Умереть бы под его пальцами

Замок щёлкает слишком быстро, и разуваются пришедшие тоже слишком быстро. Сукуна хватает Мегуми за руку, ведёт уже в такую привычную для них спальню. И стоит Мегуми только дотронуться спиной до покрывала, как его тут же властно накрывает чужое тело. И Сукуна льнет к таким желанным губам Мегуми, впечатывается своими, свободной рукой давит на чужую острую челюсть — открывает себе путь поглубже. И пацан пропускает с готовностью, рефлекторно сплетает языки, вгрызается в губы Рёмена, так отчаянно, так голодно, так жадно. Тонкими руками надавливает на крепкую спину Сукуны, прижимает его ближе, к себе, в рёбра вдавливая, ответно проводит языком по чужому нёбу, по-хозяйски прохаживаясь по кромке зубов. И пацану жарко, слишком, невыносимо, ужасно жарко. Настолько, что мраком покрытые волосы начинают липнуть к мокрому лбу. И пацан не уверен от духоты ли в комнате, от этой чертовой водолазки с рубашкой ли. Или от Сукуны. Или от ужасно развязного Сукуны. От влажных горячих губ. От сбитого к хуям дыхания. От чужих крепкой хваткой сжатых пальцев у себя на шее, поглаживающих осторожно кадык. И пальцы не надавливают, лишь контролируют. И жар этот пацан уже не в силах вынести, и внизу живота ощутимо тянет куда-то вниз, по-видимому, в преисподнюю, вслед за Сукуной. И черти в глазах Фушигуро, радостно ликуя, с достоинством принимают приглашение. Мегуми обхватывает рукой рыже-розовый затылок, тянет назад, от себя. Потому что нужно ему нужно время, чтобы отдышаться, потому что дыхание сбито желанием, образованным внизу живота, настолько, что пацан вспоминает, как вообще нужно дышать, потому что Сукуна вцепляется в него настолько жадным, настолько опьянелым взглядом, что виски начинают стучать метрономом. Пацан наконец воздух вдыхает, прикрывая глаза, и на выдохе произносит: — Боже, дай свою футболку, мне ужасно жарко. — Что-то не очень момент ты подобрал для уверования в Бога, — язвительно щерится Сукуна, но после закатанных синих глаз с пацана встаёт и к шкафу подходит. Чёрная футболка летит точно в Мегуми, и тот ловит ее выставленной вверх рукой. Пацан привстает, начинает стягивать с себя рубашку с водолазкой, поднимает взгляд на Сукуну и… Блять. Ну да. Сукуна смотрит точно на полуоткрытый торс Фушигуро. И смотрит так неторопливо, так молчаливо, так пристально, так, что Мегуми плавится под этим взглядом. И все эти металлические стены, выстроенные между ним и Сукуной, тоже плавятся. И Мегуми понимает, что тонет. И Фушигуро вспоминает, не пил ли он чего-то, но нет, блять, не пил, Мегуми абсолютно трезв, и эта трезвость рушит абсолютно все логические цепочки, потому что под властными руками Сукуны пацан хочет расплавиться окончательно, хочет дотлеть под этими жадными губами. Мегуми не хочет думать скольких перецеловал Сукуна, сколько еще людей чувствовали то же давление, что и он сам, сколько губ тлели под напором Рёмена. Вместо этого в голову лезут ужасно бредовые, но настолько уместные мысли: а не заключил ли Рёмен контракт с Дьяволом; потому что иначе Мегуми не может поверить в то, насколько невыносимо желание раствориться под Сукуной, в то, что жажда заглянуть в эти полные танцующих чертей глаза настолько сильна. В то, что если преисподняя затягивает их двоих, то Мегуми, в общем-то и не против. Пацан стягивает водолазку окончательно, скидывая ее куда-то на другой край кровати, к валяющейся там же рубашке. И вся эта неряшливая манера идёт вразрез безапелляционно собранному Мегуми. Он пролезает в отглаженную футболку и пропадает под телом Сукуны. Сукуна шепчет что-то, что пацан разобрать не в силах. Сукуна целует острую скулу, челюсть, шею. Целует чуть зубами кожу пощипывая, не так сильно, чтобы оставить хоть какие-то следы–проблемы, но достаточно, чтобы Мегуми закатил глаза и в немом стоне приоткрыл рот. И эта реакция Сукуне жаром в сердце, в низ живота, в пах, и последнее он отчаянно старается игнорировать, потому что пока рано, пока своё желание Сукуна засунет туда же, откуда оно исходит — на хер. Дорожкой поцелуев Рёмен спускается все ниже, отодвигая с ключиц футболку,  зацепляясь за кость зубами, зализывая место укуса. А затем Сукуна принимает вторую попытку: крепкой тёплой рукой заползает под футболку. Сукуна замирает, лишь покорно взгляд на худое лицо вскидывает, вопрошая. Мегуми сбивчиво кивает. Сукуна отодвигает футболку ещё выше, оставляя ткань собираться лишь у ключиц. И Сукуна думает, нахуй вообще футболку надевать надо было, если он сейчас все равно приподнимает ее настолько, что нихуя она не закрывает. И тут же выдыхает: если пацану это важно, то пускай. Он тут же подаётся вперёд, губами касается бледной кожи на груди Мегуми, влажно языком обводит вставший сосок, чуть прикусывает, тут же зализывает, чем выбивает хриплый вздох откуда-то сверху. Пацан вжимается в чужие волосы, и на удивление Сукуны не оттягивает его от себя, нет, пацан тянет к себе, к груди. И Сукуна впервые в ахуе с пацана настолько, что не может вытащить из себя хоть что-то язвительно–ядовитое. Потому что от сбитых вздохов грудь приподнимается, потому что пацан вжимается так, что Сукуне порой нечем дышать, потому что пацан цепкими пальцами зарывается в затылок глубже, наматывая на них короткие пряди, запутывая, оттягивая. Губы Сукуны тянутся ниже, к выточенному из стали прессу, что от сбитого дыхания подрагивает. Он влажно, жарко целует, запоминает, где тело содрогается чуть сильнее, где Мегуми дышит через раз, где сам Сукуна, кажется, забывает как дышать вовсе. И тело у пацана самое совершенное, из мрамора аккуратно высеченное. И Сукуна сам не в силах себя от этой смеси стали и вольфрама отодрать. Рёмену хочется зализать, заклеймить, хочется спуститься ниже, целовать жарче, развязнее. И весь Рёмен сейчас больше походит на покорную псину. Но пусть так и будет. Если его хозяин Мегуми, то он готов побыть преданной шавкой. Он спускается ниже, все ещё кусачими поцелуями, все ещё следы влажно зацеловывая, все ещё слыша сбитое к чертям дыхание сверху, все ещё воспринимая это как самую лучшую награду. Сукуна цепляется зубами за пресс чуть сильнее, И выбивает из Мегуми стон. Хриплый, тихий, еле уловимый, такой, что сперва Сукуна решил, что ему определенно послышалось, что вся кровь явно прилила от головы к члену, вот ему и мерещится всякая хуйня–проекция его больного мозга. Но он поднимает взгляд, и видит закрывшегося рукой Мегуми, замечает приоткрытый рот, все ещё с трудом ловящий воздух. Сукуна, не отрывая ожидающего взгляда, грязно проводит языком там же — выбивает ещё один глухой стон. Прикусывает, зализывает — ещё один. И теперь ему точно не показалось, не померещилось. И вот теперь это явно наилучшая награда, это ебучее первое место, гран при, мать его, в списке самых охуенных стонов в мире. И Сукуна решает, что на сегодня пацану хватит — и ему самому тоже хватит, потому что ещё пару таких стонов, и самообладание Сукуны разобьётся к херам. Ебаная ирония. И хотя по существу Рёмен ничего особенного не сделал, пацан все равно ощутимо подрагивает. И Сукуна самодовольно скалится, думая о причинах этой дрожи. Он спускает футболку вниз, напоследок мягко целуя живот, и тянется к сухим губам, глухо шепча: — Мне кажется, твой отец ненавидит меня за то, что я отнимаю у него его мальчика. Ответа не следует. Только если не считать, что им служат закатанные сизые глаза, служит мягкий, слишком нежный поцелуй, инициатором которого становится именно Мегуми. И это лучше любого язвительно ответа, лучше ядовитого «мой отец даже не знает, кто ты», самодовольного «иди на хер». Сукуна ложится рядом, не отрывая застывшего на бледном лице взгляда, притягивает пацана к себе, чуть треплет по темной макушке, целует осторожно в прикрытый глаз, произносит как-то тихо и чуть грубо: — Ты обещал рассказать мне о Верне, пацан. И глаза сизые тут же расширяются, тут же заполняются до краев чем-то похожим на нежность, благодарность, на детскую нескрываемую радость. У Сукуны от этого взгляда вековые ледники в груди оттаивают, разливаются по рёбрам теплом и мягкостью. Так, что Сукуна уже не сопротивляется вовсе. Смирился с этой обжигающей теплотой внутри. И пацан принимается рассказывать, чуть сбивчиво, потому что дыхание ещё не восстановил, но быстро, возбужденно, заинтересованно. Сукуна не может утаить нежной улыбки, предательски набегающей от одного взгляда на сияющие голубые глаза. И с каждым словом, с каждым отблеском в глазах, с каждым вдохом, выдохом, он все больше тонет в нежности, в пацане этом чертовом тонет. Вязнет, и слушает, запутывается в трясине, и все ещё слушает, все ещё глазами алыми каждое подрагивание чужих губ ловит, на дно затягивается, и все равно слушает, слушает, слушает. Потому что если это интересно Мегуми — Сукуна выслушает. Потому что если это для пацана важно — Сукуна останется до конца. И Сукуна убить, вгрызться зубами, плоть когтями всковырять готов у всех, кто не спрашивал, не слушал Мегуми, кто игнорировал его ужасную заинтересованность искусством, кто не принимал в счёт, что пацан дышит этим чертовым искусством, что пацан сам — чертово Искусство. А потом пацан засыпает, вжимается цепкими руками в торс Сукуны, в этот раз так непривычно скрытый футболкой, дышит тёплом куда-то ему в грудь. И Сукуна не знает, что у пацана в жизни было, не представляет, почему он так отчаянно цепляется, почему так боится даже во сне отпустить, упустить. Он засыпает следом, пацана в объятиях сжимая, прижимаясь к нему так же крепко, так же боясь потерять.