Умереть бы под его пальцами

Мегуми вваливается в квартиру, бросая громкое «я дома», и тут же шагает в ванную — проверить себя на наличие чего-то, чего Сатору видеть не следует. А потом нервно сглатывает. Потому что в ответ тишина. Потому что в тишине Мегуми рядом с Сатору не находился, кажется, с момента усыновления, возможно, с первой их встречи. И потому, убедившись, что выглядит он сносно, Фушигуро отправляется прямиком на поиски Годжо. Искать долго не приходится: Сатору на кухне, с чашкой кофе, без молока. И страх окутывает нутро Мегуми с такой силой, что пережимает глотку, что сердце перестаёт стучать вовсе, что, кажется, сейчас клиническая смерть и бегом на скорой в реанимацию. А Сатору поднимает взгляд на сына, и во взгляде читается абсолютное ничего. И если раньше Мегуми ещё мог сомневаться, что что-то случилось, то теперь даже соврать себе не получается. Все слишком очевидно. Настолько очевидно, что ничерта непонятно. Мегуми начинает первым: — Что-то случилось? — и впервые собственный голос звучит настолько тихо, сдавленно, даже испуганно. Ответом служит опущенный взгляд. Ответом служат сжатые в тонкую полоску губы, сжатые на кружке пальцы. И взгляд ледяной–ледяной. Им бы глобальное потепление останавливать, им бы преисподнюю заморозить с легкостью, им жерло вулкана превратить в монолитную глыбу льда. Мегуми прокручивает все возможные варианты в голове, отчаянно пытаясь не думать, что Сатору мог как-то узнать, что он ночует не у Итадори дома. Да даже если бы узнал, то не стал смотреть вот так, не стал бы поджимать губы в строгую линию, не стал бы сглатывать нервно, сложно. А значит, дело в другом. И Фушигуро–хуевый–сын пытается понять в чем, в другом. Прокручивает все возможные даты, день рождения Сатору, свой, пса, и… Блять. Понимает. И судорожно вытаскивает из кармана телефон, не с первого раза его включая, проверяя число, и да. Блять, Да. Сегодня годовщина смерти. Смерти того, о ком Мегуми знает лишь по коротким, вырванным фактами, вытащенным из Сатору как раз в этот самый день, просто в разные года. Он мог пропустить любой день, мог забыть о дне рождении Сатору, своём, пса, да хоть кого, но не этот. Не единственный день в чертовом календаре, когда Сатору нуждается в присутствии Мегуми. Когда Годжо молчит, когда лишь смотрит в потолок, улыбаясь своей в ошмётки рвущей лицо улыбкой, когда говорит так мало. Когда каждое слово лишь о призрачном силуэте в сознании. И если бы за звание самого хуевого сына соревновались… Что ж, Мегуми бы ожидал гран-при. И Мегуми принимает ещё одну попытку: — Извини… Сатору смотрит в ответ своими прозрачными, обесцвеченными глазами–стеклышками. И эти стеклышки разрывают сердце Мегуми до кровавых обрубков. А потом Сатору вновь прячет глазки–стеклышки и натягивает свою маску вечно смеющегося паяца. И говорит бодро, слишком громко, слишком звучно: — Все в порядке, однажды мне все равно пришлось бы вырасти и провести этот день одному, — смеётся Годжо настолько фальшиво, что самого чуть подтрясывает, — Да уж, давно пора перестать делать из тебя ответственного взрослого, извини, из меня так себе родитель. Фушигуро сглатывает пепел, обжигающий язык и небо, чувствует как оставшиеся огоньки пламени касаются глотки, тухнут там, оставляя ожоги, что ещё долго будут о себе напоминать. А Сатору уже поднимается, уже выливает оставшийся кофе в раковину, уже опирается на столешницу. И вновь смотрит в потолок своими глазами–стеклышками. — Как сходил на выставку? С кем хоть ходил? — пытается в спокойствие Годжо, получается уже чуть лучше, но все ещё слишком хуево, чтобы Мегуми поверил. Фушигуро отворачивается, сглатывает, прикрывает глаза, потому что смотреть на Годжо сейчас и нагло врать ему попросту нет сил. — С Итадори. — Давно он забил рукава? Блять. Блять, блять, блять. Если до этого рушилось лишь тёплое, ещё стучащее мальчишечье сердце, то теперь обрушивается весь Фушигуро. Обваливается основательно, с горькой надписью «реставрации не подлежит». Врать Годжо сейчас — самая большая ошибка. А Мегуми ещё с начала дня основательно перед ним проебывается. — Извини, я… — пытается Мегуми, но получается определенно херово; голос подрагивает, приходится судорожно сглатывать в попытках его выравнять, поэтому Фушигуро пытается по-другому — в оборону, в наступление, — И где ты видел? — Тебя забрали на машине, тяжело было не заметить, — спокойно и коротко отвечает Сатору, заваливаясь на столешницу. — Ты у него ночуешь? — а затем поправляется, — Я не осуждать тебя пришёл, просто хочу быть уверен в твоей безопасности. Что-то внутри Мегуми рушится повторно. Окончательно. Вдребезги. Вина топит внутренности, волной забегает в легкие — больно, Мегуми с непривычки задыхается, пытается короткими вздохами вобрать хоть крупицы воздуха. — Да, у него. И ответ Годжо топит сильнее вины, сильнее любой волны заглатывает. — Хорошо, ты в следующий раз скажи, а то, я, если честно, безумно устал от лжи и молчания. Это никогда ни к чему хорошему не приводит, — мягкий голос звучит слишком с надрывом, слишком хрипло, даже сломано. Мегуми не знает наверняка, что пережил Годжо, что сделал тот Гето, что убило Сатору нутро, что вывернуло его наизнанку, по плечу хлопая да приговаривая: «удачи жить теперь вот так, вывернутым, с кишками наружу». Мегуми, может, и не хочет знать. Не тогда, когда видит такого Сатору. Сатору, отчаянно пытающегося собрать остатки разума и перетертого в крошки сердца во что-то хоть немного сносное. Хоть немного на человека похожее. И Мегуми больно, до скрученных внутренностей, до скрежета зубов, до сжатых в кулаки ладоней, до сдвинутых бровей и зеркально сжатых в тонкую линию губ. Больно. Но имеет ли он права на эту боль? Смеет ли хоть немного, когда Годжо больно гораздо сильнее, куда дольше, когда Годжо нагло врет единственный живой, дорогой ему человек, когда Годжо держится тряпичной куклой, когда весь Годжо — беспощадно обрубленная за ниточки марионетка. И Мегуми сглатывает боль, сглатывает себя и мысли, настраиваясь выдать за раз все, что сокрыто, что хранилось в груди веками и тысячелетиями, охранялось семью замками и трехголовым цербером впридачу. — Я не говорил, потому что не знал, как ты отреагируешь, потому что боялся, что ты осудишь, что я расстрою тебя, — говорит сбито, с ощутимым надрывом, со звоном в голосе. — Тут нет твоей вины, ты и так делаешь достаточно, даже слишком и ты… Останавливается. И ты самый лучший отец, — хочет сказать Мегуми. И я никогда не мечтал о чем-то большем, — хочет крикнуть Мегуми. И ты лучшее, что со мною случилось за всю гребанную жизнь, — хочет возразить, глядя на измученно бледное лицо Годжо. Но слов почему-то все равно не хватает, слов почему-то все ещё недостаточно. Настолько смехотворно мало, что Мегуми остаётся молчать. Мегуми, что в спорах был той ещё язвой, тем ещё всегда-находившим-слова-засранцем, не может выдавить из себя ни слова, ни малейшего звука. Он поднимает взгляд на Годжо, взгляд совсем темный, неморгающий, до ужаса остекленевший, до спазма в сердце виноватый. И тысячелетние ледники в глазах Сатору наконец оттаивают. И весь Сатору наконец оттаивает. В следующую же секунду раскрывает длинные руки, приглашая к себе. В любой другой момент абсолютно не тактильный Фушигуро бы отпрянул, отмахнулся, проворчал бы себе что-то под нос и ушёл бы в комнату. Но сейчас надломленное мальчишечье сердце позволяет себе признать свой скол, признать рубец, что вместо сердца слишком рано образовался, непозволительно рано для шестилетнего мальчишки без семьи, без единого знания, представления о ней. Острое лицо ложится на тяжело взмывающую грудь, слыша как чужое сердце пропускает пару-тройку ударов. И Мегуми задумывается, Всегда ли сердце Годжо бьется так? От того ли, что сломано, что починке не подлежит? От того ли, что Годжо приходится жить с этим неисправным сердцем бьющимся совсем не впопад, в разрез метрономному сердцу самого Фушигуро? Мегуми не знает. А в следующее мгновение его накрывают крепкие руки, тянут к себе ближе, обнимая так правильно, так необходимо, так нужно, так… По-отцовски. Последнюю часть Мегуми сглатывает, смаргивает. — Все в порядке, если ты запутался, то я всегда готов подставить своё отцовское плечо, — шепчет, усмехаясь, Сатору. — Я всегда выслушаю, Мегуми. И теперь это звучит чуть-чуть искреннее, совсем немного, но и этой честности мальчишке достаточно. Для разбитого вдребезги Сатору — достаточно. Мегуми даже спокойнее, даже чуть легче в этих объятиях находиться. И теперь тормоза скрывает окончательно, потому что да, Мегуми ужасно запутался, потому что жить с мыслью о том, что ты перманентно врешь всему окружению — ужасно тошно. От себя тошно. От осознания, что ложь — единственное, что тебе доступно, что позволено, больно. Мегуми устал. И если разговоры о его проблемах отвлекут мысли Сатору от призрака прошлого — он даже будет рад. — Да, я запутался. И в горле снова ком, снова лезвие поперёк глотки. А Сатору вновь осторожно, слишком аккуратно лезвия вытаскивает, ласково раны обрабатывает, дуя на все ссадины, заживляя. — Тогда давай распутываться. Что случилось? — почти шепчет Сатору, все ещё рук со спины Мегуми не убирая, он держит их достаточно крепко, чтобы мальчишка почувствовал поддержу, и достаточно слабо, чтобы тот всегда смог из хватки без труда выскользнуть. Предоставлять Мегуми выбор — меньшее, что может сделать Годжо. И мальчишка начинает, сбито, глухо, с надрывом в голосе, с путаницей в мыслях: — Все слишком быстро произошло, мы познакомились, когда он у меня картину заказывал. Да даже проблема не в этом, — перебивает себя Мегуми, говоря куда-то в стену позади Годжо, и говорить вот так, на него не глядя, оказывается куда проще. — Проблема в том, что это старший брат Юджи, а я даже не знаю как ему сказать об этом… — замолкает, — Это ведь предательство? Ну, они же не общаются сколько, шесть, семь лет? Сатору смотрит в темную макушку с долей испуга, потому что он ожидал любого человека, но не старшего брата Итадори, которого запомнил по скандалам в той маленькой семье. И запомнил определенно не лучшие черты, да и весь Рёмен Сукуна — определенно не лучшие черты. Но с этим Сатору разберётся потом. Единственное, что его волнует сейчас — тихий, насквозь пропитанный виной голос Мегуми. Правая ладонь Годжо перемещается на чёрный загривок, осторожно поглаживая. Говоря: «я здесь». Шепча: «я всегда рядом, даже если ты облажался». — Почему предательство? — спрашивает Сатору тихо-тихо, совсем неслышно, и не дожидаясь ответа на первый вопрос, задаёт второй. — Вы с ним, с братом Юджи, встречаетесь? Сатору чувствует, как напрягается Мегуми, как по струнке все тело вытягивает, как сглатывает нервно, переставая дышать. Ох. Сатору уже знает ответ на свой вопрос. И единственное, о чем думает Сатору: «я надеялся, что из них двоих это будет Итадори». Но жизнь оказывается той ещё сукой, Годжо это знает, всегда знал. А ещё знает, что сердце тоже бывает упрямой сукой и не спрашивает кого впускать. Поэтому Сатору выдыхает и добавляет: — Мне все равно, что это парень, Мегуми. Всегда и на все плевать, пока ты счастлив. А в следующее мгновение Сатору чувствует на своей спине ответную хватку, резкую, даже дёрганную, но на это Годжо лишь бесшумно хмыкает — слишком уж в стиле его ребёнка. — Даже если вы встречаетесь, ты все ещё можешь сказать Итадори об этом, если хочешь, конечно. Это же Юджи, он поймёт. Тебе необязательно устраивать торжественное воссоединение братьев…. — Он нужен Юджи, в этом проблема. Юджи молчит, конечно молчит, но ты бы видел, как он смотрит на их детские фотографии… — Мегуми вздыхает — пытается собрать воздух и себя самого собрать тоже пытается. — У меня ощущение, что я отбираю у него то, что нужно ему, а не мне. Ох. Теперь валится уже что-то внутри Сатору, что-то меняет местами небо с землей, заставляет жить в этом мире перевертыше. Потому что Мегуми, которому с детства ничего не нужно, которому и семья — «не нужно», развлечения — «не нужно», который отмахивается от всех денег и подарков, который носится по подработкам с младших лет, оказывается, «не нужно» не только от Сатору, нет. Мегуми от всего мира «не нужно». Ох… — Ты хороший друг, Мегуми, — говорит Годжо все так же тихо, и прежде, чем его несносный ребёнок, попытается сказанному перечить, продолжает. — Ты бы не был хорошим другом, если бы не задумывался об этом. Мегуми лишь кротко кивает, тут же выползая из некрепкой хватки Годжо и усаживаясь на стул. Сатору соврёт, если скажет, что что-то внутри не упало бесследно, не обратило все нутро холодом, вековой глыбой льда, после того, как Мегуми из объятий ушёл. Что ж, видимо Сатору израсходовал лимит тактильности Мегуми на последующее тысячелетие. В голове Сатору слишком много, настолько много, после вываленной на него информацией, что он уже начинает в ней путаться, вязнуть, как в чертовой трясине, но наружу его вытягивает отточенный, резкий голос. — Мы с ним не спим. И Сатору впечатывается взглядом в безапелляционно серьёзного Мегуми, следит за чуть подрагивающими губами и руками, что очень стараются себя контролировать. Сатору больше сдерживаться не может — издаёт смешок громкий, но все ещё мягкий. И Мегуми под звуком успокаивается, совсем перестаёт подрагивать, даже плечи строгие чуть-чуть расслабляет. — Буду знать, — сквозь несошедшую улыбку проговаривает Годжо. И вдруг понимает, вдруг осознает, что впервые, за все эти чертовы годы впервые, искренне улыбается в этот день. Вина скручивает что-то под рёбрами, стараясь добраться до чуть ровнее бьющегося сердца, потому что нельзя, нельзя допустить хоть краешка поднятой вверх губы, только не сегодня. И Сатору тут же себя одёргивает. Сугуру был бы рад. Сугуру тоже бы улыбнулся узнав, что Сатору наконец-то честно научился улыбаться в этот день Сугуру бы посмеялся с того, что заставило Сатору рассмеяться, с того, кто позволил Сатору забыться. Его ребёнок. И от этого «его» в сердце приятно щемит, теплом по груди равномерно распределяется. Потому что этот несносный, ужасно резкий, апатичный и скрытный ребёнок заставил его забыть о кошмаре, что утаскивал за собой, под землю, столько лет. И Сатору смеется ещё раз, и ещё, все ещё держа себя на грани истерики, все ещё стараясь это мало–мальски контролировать. — Я не перестану от этого пускать тебя к нему ночевать. Есть у вас секс или нет, это, если честно, не совсем то, о чем мне хочется думать, — с легкой усмешкой говорит Годжо, пытаясь облегчить ношу на плечах мальчишки, что только что признался отцу в своём состоянии, в чувствах. И в этом признании было слишком много, чрезмерно много для Мегуми с его сокрытием всех чувств на семь замков, «ищите в зайце, что в утке» — если быть совсем точным. Мегуми заметно от слов расслабляется, и все эти бетонные стены между ними потихоньку разрушаются, обваливаются под слишком осторожным Годжо, под непривычно доверчивым Фушигуро. А затем Сатору глухо, почти бархатно произносит: — Тебе стоит сказать Юджи, иначе ложь и молчание однажды сожрут тебя с потрохами. Возможно, он взбесится или расплачется, но его старший братец — это твой выбор, Мегуми, так что ему, как лучшему другу моего слишком взрослого ребёнка, остаётся только принять этот выбор. Может, не сразу, но со всем можно свыкнуться. И услышать как Юджи злится наяву куда лучше, чем слышать это только у себя в голове, а видеть перед собой ничего не подозревающего друга. Мегуми молчит, лишь челюсть сильнее стискивая и вжимаясь длинными пальцами в острые коленки. Юджи определенно заслуживает знать правду, как никто другой заслуживает. Но увидеть испуганное лицо Итадори, услышать сбитый вздох, рассмотреть в его взволнованных глазах намёк на предательство, уловить пульсирующую в них боль, все ещё слишком жутко. Невыносимо страшно. Так, что одна лишь мысль об этом петлю на шее уже затягивает. И если Юджи после этого уберёт ебучую табуретку Мегуми из-под ног, то Фушигуро совсем не против. Он не в праве просить ее не трогать, не в праве молить снять эту петлю с красной, полосатой шеи. А потом Фушигуро вздыхает как-то слишком тяжело и несобранно, и произносит: — Спасибо. И от этой благодарности у Годжо скребется что-то в груди, за рёбра цепляясь, оставляет за собой лишь ошмётки, хотя, казалось бы, там, внутри Сатору, уже и рвать–то нечего. Давно уже ничего не осталось. Наверное, сегодня Сатору исчерпал и лимит признаний от Мегуми на ближайшие лет пять–десять. Но он и не против. И пока глазки–льдинки Мегуми потихоньку оттаивают, доверяя с каждым годом чуть–чуть больше, Сатору совсем не против подождать ещё век–два. Может, он наконец почувствует себя хорошим отцом. Может, хоть чем-то отдаленно на отца похожим. А может через две–три тысячи лет наконец узнает, что Мегуми другой отец никогда и не нужен был. Что для Мегуми Сатору — большее, чем он когда-либо мог просить.