Сукуны, от мыслей, что он такой только перед ним, перед Мегуми. — Спасибо, Мегуми, блять, спасибо. — голос Рёмена чуть звенит, обрывается местами. Он отрывается от чужих рук, вновь глядит на картину, затем — на бледное лицо. — Рад, что тебе понравилось, Сукуна. — встречает взгляд чужой, но в этом чужом взгляде, на самом дне радужки виднеется что-то родное, что-то уже знакомое. Что-то, о чем сейчас Мегуми точно думать не хочет. — я пройду? Рёмен отступает. Бормочет что-то вроде фен-в-ванной-я-принесу-тебе-туда-вещи и уходит. Встречают Мегуми на кухне уже налитый чай и все такой же сонный Сукуна. Рёмен надеется когда-нибудь привыкнуть к Мегуми в его вещах. Да как тут привыкнешь, когда Мегуми выглядит в его вещах так. Рёмен вообще удивляется, как в обычных спортивках и футболке можно выглядеть так божественно, настолько утонченно, до такой степени изящно. В такой степени походить на скульптуру, причём, на скульптуру самую совершенную. И если бы Сукуна в скульпторе разбирался, однозначно сделал бы пацану комплимент. Только вот он нихуя в искусстве не разбирается. Или все же немного, если считать Мегуми.